Catena

Неугомонные.

На миллиарды световых лет вокруг лишь я одна могу похвастаться этой злосчастной удачей. Могла ли я вообразить себе это давным-давно, когда меня бросало в жар от бесноватых, хохочущих вулканов, когда небо было черно-алым, а магма внутри взрывалась болью? И не было ничего, кроме дыма и огня, и тяжелые плиты сталкивались друг с другом, будто споря, которая принесет больше разрушений; но на месте этих столкновений вырастали горные кряжи, вырастали лишь затем, чтобы много позже их источили ветры.

Это была преджизненная агония.

Начало конца было положено в безоблачный, бесчувственный день, когда по поверхности теплого озера прошла рябь, и в следующее мгновение мелкое существо, боязливо озираясь, выбралось на прогретый солнцем камень. Позже за ним устремились другие.

Они набирались сил, вырастали, и скоро уже срывали листья с самых высоких деревьев. А потом одно вцепилось в глотку другому. Алым брызнуло на пыльную поверхность.

Что-то громыхнуло в недрах якобы спящей горы. Громыхнуло бы сильнее; забудься я дольше ледяным сном на лишнюю тысячу лет; окажись каменный обломок, врезавшийся в мою поверхность, лишь немного больше – и жизнь исчезла бы, и был бы вечер, и было бы утро – день нулевой.

Но вы не исчезли. Принимали все более разнообразные, все более причудливые формы, множились, проживали жизни невыносимо короткие – и цеплялись за них, и искали простые сокровища в земле. Пока однажды один из вас не посмотрел зачем-то вверх – туда, где в темени мерцали россыпи чужих миров.

Рождение разума. И я – его колыбель.

Теперь вы стали моей частью, весомой и неотъемлемой. Вы меняетесь сами, меняете все, что видите вокруг, что-то создаете – но гораздо чаще разрушаете. Однажды вы оставите меня в покое – но тогда и я сама забудусь мертвым сном. Вам уже тесно; вам на мне скучно; вам всего мало. Мало выйти из моря и построить города – и кто-то из вас устремляется в небо.

На высоте ста километров от поверхности мои владения заканчиваются.

Там тихо.

Там пусто.

Там смерть…

Ты не осознаешь этого.

Взгляни на меня. Запомни такой, какой я кажусь оттуда – сияющим голубым миром, в котором пока еще теплится эта разумная, опасная жизнь.

Чем выше поднимаешься, тем прекраснее кажется место, которое ты покинул. И оно невыносимо красиво, если ты покидаешь его навсегда.

Я чувствую каждого, но тебя – уже нет.

Теперь ты сам по себе.

Не береги себя. Не поможет.

Прощай, дитя мое.

Часть 2. Селена Прекрасная

Выродки. Мало вам своего мира. Теперь и до меня добрались.

Возникли из ниоткуда, вздымая клубы пыли, которая лежала здесь недвижно еще тогда, когда не родился ваш первый предок. Водрузили флаг на ближайшем холме и в тот же момент объявили меня своей собственностью. И уже смело запрыгали по поверхности, шутя о значимости первых своих шагов.

Не так уж вы были и неправы: каждый такой шаг действительно был огромным рывком.

В бездну.

Я знала, что вы вернетесь. Знала, что эти роверы бороздят мою поверхность не просто так, как бы невинно не выглядели их осторожные вылазки в мои горы.

Прошло время – для вас годы, для меня пустяк, – и вот вы снова здесь, вгрызаетесь в меня, методично и упорно. Проклятые кладоискатели. Бур входит в породу на метр – и это во много раз хуже, чем внезапный удар метеорита. Нет, эти летучие камни не выводят меня из равновесия. Так уж получилось, что мне нечем их остановить – а им некуда больше падать; виноватых нет.

Вы же действуете иначе – целенаправленно и спокойно. Вы прилетели сюда грабить. Свою планету вы вот-вот истощите – но вам хочется жить дальше, идти вперед, оставляя за спиной мили выжженных земель. Добыча материалов сегодня – и завтра, в котором на мне вырастают ваши многочисленные постройки.

Кто-то из вас догадался, что эти города должны расти не ввысь, а в глубину.

Рвануть в небо, чтобы потом уйти под землю – чем не ирония?

Жизнь так хрупка. Чувствуешь? Тебе здесь не место.

Ты воплощаешь собой нестабильность, кратковременность, бренность. Привносишь в мой черно-серый монохром визгливые нотки алого. Так уходит жизнь, оставляя за собой привкус железа. И не спасут ни искусственный сон, ни стены бункера, ни призрачная надежда на возвращение.

Скоро моя темная половина станет твоей могилой. А брошенный мир твой даже не виден с этой стороны.

Кратеры на мне будут множиться и множиться. Не уродуя – украшая.

А тебе осталась лишь пара морщин.

Человек, ты для меня – чужеродность. Но караешь ты себя сам. А я просто стираю тебя из своей истории.

И снова вечер, и снова утро. День одна тысяча девяносто пятый.

Часть 3. Пловец безвоздушного океана

А ты все-таки выбрался. Оставил столько копий себя на враждебном спутнике планеты, которую сам видел только на фотографиях.

Я не враждебен. Мне все равно.

Зарождение жизни, вспышка сверхновой, столкновение двух небесных тел – все это случайности, многократно помноженные на другие случайности. Игра вероятностей – не более и не менее того.

Крошечный шаттл летит по тщательно рассчитанной траектории. В этом шаттле нет иллюминаторов. Нет связи. Никто не знает, живой ты или мертвец.

Значит, ты волен быть и тем, и другим одновременно.

72 часа в пути. 72 часа абсолютного одиночества. Запомни их – единственный временной отрезок в твоей искусственной жизни, когда ты один.

И все-таки треть его уходит на сон.

Все в тебе позаимствовано, все скопировано, до последней молекулы. Даже сновидения – и те не принадлежат тебе.

Сон – модель смерти.

А вокруг – вакуум. Нет ничего пугающего в темноте, если она пуста. Но есть и темнота другого рода – та, в которой замечаешь движение; кто-то шевелится там, подступает ближе всего на мгновение, чтобы ты успел узнать свое же лицо; и этот второй ты уже уходит все глубже и глубже во мрак; и ты остаешься один – крохотный живой организм в абсолютно черном теле вселенной.

Пробуждение от кошмара сродни рождению – оба события сопровождаются криком.

Когда ты откроешь люк, снаружи будет Земля.

Самое сложное – впереди.

Была ночь, но теперь будет утро.

День первый.