Покой жителей Верно

Отшельник

Чем ближе они подходили к перекрёстку, тем более беспокойным выглядел Ингмар. Он озирался, пыхтел, присматривался, и наконец, поравнялся с Алиёй:

– Раньше от столба можно было пройти в любую часть Острова. Остров с тех пор изменился. Может у вас на Рыбацком берегу знают, как теперь лучше пройти во взгорья.

– К Отшельнику быстрее всего приведёт старая дорога.

– Но старая дорога ушла… придётся обходить.

– Обойти можно. Либо через Трактир, либо лесами. Это если кто лёгких путей не ищет. А мы как я понимаю, спешим…

– Спешим.

– Старая дорога ушла не так далеко. Пройти по ней можно. Погода держится сухая, днём может даже будет и жарковато… Успеем засветло. В такое время тропа хороша. Будет, и ногам удобно, и голове не жарко, и глаза на красоте отдохнут.

Той мельком улыбнулся, коротко глянув на Алию. Ингмар полюбопытствовал:

– Какого же рода нас ожидает красота? Иным приятны бурлящие потоки, гудящее на ветру пламя, молнии, раскалывающие пополам каменные монолиты…

– Тамошняя красота приятна будет любому усталому путнику в долгом, трудном пути к неизвестному, – пояснила Алия, смеясь.

Солнце светило не по-осеннему ярко. Перекрёстка достигли в самую жару. Здесь всё было неизменно. Дороги услужливо распластались в ненужных направлениях, замшелый дорожный столб полный зашифрованных временем сообщений всё так же терпеливо ожидал их. Они подошли к заросшей кустарником кромке обрыва, из-за кустов торчали лишь верхушки огромных деревьев. Ингмар достал очки, ему не терпелось убедиться, что тропа к Горе на месте. Алия уверяла, что тропу можно обнаружить, только войдя в густые заросли у подножия столба, на самой кромке обрыва:

– В сырую погоду здесь не пройти, но сейчас сэкономим уйму времени!

Алия с радостным возгласом метнулась в заросли и исчезла. Ингмар и Той уже готовы были услышать треск ветвей и возглас падающей Алии, но слышали лишь её удаляющийся смех. Ингмар, возмущённый тем, что какой-то куст морочит ему голову, бросился вслед за Алиёй. Ошарашенный Той нервно посмеивался, глядя на торчащие верхушки исполинских деревьев и гадая о глубине оврага. С нечленораздельным воплем и расставив руки, Той последовал общему примеру. Продравшись через кусты, Той порадовался тому, что сейчас ещё не поздний вечер. Он с трудом удержал равновесие – узенькая тропка едва держалась меж двух крутых, почти лишённых растительности склонов.

– Ого! – вырвалось у Тоя.

– Да, ночью здесь делать нечего, – нахмурившись, констатировал Ингмар.

Некоторое время они стояли и осматривались. Той сравнивал глубину левой и правой расщелины, разглядывал потрескавшуюся поверхность узенькой суглинистой тропки, носком ботинка сбивал высохшие пласты глины в обрыв. Той качал головой и улыбался. Тем временем, Ингмар успел сделать кое-какие пометки на карте, глотнуть из фляги, почесать ногу и сделать ещё один глоток.

Они шли в тени деревьев. На тропе и склонах играли в свои тихие игры солнечные лучи. Огромные клёны распростёрли над идущими ветви-руки, заботливо укрывая путников от жаркого солнца и лишних глаз. С каждым шагом пышные кроны всё больше наполнялись щебетом птиц. Той тихонько бормотал себе под нос:

{Лес рук

и море птиц…}

Некоторое время шли молча. Присматривались, прислушивались. Вскоре Алия начала тихонько подпевать птицам. Птицы сначала притихли, а затем стали ей отвечать. Вскоре и Той нашёл, что добавить. А Ингмар выудил из недр своей сумки затейливо сработанную кленовую флейту с причудливым раструбом и множеством инородных вкраплений в корпусе.

Русла оврагов наполнились музыкой. Её потоки мерно, беспрерывно гудели нескончаемой чередой Слов.

Шли долго, пока не почувствовали сырость. Склоны стали пологими, и вскоре тропа привела их к тихим заводям болот. Звуки стали вязнуть в густеющем тумане и камышовых зарослях. Пение птиц сменилось кваканьем и стрёкотом. Теперь путники снова шли молча.

Вот Алия остановилась у самой кромки воды и усердно зашерудила длинной узловатой палкой в камышах. Той и Ингмар с любопытством ожидали очередного сюрприза. Наконец ей удалось подцепить низенькую плоскодонку. Ингмар взирал на утлое судёнышко с явным сомнением.

– Проплыть придётся всего локтей двадцать, – утешила его Алия. – Тут можно и пешком, да не хочется ноги мочить.

Путники осторожно забрались внутрь, и Алия повела лодку, отталкиваясь от дна всё той же палкой. Судя по погружению палки, здесь было совсем неглубоко. Проплыв «локтей двадцать», Алия быстро нашла в камыше продолжение тропы. Той и Ингмар, до этого редко встречались с лодками. Им не терпелось выбраться на сушу. Поэтому, едва лодка коснулась берега, они разом вскочили – лодка качнулась, Той заплясал на корме, а Ингмар наступил на лямку своей сумки и упал на дно лодки, прямо под ноги Алие. Алия, ни как не ожидала такого «манёвра», и с возгласом крайнего удивления свалилась в мутную болотную жижу. «Прекрасная принцесса» тут же вынырнула из воды, обернувшись «зелёным чудовищем». «Чудовище», едва отплевавшись, принялось дико хохотать. Той и Ингмар, так и не успев ничем ей помочь, теперь ногами к верху болтались в лодке, не в силах из неё выбраться от судорог смеха. Снимая с себя клочья импровизированного парика и бижутерии, Алия бросала их, то в воду, то в своих компаньонов. Лодку со смеющимися уже начало относить от берега, когда пассажиры наконец спохватились. Хватаясь за камыши руками, они кое-как подтянули лодку к берегу и, всё ещё опьянённые смехом, с трудом вылезли на сушу на четвереньках.

Начинало темнеть. Той с Ингмаром ещё периодически сотрясались от смеха, а «мокрое чудовище» тряслось теперь исключительно от холода. Самое время было сделать привал. Они сошли с тропы, ведущей вдоль болот, и взбежали на густо заросший пологий склон.

Вскоре все трое сидели у костра, и пили горячий чай с сушёными яблоками. В безопасной близости к костру, на осиновой ветви висела одежда Алии, а сама Алия сидела, укутавшись в одеяло и протянув босые ноги к огню.

– Только умалишённые купаются в это время года, – ворчала Алия. – Да, опасно с вами связываться! Шла бы одна – мешались бы мне под ногами только камни, да старые корневища, – её всё ещё потряхивало. Но даже сейчас голос Алии звучал мелодично, будто каждое её слово принадлежит какой-нибудь всеми забытой песне.

Ингмар впал в задумчивость, граничащую со сном. Той вроде бы хотел что-то спросить у Алии, но никак не мог определиться, что ему хочется знать. Перебрав в голове всё сколько-нибудь значительное и актуальное, он понял, что ему просто нравится её голос. Так и не решив, что спросить, Той сам начал рассказывать ей, про Верно, про свой дом, про их с Ингмаром важное дело, которое теперь и её тоже… Она слушала, уточняла, переспрашивала, и когда он иссяк, сказала:

– Потом, после того как мы увидим Переправу, Пещеры и Арфу, я хочу увидеть Верно.

Во сне этой ночью Той видел Переправу, Верно и кое-что ещё…

***

Разбуженные утренней прохладой, путники быстро развели костёр, согрелись и позавтракали. Посидели немного с чаем, пока прогорали дрова.

Уже совсем рассвело, дрова стали углем, а огонь – дымом. Когда тлеющие угли начали «седеть», путешественники молча переглянулись и поднялись в дорогу.

Дорога была хороша. Сухая и твёрдая, она огибала обросшие жухлой травой и путаным кустарником холмы. Подъёмы и спуски были не слишком круты. Местами дорогу затеняли деревья. Было приятно глазеть по сторонам и гадать, куда их заведёт эта прыткая, вертлявая тропка.

Путь предстоял неблизкий. Но погода и качество тропы позволяли идти быстро. По слухам Отшельник должен был обитать на одном из зелёных холмов, почти у самого разлома. Видимо, где-то поблизости от его жилища должна быть и сама Переправа. Ингмар бывал когда-то в тех краях, но никто из компаньонов никогда не видел, ни самого Отшельника, ни даже его жилища. Хотелось успеть дотемна, чтобы не блудить потом впотьмах, в поисках неприметной хижины. Поэтому днём привал был совсем короткий – только сушёная рыба и вода, без костра, без чая, как-то даже, почти без разговоров.

Шли быстро. Было совсем не так жарко, как вчера. Наоборот – погода теперь была вполне осенняя, с холодным ветром и тучами. Разве что без дождя. Остатки запасённой воды путники понемногу допили (сказывалась сушёная рыба на обед). Стало так пасмурно, что идущим трудно было понять – далеко ли до вечера. Мысли их сосредоточенные до того исключительно на цели путешествия, начинали разбредаться по таким мелким, земным вопросам, как водопой, ужин и ночлег. Тем не менее, они упрямо одолевали дорогу, поворот за поворотом, аккуратно следуя указаниям на карте.

Мысли их шли своим чередом, а ноги вдруг привели к какому-то приметному месту. Вечернее солнце заглянуло под пелену туч и осветило вытоптанную жёлтую макушку холма, обрамленную космами густой травы. На вершине пристроилась односкатная хибарка. Всё это делало холм похожим на голову лысеющего великана, напялившего на свою огромную лысину маленькую несуразную фуражку. Путники застыли в оцепенении. Это была важная встреча. Отшельник – сверстник тех событий, ему многое известно, он в совершенстве владеет Быстрой речью и должен знать, как переправиться на ту сторону Разлома. А ещё, по слухам, характер у него весьма скверный…

Друзья поднялись на холм. Шагах в десяти от хижины они остановились и прислушались. Той громко поздоровался… Строение не выглядело жилым, и больше напоминало на скоро скроенный наблюдательный пункт или очень обстоятельную сторожку, либо давно заброшенную и полуразрушенную квазилабораторию. Дверь странного жилища была распахнута и зацеплена крючком за стену. Неподалёку еле-еле дымило остывающее кострище. Изнутри слышалось нечто невнятное. То ли тихое бормотание, то ли шорох, то ли бульканье.

Той вошёл первым и сразу остановился. Что-то здесь было не так… Взгляд Тоя «споткнулся» о крадущуюся по столу кошку. Она, замерев, смотрела на попугая в деревянной клетке. А попугай постоянно говорил что-то неразборчивое, как если бы беззубая старушка бормотала зубной заговор. Кошка не двигалась. Казалось, попугай её гипнотизировал. И сам Той замер, будто тоже попал под некое «влияние». Кошка всё ещё не двигалась, и даже производила впечатление какой-то… неживой.

Наконец, Той понял: кошка – чучело, а попугай – косноязычный болтун, пытающийся ещё и совмещать своё выступление с хрустящим ужином из зёрен и орехов.

Той почувствовал себя уставшим и встряхнул головой.

Всё ещё стоявшие снаружи Ингмар и Алия, уже вопрошали с нетерпением:

– Ну что там?

Ингмар осторожно окунул голову в полумрак и нахмурился, в ожидании пока глаза привыкнут к темноте… И вот уже все трое теснились в хижине, плотно заставленной интересными предметами, замысловатыми конструкциями и откровенным хламом. На столе, рядом с чучелом стояла чашка с холодным чаем, а на чашке сухарь. Ингмар, задел стол, и сухарь упал в чай. В этот момент снаружи послышалось… вроде бы пение. Непрошеные гости замерли и прислушались – скрипучий голос, не торопясь и с удовольствием напевал какую-то нелепость:

{…я правды не скажу ни р-а-а-зу

коль спросит кто – совру я сразу!}

Они ожидали… молча и недвижно. Всё это стало походить на какую-то шутовскую засаду. Тою стало неловко, и он поторопился обнаружить себя до того, как хозяин сам обнаружит непрошеных гостей в своём доме:

– Хорошего дня.

Старикашка в широкополой шляпе застыл на месте и тряхнул головой, решив видимо, что ему послышалось. Шляпа на его голове немного покосилась. Той вышел на порог хижины. Старикашка некоторое время смотрел на него как на морок. Потом поправил шляпу, махнул рукой и пошёл от хижины прочь.

– Мы по важному делу…, – гости надеялись всё-таки убедить хозяина в своём существовании.

Теперь старикашка начал озираться так, будто ищет чем кинуть в своих гостей. Видимо не найдя ничего подходящего он вновь направился к хижине бормоча себе под нос что-то нехорошее. Старый ворчун подходил всё ближе, и вот уже можно было кое-что разобрать:

– Зря вы пришли. Ничего тут кроме меня нет! Ах, вы по делу? Обычная уловка… Какие могут у вас быть дела? «Она шляпу потеряла, на ветру, летом, да и то прошлым». Знаю я ваши интересы – «что там за тем леском» – вот весь ваш научный интерес! Да вы если б в упор столкнулись с по-настоящему интересным, так ни черта бы не поняли. Так нет же, надо оно вам. Это вам-то! Зачем? А-а-а, небось мир хотят спасти… Нет от вас спасу этому несчастному миру! Зачем он вам, этот мир? Чтоб порядочным людям голову морочить? Видите ли «другого мира у вас нет». У меня, к сожалению, тоже. Ох, хорошо, что мне-то уж недолго осталось. Беспокоят меня такие-вот всё чаще, – тут хозяин обнаружил чашку с утонувшим сухарём. – Ну вот, началось! А сейчас, чем дальше, тем хуже будет. С мысли старика сбили. Покоя не дали. Сейчас обругаете. Потом побьёте. Устроите здесь бардак. И будете жилище моё разрушать в поисках каких-нибудь улик подтверждающих, то ли мою вину в чём-то, то ли мою, якобы особую осведомлённость в купе с преступной скрытностью. Не хочу я на всё это смотреть! По всему я вижу – самое время мне пойти на рыбалку, – старик таким быстрым и точным движением выхватил откуда-то снасти, что друзья отпрянули, будто в его руках некое изощрённое оружие для борьбы с непрошеными гостями. Он так резво применил свой манёвр, что гостям только и оставалось, оторопев наблюдать, как старик удаляется. Ингмар машинально пробормотал ему вслед:

– Но ведь будет дождь…

И тут же полил дождь. Причём не такой, «для хорошего клёва», а такой, что все тропы скоро станут ручьями. И в них можно будет не только мочить и пачкать обувь, а ещё поскользнуться, упасть, потерять в грязи ботинок, а вытаскивая его, уронить шляпу. Тогда, с досады оставишь шляпу плыть в «тропе-ручье», несколько шагов спустя бросишь отсыревшие снасти, а на следующем шаге опять соскочит ботинок. Второй ботинок уже сбросишь сам, как бы пиная что-то невидимое – быть может, унылый обоз своей жизни, вязнущий в грязи, едущий невыносимо медленно… и не туда…

Старик обернулся, но назад не пошёл:

– И с дождём уже сговорились!? – он сделал два больших шага перпендикулярно тропе и оказался в спрятанной меж кустов беседке. Изящная и уютная беседка была крайне миниатюрна – явно рассчитана только на одного человека.

Той не стал ждать перемены погоды, либо настроения хозяина, и бодро направился к беседке. За ним потянулись и Алия с Ингмаром.

Некоторое время они молча мокли, разглядывая искусную резьбу на беседке и морщинистое лицо её обитателя. И цвет лица и одежда старика приходились в тон беседке. И от того неподвижный хозяин, сам выглядел сейчас, как изваяние искусного резчика. Той начал было:

– Можно ли у вас узнать…, – но все «лекции» Ингмара сейчас смешались у него в голове и он не смог сформулировать вопрос.

Ингмар тронул одну из своих «железяк» и констатировал:

– Дождь, здесь часа на два.

Отшельник почти улыбнулся, и кажется, даже с некоторым любопытством коротко глянул на сумку Ингмара:

– На счёт дождя-то мне ясно…

– Ну а мы здесь, уж извините, вынуждены будем задержаться, так сказать, до выяснения прочего, – развёл руками Ингмар.

– Пришли морочить мне голову, – вновь запричитал Отшельник, кивая и щурясь. – Есть-таки в здешних краях одна не пустая голова. Так и неймётся всем! Придут. Глупостями своими лишат меня покоя. Потом ещё выдумают какую-то нелепую идею, и следуя ей, разнесут вконец моё без того ветхое жилище. Всё это под видом устройства уже некой лаборатории! То ли в целях изучения этого якобы чем-то особенного места, то ли для изучения уже меня самого! И пока я не сбегу из дома, на время, чтобы переждать эту напасть, они не уймутся. Вернувшись потом, долго я буду искать в осквернённом своём жилище нужные вещи, спотыкаясь о ненужные, забытые этими псевдоучёными, квазигероями и романтиками, ни черта не смыслящими в поэзии…

Вот уже некоторое время Отшельник молчал. И его гости поняли, что сейчас самое время представиться и рассказать о своём деле. Мокрые и смущённые они что-то сбивчиво мямлили, комкали фразы и шелестели бумагами. Отшельник неподвижно восседал, поглядывая, то куда-то в сторону реки, то на паука, старательно украшавшего беседку серебристым тюлем. Глаза старика избегали возможности сопоставить речи гостей с их мокрыми бумагами, которыми они так упорно трясли у него перед носом. Но говорящие продолжали, всё более вдохновенно. Они верили, что услышав, чего касается дело, хозяин перестанет их игнорировать, поймёт, что только для того и торчал он тут столько лет в своём странном неудобном жилище (ведь и таковое оно, именно потому, что изначально жилищем-то и не было). Вот блеснут они своей осведомлённостью о делах прошлых, напомнят ему его же собственные слова, «сказанные хоть и давно, но в незабываемых обстоятельствах», и тогда уж он непременно разрыдается и признает в них тех самых, завещанных некогда героев по призванию, учёных в высшем смысле, творцов будущего и спасителей настоящего! Однако тогда на Маяке никому не пришло в голову – записать те заветные слова на бумаге…

Той стоял, открыв рот, и безуспешно силился вспомнить верные слова. В итоге, совсем растерявшийся Той, вдруг сымпровизировал Слово:

{Не весь

не здесь

не сам

не свой

нашёл чужой

кем-то потерянный покой…}

Второе Слово, перебив Тоя, пропел сам Отшельник:

{…в пустых словах

сам по себе

из ничего

завёлся смысл

как мыши в погребах}

Старик нахмурился, прищурился… и улыбнулся:

– Давненько не слыхивал Быстрой речи, – он ещё раз окинул быстрым взглядом «подозрительную троицу», чуть задержался на сумке Ингмара, глянул мельком на мрачный силуэт Горы, вздохнул и заверил, – разговор будет.

К этому времени гости уже окончательно промокли. Отшельник жестом пригласил их в хижину, и сам заспешил вслед бегущим, обнаруживая неожиданную для старика прыть. Внутри кое-как разместились вокруг небольшого стола. Старик предоставил единственный табурет Алие. Из тёмного угла выкатил бочку для Тоя. Ингмару выдал ведро. А сам аккуратно присел на стопку пыльных фолиантов. Попугай тут же затараторил какие-то ругательства. Отшельник бережно переместил клетку и чучело под стол, поясняя с улыбкой:

– …местные завсегдатаи и мои обычные собеседники – гостей не любят.

Попугай, к всеобщей радости, сразу притих. А хозяин разлил по флягам гостей что-то из огромной бутыли зелёного стекла, и произнёс торжественно, будто тост:

– Быструю речь знаете…, что ещё?

Пока гости думали, кому и с чего начинать, старик выплеснул на улицу свой злополучный чай, наполнил свою кружку из той же бутыли, не делая паузы, как бы в едином жесте коснулся кружкой фляг оцепеневших гостей и разом проглотил содержимое.

Ингмар понял, что сейчас должен говорить он:

– Я собственно… делегирован Обсерваторией. Имею при себе инструмент, нотные, некоторые Слова…, – Ингмар закопошился в сумке, смущённо бормоча, – всё несколько бессистемно, у нас толком никто не знает, что может пригодиться… – Отшельник с интересом принялся разглядывать плотные, пожелтевшие листы и кленовую флейту Ингмара. Ингмар тем временем продолжал: – А вот люди со мной, я бы сказал, не случайные. Хотя встретил я их по дороге, специально не искал. Ну знаете, бывает, выбор есть, а выбрать нечего. А бывает, как бы… наоборот.

Отшельник, кивая и улыбаясь, зажёг лучину, разложил на столе бумаги Ингмара, и тут же принялся тасовать их на разные лады.

Напиток скоро подействовал на мучимых жаждой гостей. Движения Алии стали по особенному грациозны. Той всё время чему-то улыбался. А Ингмар всё ещё продолжал безостановочно говорить. Вдруг Отшельник прервал его:

– Да. Не с пустыми руками идёте и не с пустой головой. Но прежде, чем говорить о Переправе я должен поведать вам кое-что ещё.

Той не сдержал своего восторга:

– Ещё одна тайна, предваряющая тайну!?

– А… главная моя тайна в том, что я не умею хранить тайн, – отмахнулся старик. – Всегда всем всё рассказывал, остановиться не мог, жалел потом… Не сомневайтесь, в течение этого вечера вы будете знать всё необходимое, и даже кое-что лишнее!

Я то, всегда был готов говорить – нашлись бы понимающие. Долгие годы сюда забредали лишь скучающие бездельники. Любопытствовали. Тоже молодые. Бывало и книги кое-какие у них с собой были. Уходили, ничего не поняв, и врали потом другим.

Долго я вас ждал. Скучал без нашего с вами «дела важного, да неотложного», – Отшельник глотнул из кружки. – …старый стал, мысль теряю, отвык разговаривать с кем-то кроме себя самого… Про Переправу… Одно дело – переправиться. Это мы как-нибудь решим. Но вам, я так мыслю, хотелось бы ещё и назад вернуться. Так вот, хорошо бы, чтобы вы со всеми делами на той стороне управились дня за три.

Алия видимо не поняла, много это или мало. Оптимизм Тоя тоже нисколько не поколебался. А вот Ингмар нахмурился, слагая в уме множество зыбких и неконкретных данных. Старик же продолжал объяснять и уточнять нынешнее положение вещей:

– Гора наша дышит. Иной раз вздохнёт – берега разлома вздрагивают, крошатся, осыпаются. Провал нынче ширится с каждым днём. Петь мне всё труднее, потому деревья растут медленно, и найти подходящее всё сложнее. Если задержитесь там на день, другой, может статься, что задержитесь навсегда.

Сделав паузу, чтобы гости усвоили услышанное, Отшельник заговорил вновь:

– Ну, теперь можем…, – Отшельник глянул в маленькое оконце на темнеющее небо, – …хоть с утра идти к Переправе!

Старик зажёг свечу, допил содержимое кружки, вновь её наполнил, и тоном одновременно торжественным и извиняющимся объявил:

– На гостей моё имение не рассчитано… – брошу соломы, натяну тент, дам, чем укрыться. А пока хотел бы перед сном послушать о нынешней жизни Острова. Может, мне удастся этой ночью, во сне увидеть услышанное. А то если судить по тому, что рассказывают, забредающие сюда скучающие бездельники, так дела на Острове совсем плохи – знающих всё меньше, а вздорных слухов всё больше!

Отшельник потянулся бутылью к флягам гостей. Алия с Ингмаром запротестовали.

– У меня ещё плещется, – Алия отрицательно мотала головой и трясла флягой.

– Вот закусить бы с дороги…, – смущённо сетовал Ингмар.

Не успел отказаться только Той. И теперь оторопев, наблюдал, как его фляга наполняется до краёв.

Отшельник развёл руками:

– А вот закусить особо нечем, – но, глянув в маленькое, мутное окошко, тут же уточнил, – хотя кое-что, пожалуй, найду.

Отшельник выскочил из хижины, и вскоре вернулся с охапкой больших красных груш. А гости, тем временем, выложили на стол сушёную рыбу и сухофрукты.

Той живо и в красках описал нынешний Верно. Затем рассказал о цели своего путешествия, и о том, как она менялась и усложнялась по ходу его продвижения. Алия поведала, какие слухи нынче в ходу, и какие байки пользуются особым спросом на Рыбацком берегу. Ингмар долго и в подробностях объяснял, почему по такому важному поводу Обсерватория не собрала обстоятельную экспедицию с обозом, а послала одного его.

Пришло время и гостям задавать вопросы.

Той понял, что за сегодняшний вечер флягу ему не осушить. Он закрутил крышку, повесил флягу на пояс, и задал свой вопрос:

– А за что выгнали Потивегана из школы Гортанга?

– Скрывать тут нечего. Якобы, гортанное зелье ему понадобилось! Залез в погреб, напился, ворвался в лабораторию, начал насиловать ученицу… Ушёл побитый, «оскорблённый в лучших чувствах». Нельзя было представить, чтобы он пришёл потом извиняться. Потому он больше и не пришёл. Можно сказать, сам себя исключил. Чужих ошибок он не прощал, своих не признавал. Его уходу радовались. Слабые его ненавидели, сильные над ним смеялись.

Отшельник не спеша сделал глоток. Видя, что гости ожидают продолжения, он продолжил:

– Потивеган был по-своему талантлив, и многое ему удавалось легче и быстрее, чем другим. Но тщеславие жестоко мстит нам за наши победы… Он всегда спешил и никогда не оглядывался, ни на плоды своих стараний, ни на мнения других… Построение инструмента дело непростое. Работа с ним требует глубоких знаний и ответственности. А вмешательство в сложные тектонические процессы чревато. Все мы, в итоге знаем – чем. К счастью узнали мы это, пока что не в полной мере. Однако вернёмся к прошлому.

Потивеган тщился постичь учение самостоятельно и превзойти в Быстрой речи всех нас. Многое в пении даётся интуитивно. Тут невозможно свести всё к математике и физике. Потивеган сам ничего не понял, начал врать другим… Его уличали, он упорствовал. Как мы могли заставить его говорить правду? Разве что не кормить его, пока не скажет: «я голоден». Он не мог признавать поражений. Со временем он привык врать, а мы привыкли ни о чём его больше не спрашивать. Когда он остался один, то вероятно научился врать и себе самому. Втайне от всех, он продолжал свои опыты. Ночами он венчал себя связкой вендалы – фосфоресцирующих горных цветов, и поднимался в пещеры, к Арфе. – Отшельник замолк на время, будто что-то припоминая. И вдруг коротко пропел Слово: