Грань добра. Сборник рассказов

Мертвый сезон

-Почему ты не сдох? Почему ты здесь, а ее нет? – Великий хан Батый с размаху ударил плетью по спине припавшего к его ногам юртчи (высокопоставленный командир в монгольской армии прим. автора), – я не погляжу, что ты важный нойон (князь, монгольск. Прим. автора) и мой тесть, – отрежу твою голову и швырну голодным псам.

– Они бросились в воду, сынок княжий, да девка его, Марья, и сразу ушли на глубину, под лед, мой хан, – Хостоврул поднял на Батыя умоляющее разбитое плетью лицо.

– Ты должен был прыгать за ней в реку и притащить ее мне, даже мертвой. И этого княжеского сынка тоже. И все бы увидели, как наказывает Великий хан, даже мертвых. А теперь любой будет думать, что сможет не выполнить желание хана и освободиться через смерть. Я мог бы взять дань с рязанского князя втройне, против назначенной, за одну мертвую девку, и завтра пойти дальше. А теперь мне нужно будет брать осадой этот город, что бы не потерять лицо, – Батый в злобе с размаху ударил по доске чатуранга, стоявшей на небольшом столике (старинные индийские шахматы, играли четыре игрока прим. автора) и фигуры посыпались на пол юрты, – и время уйдет. Наступит мертвый сезон.

Хан наклонился, схватил Хостоврула за горло и вгляделся в его глаза.

– Не дрожи, не убью пока – оскалился Батый, видя страх подчиненного, – сделаем так…

…

Ночной октябрьский заморозок и метель к утру утихли. Накрыв ледяной коркой поля и тропинки, мокрый снег ухватил пронзительный ночной ветер за горло своими влажными руками, медленно задушил и сдался сам, уступив место липкому холодному дождю. За окном поднимался хмурый белесый рассвет. В нетопленной горнице терема было тускло и серо.

– Скажешь, сбежала Марья, не углядели, – князь Рязанский Юрий Ингваревич, повернул усталое лицо от окна к воеводе.

Воевода Никифор Федорович, огладил бороду и понимающе кивнул.

– А ты, Ерофей, – князь повернулся к купцу, – пообещаешь за то, еще собрать серебра и привезти хану, – задача наша, други, – задержать как можно дольше Батыя у наших ворот. Идет мертвый сезон.

– А погода-то тут при чем? – расширил глаза купец.

– Вот ты, вроде, знатный торговец, Ерошка, умный должон быть, – а замысла военного не понимаешь. Видал войско Батыя? Обоз с продовольствием, добыча награбленная, юрты, бабы. Без всего этого войско не может воевать. Так – конная вылазка на один день, разве что. Летом на телегах все можно перевозить, али на ладьях. Зимой – на санях. А нонче – октябрь, – грязь да распутица наступает. В народе сезон этот мертвым зовут. Никуда обоз не сдвинешь. Еще пару дней – и застрянет Батый перед Рязанью на месяц. А там, глядишь, и новгородцы поспеют. Сына я, Ивана Юрьевича, за подмогой послал.

– А как не дойдет?– закудахтал купец.

– Дойдет. Лучшего жеребца ему дал. Невестушка его, Марья, тож с ним. Дойдет. Непременно дойдет.

…

– Эй, князь, – Хостоврул, подбоченясь, сидел на лошади перед закрытыми воротами города.

– Где мои люди? – князь выглянул со стены.

– А погостят еще, понравилось им, – крикнул посланец Батыя, прикрывая оторочкой мехового малахая (меховая шапка с лисьим хвостом прим. автора) свежие шрамы на лице, – Великий хан добрый, прощает тебе Марью. Привезешь все свое серебро из казны. Дашь дружину свою в войско хану, да баб пять десятков, для работ кухонных. Тогда и людей своих обратно получишь, и город твой нетронутым останется. Мало-мало думай. Завтра в полдень за данью приду. Готовь все.

…

– Други мои, люд честной, – князь оглядел народ, собравшийся на вече на большой площади перед теремом, – беда пришла великая. Царь безбожный, Батый, пришел Русь-матушку воевать. Сами видали – стал войском перед городом нашим родным. Что бы город не рушить – дружину нашу требует, да баб ему в полон. Но вечор, послал я сына своего к князю Новгородскому, за помощью. Задержать можем супостата перед воротами городскими, а там, глядишь, и богатыри новгородские подоспеют. Всем миром и одолеем басурмана. Что делать? Город сдавать али ворога воевать? Совета прошу. Решайте.

Над площадью повисла тягостная тишина. Было слышно карканье ворон у скотного двора. С серого низкого неба лил, не переставая, мерзкий моросящий дождь.

– А что думать то, – вышел вперед Никола-кузнец, – не бывать тому, что б дружина русская, да за басурманов билась, а бабы наши ворога обхаживали да обихаживали. Свободной Русь всегда была, свободной и будет. За то живота своего не пожалеем. С тобой рядом на стену станем, княже.

…

Ерошка-купец в ужасе забился в уголок юрты. Выпученными глазами глядел он на то, что осталось от воеводы.

– Ай, я много-много плохой, – обхватил свою голову руками Хостоврул, – ой, горе мне. Умер воевода княжеский, и дня под пытками не протянул. Ай, Великий хан меня наказывать будет. Ай, ай, что мне делать?

Хостоврул схватил ослабевшего купца за грудки.

– Тебе не подарю легкую смерть, вот, сколько пальцев на руке – столько дней тебя буду резать. Мясо твое кусочками отрезать стану, да тебя же им и буду кормить. Кожу твою полосами спущу – вишь, как на воеводе?

– Не убивай, – купец бросился лобызать грязные сапоги Хостоврула, – я все серебро соберу, князя дружину дать уговорю и завтра все привезу.

– Нет Ерошка, – Хостоврул за бороду притянул к своему лицу купца, утра Великий хан ждать не станет, ты скажешь, где ход твой тайный в город, через который ты товары свои носишь. И обещаю, останешься жить.

…

Связанный Ерофей, купец рязанский, лежал на земляном полу юрты. Он слышал, как за войлочным пологом тихонько двигаются сотни ног и легонько позвякивает оружие. Тишина прерывалась лишь треском огня в очаге, да вроде какие-то дальние крики звучали сквозь тревожный сон.

…

Удар сапога под ребра вернул Ерофея в явь. Чьи то сильные руки сорвали рубаху и потащили к огню. Хостоврул достал из огня что-то раскалено-красное, и жуткая боль обожгла обнаженную спину купца.

– Можешь идти, – Хостоврул бросил тамгу обратно в огонь (тамга – родовой знак, тотем, он же использовался как тавро для клеймения скота прим. автора), – Великий хан выполнил свое обещание и дарит тебе жизнь. Ты, Ерошка, теперь собственность хана, покажешь тамгу – никто имуществу хана не посмеет вреда причинить.

…

Ерошка шел от собирающегося в поход лагеря Батыя, к открытым воротам города.

– Ирод окаянный, – бросила ему вслед старушка-полонянка, что стоя на коленях у крайней юрты, чистила большой казан. ( По библейскому сказу Каин предал и убил своего брата – Авеля. На Руси – окаянный – человек, ставший как Каин, – предатель и убийца. Прим. автора).

…

В городе стояла угрюмая тишина. Все жители ждали Ерошку. Они смотрели на него пустыми глазами и молчали. Они лежали там, где их застала смерть. Кто с мечом, кто с топором, кто с младенцем на руках. С неба сыпал мокрый, вязкий снег, укрывая все белым мокрым покрывалам. Падал и не таял на лицах.

Мертвый сезон.

Чудь

-Ведьму эту следует незамедлительно изничтожить, – князь уверенно оперся рукой на резную спинку кресла, – и не перечь, я князю Псковскому обещание дал!

– Так ведь женился я ж токмо, княже, не след супружницу молодую в одиночестве оставлять, – Василий, вящий гридь (главный княжеский телохранитель старорусск.), ловец нечисти, неуклюже попытался отговориться от княжеского наказа, – сколь по болотам то бегал, аки выжлец (ищейка старорусск.), а сколь еще побегаю для тебя, княже, да для Руси пользы. Дозволь остаться, а по весне, значит, и поеду, изведу ведьму оную.

…

Выехал Василий поутру, солнышко еще не встало. Путь далеко лежал – в чудскую деревушку Важгорт. Там ведьма объявилась, по словам князя, житья никому не дает. Василий с малолетства нечисть чуять научился. Про то, как ту науку получил, даже вспоминать не хочется, тьфу. Но нечисть любую крепко чуять привык. А потому князь часто посылает разыскать нечистого, али люди, когда попросят от напасти какой избавить. Как отказать?

…

– Нету ведьм у нас, извели давно, Яг Морту отдали, – Антип, староста Важгорта, хитроватый мужичек лет под сорок, изобразил удивление, – ты, богатырь, поспи, передохни, баньку вот тебе сладим, угостим, чем сможем, да в обратный путь наладим.

– Спасибо тебе на добром слове, староста, да токмо я вранье-то твое за версту чую, – Василий ухватил Антипа за бороду, – а рука, вишь крепкая, меч, сам видел – вострый. Рассказывай все, а я уж сам судить буду.

– Не убивай его, – баба Антипова, бросилась на помощь мужу, – дурак он, не знает доверять кому можно, кому нельзя, все расскажем.

…

– В старые времена, – начал Антип, – лютовал в краях наших разбойник, али колдун, не разберешь. Яг Морт, лесной человек, значит. Ростом с добрую сосну. По голосу, да виду – зверь дикий. Глаза сверкают, черная бородища. Ночью нападал на деревни. Скот уведет, жен да детей украдет, любого встречного убьет. И силой колдовской обладал. И в воде не тонул и в огне не горел. И не было предела его могуществу. Потому и царствовал он безраздельно в лесах этих. А как нам без леса? И зверь там и рыба и ягоды-грибы. Сперва, люди задобрить его хотели. Колдуний ловили и в жены ему приводили. Жены этого Яга – бабы Яга, так и оставались в заповедном лесу. Но ничто его не услаждало. Тогда собрались мужики всем миром, нашли нору – пещеру его, да забили татя, как в старину слонов мохнатых забивали. Жили тут такие. В пещере той и богатства краденные, и косточки жен да детей нашенских. Голову Яг Морту отрубили, а над пещерой курган, значит, насыпали. Вот с тех пор мирно у нас, да спокойно

Антип, не привыкший долго разговаривать, аж пот со лба утер.

– Про Яга того сказ знатный, да вот про ведьму ты не рассказал, – Василий подался вперед, – меня т на мякине не проведешь.

– Есть у нас ведьма, не стану врать, за лесом заповедным живет, – сдался Антип, – да токмо полезная она, хорошая, жить нам помогает леченьем да советом, негоже зла ей чинить.

– Сам решу, поехали, – Василий встал с лавки.

…

– Зачем этот лес вкругаля объезжать? Напрямки давай, – Василий понукнул свою кобылку.

– В лес этот предки нам заповедали ходить. Дремучий он. Зло там дремлет. Не дай Боже разбудить. Деревья гнутые стоят, весь день там быть не можно – не выйдешь, Богу душу отдашь.

…

Василий ехал впереди по еле заметной стежке. Сзади боязливо двигался Антип. Лес и впрямь был странный. Нечисти Василий не чуял, может потому как день да солнышко, да что-то не так было с лесом этим. Больной он был какой-то. Кривые крученые стволы, голые сучья. Мох кусками. Ветер возьми, да и пронесись нежданно. Будто из-под земли болезнь перла, а лес задыхался в мученьях страшных. Голова начала кружиться.

Внезапно краем глаза Василий уловил легкое движение сверху. Мгновение – и он спрыгнул с лошади, подняв меч в боевом замахе.

– Баба Яга это, – голос Антипа звучал успокоительно.

На дереве, высоко в кронах, колыхалась привязанная ступа, сплетенная из прутьев. Из нее торчала обглоданная муравьями нога скелета.

– Мужики колдуний то в жены Ягу сюда приводили, – сказал Антип,– в ступе привяжут, в руки помело сунут, что б, значит, в доме Яг Морта прибиралась, да вздернут вместе со ступой повыше на дерево. Гляди, дескать, Яг – баба тебе новая. А лес уже сам их к себе прибирал. Нам тож не медля выходить надо, не пройдем мы через лес этот, сгинем.

…

К вечеру, по дороге вокруг леса, Василию с Антипом все же удалось добраться до избушки ведьмы. К избушке вела хорошо протоптанная тропинка. Солнце садилось за сосны, далекий вой волков, сопровождавший их всю дорогу умолк. Лошадей привязали у коновязи. Вошли в горницу.

– Ты что творишь, погань,– только успел Василий выхватить верный меч.

Средних лет женщина, видать, и есть та самая ведьма, малыша раздетого, на деревянной лопате в печь налаживала. А из печи жаром так и пыхает.

– Стой, окаянный, – молодая женщина в деревенском платье, вскочила с лавки и повисла на руке, – не мешай Анисье, ирод, зенки твои выцарапаю!

Ясно дело, с бабой злющей сладу не будет, отстал богатырь.

Ведьма осторожно усадила малыша в печь на подстилку из трав, чутка прикрыла заслонку и повернулась к Василию.

– Что, богатырь, – сказала она, вытерев пот со лба и уперев руки в бока, – волки сказывали, убивать меня наладился? Ааа сынок Агафьи, – ведьма проследила взгляд Василия, в ступоре смотревшего на закрытую заслонку печи, – так жив он, есть не стану, – и закатилась веселым, задорным смехом.– Застудился он, вот и прогреем его в печи, да с травами, завтра здоровее здорового будет. Али вы там у себя так богато живете, что детей не в печи моете, а в бане, как взрослых?

…

– Вот и помогаю людям, как могу и чем могу, – Анисья накрыла на стол снеди, да самовар поставила. Вылеченный малыш напился чаю с медом, да уснул на коленях матери. – Сила мне дана – тайны трав да растений знать. Волки да птицы мне новости шепчут.

– Почто ж князь говорил, что всех изводишь, – задумчиво проговорил Василий.

– Видать смысл был у князя твово тайный, услать тебя подальше. Вижу в тебе силу могучую, не раз она службу добрую, Руси сослужит, да вот только все силы твои ты отчизне отдашь, а себя оборонить от горя силы то и не хватит.

– А вот и не всезнающая ты, – улыбнулся Василий, – дома жена меня ждет – пождет молодая.

Ведьма грустно опустила глаза.

Туфелька

– Князь, к тебе богатырь новгородский, Глеб Никитич, – тиун (слуга князя старорусск.) низко поклонился.

– Зови давай, заждался ужо, – Князь Муромский, Юрий Ярославович, встал со скамьи и с удовольствием потянулся. Давненько он поджидал Глеба, дело срочное было.

– Князь Новгородский тебе поклон шлет, – богатырь протиснулся в широкую дверь.

Казалось, пол княжеской горницы гнется и скрипит под тяжелым шагом новгородского борца с нечистью. Одет Глеб был просто – белая рубаха – косоворотка, подпоясанная кушаком, синие штаны заправлены в сапожки сафьяновые. Вид как у увальня деревенского, а так и не скажешь, что на поле брани десяток басурман иноземных враз положить может.

– Василия отправил я в Чудь, с ведьмой разбираться, не скоро воротиться, – князь хитро подмигнул собеседнику.

– Вот это гоже, – расплылся в улыбке Глеб, – теперича мы с евоной молодой женой без помех-то плотно и потолкуем.

…

Василий, богатырь Муромский, борец с нечистью, придержал коня на взгорке. А и лепота вокруг. Солнце радостно лучится навстречу, зеленые луга сочные так и зовут вперед, к дому родному. Птички чирикают. Ветерок несет яблок спелых запах. Вона за пригорком и Муром ужо показался, а там, глядишь, и до двора родного недалеко. А в избе то женушка милая ждет, чай пол подмела да щи наварила. Путь – дорога, считай сама под копыта коня то ложиться. Всадник какой-то по ней скачет навстречу. Всадник?

– Василий Ильич, – запыхавшись, уважительно склонился в седле посыльный – князь к себе немедля зовет, поспешать просит.

…

– Здоровья тебе, княже, прости что грязный да неумытый с дороги, сам поспешать велел, – Василий вошел в горницу, стряхивая пыль с кольчуги, – и тебе здоровья, Глеб Никитич, – завидел Василий богатыря, – никак без помощи муромской в землях новгородских не обойтись?

– Ну что ведьма – то чудская? – князь указал Василию на место за столом перед собой.

– Ведьма та травница. Людей лечит, да скотине помогает. А байки про страшных ведьм в ступах да с метлами в руках – то россказни испужавшихся трусливых иноземных путешественников. Считай, напрасно съездил.

– Тут дело к тебе, – опустил глаза князь, – Глеба Никитича вот послушай.

– Дело зим десять тому было, – проговорил собравшись, наконец, Глеб,– жил в Венгерском королевстве сын графский Владислав. И не знали б о нем ничего, кабы не любовь великая. Влюбился он в девушку простую, Иванку. Любились они, радовались, да недолго. Родители другую невесту сыну нашли, кровей дворянских. Выгнал тогда Владислав свою любимую прямо в лес. Да на мороз. Да в ту же ночь и пожалел об этом. Болезнь страшная Владислава охватила. Стал он на людей бросаться, кусать их, да кровь их пить. Крови, значит, дворянской захотел – вот кровь то и получил.

– Так то ж заклинание кровавого поцелуя, – вступил Василий, – только убить бедолагу, да в гроб каменный замуровать, что б не встал, ежели конечно ведьму не поймать.

– Правда твоя, – подтвердил Глеб, – стали, значит, они Иванку ту ловить, да не поймали. Но так быстро девица убегала, что туфельку то свою и потеряла. А сам знаешь, что по туфельке той ее найти то и можно, как она не меняй лицо свое. Туфелька то святой водой омытая, только этой ведьме на ногу и налезет. Никому более. Стали искать везде в графстве, туфельку всем девицам примеривали, да не поймали. Граф то суровый был. Сына в гроб каменный положил. Да замуровать в склепе велел, что б зараза наружу не вырвалась.

А пару годов спустя, в королевстве французском похожая история приключилась. Принц Филипп влюбился в простую девушку, что гусей пасла у стен дворца. Звали ее Жанной. Да не сложилась любовь. Мать Филиппа выгнала девушку из дворца, да с проклятьем страшным, дескать, язвами покройся, да подохни блудница. И в ту же ночь страшный мор начался. Черной смертью люди его назвали. Тысячами люди заживо гнили и умирали. Никто не знал, откуда напасть. Пока не приехал к Филиппу граф, что сына в склеп замуровал. Да туфельку ту принес. И началось по Европе всей – девиц хватали да туфельку им примеряли. Да туфелька то одна, а ловили много. Жгли на кострах несчастных на всякий случай. После поутихло вроде.

А тут, в прошлом годе, князь наш новгородский, девицу приветил. Любовь великая, только – Глеб серьезно поглядел на Василия, – никому, потому как князь то женатый. А княгиня то возьми да вызнай. Пошла, говорит, прочь со двора, корова шелудивая. И в ту же ночь весь скот струпьями да коростой пошел, да полег от болезни. Девицу эту Иоанной звали.

– Иоанной звали, – задумчиво протянул Василий, – как женушку то мою, Иоаннушку.

Князь с Глебом молча переглянулись.

– Так ты что же князь, хочешь сказать…– Василий сжал пудовые кулачищи и медленно встал из-за стола, – ну ежели…

Василий бросился из горницы прочь, вниз к коновязи. Глеб встал.

– Пойду я за ним, княже, как бы бед не натворил. Да. И ежели что – прикажи похоронить меня по – христиански. Но тризну по мне справь, как предки наши богатырей поминали.

…

Василий стоял у своего бывшего двора. Избу вмяло в землю и разломало так, как будто камень огненный на нее с неба сверзился. Раскиданные обгорелые бревна. Корка запекшейся в огне глины заместо прудика для гусей.

– Семерых покалечила, да троих порешила, пока я голову ей не снес, – подошел сзади Глеб, – туфелька та, за которой я съездил, прямо впору ей пришлась. Как надели туфельку то, так и схватило ее к земле, как колоду, не опускает. А ты почуять ее не мог, так как любовь твоя настоящая была. Она под твоей любовью, как под щитом надежным укрывалась, борцам с нечистью невидимая.

– Так. Значит, это ты, Иоаннушку мою… – повернулся к Глебу Василий.

– Я. Вот мой меч. Хочешь – голову мою сруби. Обороняться не стану.

Даже соловьи в тот миг замолкли. Да тучи солнышко золотое прикрыли.