Гибель королей

Пролог

«Дети прелюбодеев будут несовершенны, и семя беззаконного ложа исчезнет. Если и будут они долгожизненны, но будут почитаться за ничто, и поздняя старость их будет без почета. А если скоро умрут, не будут иметь надежды и утешения в день суда; ибо ужасен конец неправедного рода»

На улице уже начало светать, когда любовники приняли решение расстаться.

«Ещё одна бурная ночка», — мысленно заключила Белуга, устремляясь вверх по крутому, освещённому светом луны, меловому склону с пляжа близ Андеритума — городка-форта на юге Братании под римским владычеством. Лишь номинальным.

С тех пор, как легионы покинули остров несколько месяцев назад, оставив лишь мелкие гарнизоны в некоторых поселениях (Андеритум в их число не входил) для охраны, Британию уже нельзя было считать римской. Это понимала и Белуга, хоть и была женщиной. Это было понятно и многим другим. Лишь вопрос времени, когда на отделённом от Империи острове начнутся восстания давно покорённого кельтского народа, а то и вовсе захват придёт извне — из Келедонии (современная Шотландия) или Гибернии (современная Ирландия).

Гиберния... Наверное, будь это место не столь ужасным и чуть более приветливым, Белуга испытала бы тёплые чувства к этому названию — ведь сама она происходила из народа гибернов. Правда, лишь наполовину. Многие называют их народ по разному: гибернами, иберами, эрбинами — но как ни назови, суть не меняется. Очень воинственная и варварская суть...

Наверное, нет на земле места более дикого и сурового, чем Гиберния — отец её был с этого острова, но погиб в налёте на римскую землю где-то на западном побережье Британии. А может, и не погиб... Мать её была критянкой, которая, к слову, и зачала её на этом самом восточном побережье Британии... Она много раз рассказывала дочери, как это было. Пусть не сразу, а с возрастом, когда та подросла. Собственно, рассказывать толком и нечего: обычный налёт со всеми вытекающими (западная часть Британии частенько страдала от налётов гибернских и других пиратов), производимых воинственными гибернами, но для Рима этот урон был столь незначительным, что его можно даже сравнить с назойливой мухой, то тут, то там присаживающейся на тело слона — мать её изнасиловали, она понесла — со временем и родилась она, Белуга. Кто был её отец точно нельзя сказать, но можно поступить в данном случае методом исключения: исключить черты матери, и посмотреть, что остаётся. А остаётся следующее. Мать её была стройна, тонкокосна и весьма невысока. Дочь же оказалась выше матери, что говорит о том, что и отец был явно выше неё-самой. От отца Белуге достались и волосы: у матери они были вьющиеся и чёрные, что вороново крыло, а у неё светлы и даже без намёка на «курчавизну». Кость тоже явно толще материной, а лицо шире, как и нос, сам нос вздёрнут, глаза, в отличии от материных карих, голубы — вывод напрашивается сам собой. Признаться, весьма странный набор признаков, особенно если учесть, что черты матери явно доминантны...

Но это лишь внешняя часть — культурно, если можно так выразиться, она пошла полностью в мать, ибо нрав у неё, как у всякой критянки, был весьма распутен. Как он думала. Даже сейчас, устремляясь по меловому крутому подъёму с пляжа в гору, она несла на теле своём критское народное женское облачение — Авл, её возлюбленный, очень любил этот наряд за открытую грудь — в области груди этого белого длинного платья красовалась огромная прорезь, словно у расшнурованного халата, из-за чего женские груди обнажались во всей своей красе, но такова была задумка древнего «дизайнера». Безусловно, для Рима данный наряд не был чем-то из ряда вон выходящего, но с распространением христианства «на людях» такое стало носить непотребно, но Белуга нисколько не боялась, что кто-то её обнаружит в предрассветных сумерках при возвращении в форт — Авл, её возлюбленный, как раз служил в местном гарнизоне и уладил этот вопрос со своими сослуживцами — дабы его любовницу без проблем пропустили и не задавали вопросов о её «наряде».

Авл... Она продолжала взбираться на гору и ещё чувствовала внутри его тёплое семя.

Они решили, как и всегда после своих любовных утех, вернуться в Андеритум по очереди, не привлекая не нужного внимания. Благо форт был совсем близко от пляжа, где они предавались блуду, а дорога безопасной. Опасность крылась в другом — застать на этом пути мужа. Но по расчётам Белуги этот тупой мужлан должен валяться сейчас где-нибудь пьяный...

Она наконец закончила подъём, и перед ней вместо белого мелового пространства открылась зелёная британская травка, щедро поливаемая небесами дождём. Правда, сейчас эта трава казалась, скорее, тёмно-синей в предрассветных сумерках.

Белуга пошла дальше в сторону форта и продолжала думать об Авле. О его запахе, смуглой коже, кудрявых, как у её матери, чёрных волосах, плоти между ног...

Она познакомилась с ним около года назад, когда римские легионы ещё стояли здесь. Ему настолько полюбилась Белуга, что он принял решение во что бы то ни стало остаться здесь, с ней. И ему это, не без труда, удалось. Теперь он охранял местный форт от... даже и не скажешь, толком, от кого — гиберны и другие кельтские пираты сюда никогда не вторгались, а по другую сторону от пролива греет северная Галлия — совершенно безопасная и подконтрольная Империи.

Тут ей на ум снова пришёл её муж.

Ну конечно! Именно от этого пьяницы и должен охранять её здесь Авл!

А форт всё приближался... Вернее, Белуга всё ближе и ближе подходила к нему. А с тем и множилась тревога в сердце путницы-блудницы.

«Ничего не случится. Он, как и всегда, сейчас лежит где-нибудь в обнимку с бутылкой, шлюхой или свиньями...», — продолжала мысленно утешать себя Белуга. Действительно, всегда так и было — она возвращалась, а он либо был в стельку пьян, — при таком раскладе чаще всего его даже и дома-то не было, — либо гулял со своими девками, — иной раз она даже заставала мужа с подобными особами прямо в их доме, и потому совесть изменницы была чиста, ибо у неё имелось алиби: «Коль ему можно изменять, то и я могу», — думала она всегда на сей счёт, — либо же, да, валялся в свинячьем загоне — именно там его один раз и обнаружила стража, как раз тогда, когда службу нёс её любимый Авл — он-то и поведал ей эту историю, хоть и не любил лишний раз вспоминать о муже возлюбленной.

Муже... И зачем она только вышла за этого болвана. Анавос, — так звали её мужа, — был по происхождению бритом — из местного кельтского субстрата, завоёванного римлянами, такими, как Авл... Глядя на своего мужа, Белуга могла воочию представить, как мог выглядеть и её папаша, только в отличии от матери, она вышла за него добровольно, по собственной воле. Хотя, кто знает, может, и мать её была рада такой насильственной связи с её отцом...

Анавос был воплощением дикости. Наверное, в Гибернии жили примерно такие же люди, хотя, ей порой казалось, что и людьми-то это называть не следует... Муж ей представлялся воплощением дьявола, о котором так часто толкуют священники, как порой слышала от них Белуга из их описаний сего персонажа, с которыми, к слову, жителям Андеритума особо не приходилось контактировать из-за отсутствия в их поселении и рядом с ним церквей. Впрочем, Белуга не был столь подкована в знании христианства, чтобы судить наверняка о природе дьявола. Муж же её был очень свиреп — даже белокурые волосы его, почти седые, стояли дыбом постоянно и меньше всего на свете ей хотелось сейчас увидеть эти шевелюру и физиономию. Эти вечные синяки под глазами — то ли от пьянства, то ли ещё от чего. Эти белые усы — постоянно забирающиеся в рот ему-самому и Белуге, когда её мужу вздумается её облобызать — под широким носом с огромными ноздрями, которым он то и дело постоянно шмыгает и отхаркивает из него густое содержимое. От воспоминаний об этом существе хотелось кричать. Но времени на это не было — она была уже близко.

— Стой! Кто идёт?! — прокричал стражник на стене.

— Ты что же, ослеп?! — послышался голос другого стражника, едва Белуга открыла рот и собиралась уже назваться. — Не видишь что ли? Возлюбленная нашего сатира Авла! Пропустите её! — напоследок махнул он стражникам внизу, под аркой входа в форт.

Она прошмыгнула под крышу вдолбленных в деревянную широкую стену открытых ворот — форт их был не столь значим и не столь богат, дабы стены его были каменными, однако важные госстроения были всё же в основном из камня — даже баня имелась.

Форт встретил её пляской пламени факела в её глазах — через час здесь закипит жизнь: ремесленники выйдут на работу, а лавочники за свои прилавки.

Миновав рынок почти сразу у южного входа в Андеритум, Белуга предстала перед порогом своего двухэтажного каркасного жилища — именно в таком жилье чаще всего жили простолюдины Британии в ту пору. Дом стоял на невысоком фундаменте и от входной двери её разделяло ещё и крыльцо. Над окнами второго этажа болталось сохнущее бельё на верёвках. Помедлив ещё мгновение она шагнула ко входу.

Не прошло и минуты, как входная дверь тёмного дома со скрипом затворилась.

Она ощутила чьё-то присутствие по запаху алкогольного перегара в помещении.

И не ошиблась.

— Здесь кто-то есть?.. — полушёпотом бросила она во тьму.

— Я ждал тебя... — с ноткой жестокости в голосе тихо прошипел её муж. — Где ты была?..

— Я... Я... — не находила слов пойманная на горячем Белуга.

Последовал первый удар — куда-то в челюсть — следующий же выключил ей свет.

Глава первая

«Если ты налево, то я направо; а

если ты направо, то я налево»

Дождь продолжал лить, как из ведра, а копыта Грани вязли в том, что некоторые склонны были называть дорогой — Марвин отнюдь не мог сейчас назвать то грязевое месиво, по которому он ехал верхом, дорогой. Однако это была именно она, дорога, а вернее «он», тракт — бургунды звали этот маршрут на северной границе своих земель просто — «Северный Тракт» — без изяществ и излишеств речи. Темень была непроглядная, но белый конь, — прекрасный белый конь Зигфрида по имени Грани с белоснежной густой и длинной гривой и таким же густым и длинным белоснежным хвостом, — всё равно как-то находил дорогу. Впрочем, Марвин, не собирался ему в этом препятствовать. Он был погружён в свои мысли и ещё так и не отошёл от того, что он уже совершил и ещё намерен совершить.

«Чёрт бы подрал этот проклятый дождь! Когда же он уже наконец закончится!», — ругал он природную стихию у себя в голове.

Подумать только: ещё недавно они — Зигфрид, Марвин и две их неожиданные и вынужденные спутницы: валькирия Гейр, которую Зигфрид решил пощадить при не столь давней потасовке; и опороченная разбойниками короля Гундомара дочь ремесленника Бруно Ульфсона по имени Амалия — так рьяно устремлялись на восток, в деревню Косзан, дабы воссоединиться там с остальными спутниками: бургундским младшим принцем Гизельгером, его сестрой Кримхильдой и многими другими — теперь же, правда, один-лишь Марвин, бывший бургундский пресвитер Старгарда, рвался в обратном направлении — на запад: подальше от Зигфрида, бастарда короля Гибики и Уте — Хагена, объявившегося вместе с, — вот те на!, — теперь уже КОРОЛЁМ! Гунтером! Подальше от назойливого, словно муха, летящая на говно, принца Гизельгера и от его паскудной сестрицы Кримхильды, постоянно то ли с надменным, то ли с наигранно-сочувствующим выражением лица — Марвин просто терпеть не мог последнюю — уж он-то знал, что эта «особа» ещё проявит себя с худшей стороны... Ему хорошо были ведомы все страсти бабьего племени, разумеется, не в последнюю очередь с подачи до сих пор многоуважаемого им бывшего епископа Бургундии Ария. В любом случае он не собирался больше никогда не встречаться с этим сборищем. Да поможет ему в этом Бог!

Но как так получилось, спросит заинтересованный читатель, что ещё недавно дружный с описанными выше персонажами пресвитер Марвин теперь ехал от них подальше и духу их выносить не может? Ещё более внимательный читатель обратил внимание и на ездовое животное... «Почему это Марвин едет на запад верхом на Грани?! — легендарном скакуне Зигфрида?», — спросит такой тип читателя. Спокойно, весь рассказ ещё только впереди...

А всё началось ещё пару недель назад, когда он, Зигфрид и две их спутницы двигались пока ещё на восток, в Косзан. Память Марвина ещё хорошо помнила те события...

— Как спалось, спящая красавица? – подколол Марвина Зигфрид за завтраком — они разбили лагерь в объятиях небольшого леска — они держались подальше от основных бургундских дорог, на которых могли ошиваться прихвостни короля Гундомара — ах, не знали они ещё тогда, что опасность их может поджидать не только лишь на дорогах, а опасаться следует не только лишь слуг короля!..

— Как никогда в жизни желанно и приятно! – ответил бывший пресвитер. Ещё бы, ведь все последние дни ему только и приходилось, что спать в собственном дерьме с мочой в стенах часовни Старгарда, откуда его из заточения гундомаровой своры и вытащил как раз Зигфрид.

А дождь всё так же моросил. Погода стояла пасмурная. В послеполуденное время отряд выехал на достаточно большую поляну.

— Отец!, смотри!, радуга! – воскликнула ехавшая чуть позади Амалия, и указала вперёд. Бедная девица... Ещё не так давно, несколько дней назад, её изнасиловало полдюжины сторонников короля Гундомара, наводящих самый настоящий шухер на местное население Старгарда — спас же её из лап этих мерзавцев, опять же, Зигфрид — теперь она ещё находит в себе силы радоваться... РАДУГЕ!

Марвин и остальные подняли голову в том направлении, куда указывала Амалия – да, там действительно виднелась радуга. Но тогда никто не предал ей никакого значения...

Спустя ещё минут пять спокойного и медленного движения прямо на тропе, по которой редко кто путешествовал, по которой они как раз сейчас двигались, кто пешим ходом, а кто верхом, показались три тёмных силуэта – метрах в трёхсот от них.

— Кто это, там, впереди? – вопросил кто-то неизвестный из конвоя – в прошлом житель Старгарда.

— Да, кто это?.. – заволновался другой.

— Наверное, охотники... – сделал предположение Бруно Ульфсон, отец той самой Амалии.

– А почему они, тогда, стоят и смотрят на нас так грозно?.. – вопросил кто-то из спутников.

— Вот подойдём и спросим... – ответил кто-то.

— А вот мне почему-то не хочется к ним даже подходить... — отозвался третий.

— Не нравится мне это... – высказал опасения четвёртый.

Зигфрид не сводил взгляд со стоящих примерно в метре друг от друга в ряд трёх тёмных силуэтов.

А конвой всё продолжал идти вперёд. Он заметил, что один конец ранее замеченной Амалией радуги спускается к этим трём неизвестным. Тут до них осталось метров сто пятьдесят – теперь каждый, кому позволяло зрение, мог рассмотреть силуэты впереди: Марвину зрение также позволяло... Он увидел перед собой три белокурые девы в кожаных коричневого цвета сапожках, на каждой было по серебряной блестящей кольчуге на нагом бледном теле с декольте, открывающем среднего размера грудь примерно наполовину, головы же их венчали местами позолоченные крылатые шлемы – из каждого шлема по бокам торчала по два крыла такого же, как кольчуги, серебряного цвета. На поясе у каждой по бокам болтались дорогие ножны, строящая в центре упирала о землю дорогое местами позолоченное копьё.

И тут Зигфрида что-то осенило.

– Дьявол бы их побрал! Все к оружию! – он также выхватил Нотунг, отцовский меч, из ножен.

– Не спеши умереть, сын Зигмунда! – воскликнула одна из неизвестных дев. Испугавшийся отряд немного успокоился – среди них не было воинов. Совсем. Кроме Зигфрида. Если кто и хотел "выхватить меч" или другое оружие – у того его либо не было, либо он не умел им пользоваться.

— Ты знаешь меня? Откуда? — громко вопросил их Зигфрид.

Вопросы остались без ответа, а воскликнувшая ранее неизвестная добавила:

– Стой там, где стоишь, принц! Мы сейчас подойдём!

И они уверенной походкой двинули в направлении конвоя. Не прошло и минуты, как они оказались совсем рядом с ними. Зигфрид поспешил спешиться. То же сделал и Марвин, и при этом спросил:

– Кто они?..

– Ты что же, ослеп!?... – выругался Зигфрид, – Ты пресвитер Старгарда или я!?...

Из всего их отряда верхом ехала примерно половина — остальные тоже стали спешиваться.

– Ну привет тебе, убийца Фрейи... – улыбнулась стоящая в центре из трёх подошедших неизвестная, лик её был прекрасен, однако Зигфрид, должно быть, знал, что это обман, но на тот момент Марвин ещё не понял, что из себя представляют эти девицы, не понял, что это иллюзия, обман зрения: такой же, как и в случае с той же Фрейей... Было очевидно, что эти трое тоже осознают, что их личина известна, по крайней мере, некоторым из них.

Стоящая в центре дева продолжила:

– Вид у тебя что-то не очень, Зигфрид, сын Зигмунда... (скандинавы бы сказали "Зигмундсон"...) – и снова улыбнулась, – Неужто ты боишься нас!?

Марвин тем временем внимательно рассматривал неизвестных.

Ранее говорившая продолжила:

– Ну-ну, принц, не трясись ты так... – и улыбнулась, снова. – Позволь представиться: моё имя Гель, это Гейр, – указала она на стоящую от себя по правую руку такую же изящную деву, – а это Гёндуль, – то же действие проделала и с другой своей соседкой, по левую руку, – мы пришли с миром.

"Мирняк", казалось, немного успокоился.

– И что вам нужно? – попытался сдержать тревогу в голосе принц – ему это не удалось.

– Ты весьма огорчил нашего отца... Признаться, Всеотец рассчитывал, что бастард убьёт тебя... Однако Хаген встал на твою сторону... – продолжила улыбающаяся.

– Что за чёрт!? О чём это она!? – вмешался Марвин.

– Тсс!, потом... – остановил его Зигфрид. Та продолжила:

– Впрочем, теперь это уже не важно... – продолжала она также и улыбаться, – Всеотцу нужна была Фрейя живой, теперь его планы изменились... – улыбка белокурой бестии стала ещё зловещее – губы каждой девы были чем-то напомажены до красноты – у улыбающейся показались белоснежные зубы.

– О Боже, она сказала «Всеотец»?.. Я не ослышался!?... Господи, Зигфрид, скажи мне, что она не про Вотана... – Марвин стал обливаться холодным потом – одна из капель текла по его скуле. Помимо всего прочего дождик также продолжал легонько моросить. Дева же проложила:

– Наш отец требует от тебя это, – она указала на пояс Зигфрида, на котором красовался Брисингемен.

– «Наш отец»!?... – пискнул Марвин. – О, Боже... — Марвин окончательно понял, что за трио стоит перед ними — очевидно, это валькирии-падальщицы — дочери- девственницы бога Вотана.

Та в свою очередь продолжила:

– Отдай этот пояс нам, и ты и весь твой отряд останется в живых и вы уйдёте восвояси. – Говорила переставшая улыбаться дева теперь уже с серьёзным выражением лица.

– Но на кой Вотану сдался этот пояс? – спросил принц.

– Вотану, значит... – поник Марвин, а сам подумал: «Это действительно они! Не может быть! Нам всем конец!»

– Это уже тебя не касается, смертный!.. – грозно ответила Гель. – Не трать наше время в пустую! Делай, что велено!

– Зигфрид!.. – взмолился Марвин, взяв его за воротник. – Отдай им то, что они просят... Они ведь нас всех перебьют!..

– Умный малый. – Красные губы Гейр сделали сие замечание, обнажив при этом белоснежные зубы позади улыбки.

– Так пусть, если он не хочет отдавать нам Бресингемен, сестра, эти мешки с грязью сами для нас его добудут! – гортанным голосом предложила Гёндуль, обводя рукой толпу собравшихся спутников за спиной Зигфрида, имея в виду их же. – Зачем же нам тратить силы и пачкать руки об эти нечистоты?

– Отличная мысль!.. – снова заулыбалась Гель.

– О чём это они? – буркнул Бруно Ульфсон чуть позади.

– Ну так что, красавчик? – снова взяла слово улыбающаяся Гель. – Ты отдашь нам этот пояс или готов пролить кровь всего этого простого люда?..

Отдавать пояс «красавчик» явно не собирался.

– Зигфрид, прошу... – молил его Марвин. – Отдай им этот треклятый пояс!.. – он пал на колени перед ним и ухватился за его штаны, через ещё пару мгновений он начал рыдать. Марвин, сколько себя помнил, всегда был трусом, но сейчас он просто чудом не обмочил штаны — наверное, благотворно сказалось недавнее справление малой нужды.

А Зигфрид тем временем ответил вопрошающей:

– Ты не получишь этот пояс, ведьма. Это мой трофей. Это вы убирайтесь восвояси! – взмахнул он левой рукой, свободной от меча.

«Нет... Как он так может?», — пронеслось в голове у Марвина и он в глубине души уже приготовился к смерти.

– Вы всё слышали! – обратилась Гель к всем спутникам принца франков. – Теперь, увы, либо вы, либо он! – указала указательным пальцем Гель прямо на Зигфрида и безумно рассмеялась совершенно зловещим образом.

– Как это понимать, папочка?! – проблеяла позади Амалия и зарыдала.

– Прячься скорее, дочь моя!

– Мы не будем сражаться с Зигфридом! – вышел кто-то из толпы. – Он спас нас от людей короля. Если бы не он, нас бы в дальнейшем растерзали люди, — он сплюнул на мокрую землю, явно тем самым выказывая презрение к упомянутому снова в дальнейшем королю, — с позволения сказать, «короля» Гундомара.

Остальные спутники Зигфрида тоже явно не горели желанием сражаться с ним. Многие из них, после услышанных слов, согласно заворчали.

– Да, мы не будем с ним биться!..

– Убирайтесь лучше вы отсюда!

– Зигфрид спас нас! — прокричала истеричная женщина.

«Жалкие глупцы! Они и представить себе не могут, с кем только что связались!», – в свою очередь подумал Марвин.

Гель вдруг погрустнела.

– Идиоты! – заорала она. – Ваш «герой» только что подписал вам смертный приговор! В атаку сёстры! – две сестры Гель также извлекли по мечу из ножен. Кони с ржанием разбежались, а две группы схлестнулись в поединке. А вернее, один Зигфрид сошёлся в бою с Гель, вооружённой копьём, её же сёстры устремились вырезать безоружных спутников принца. Марвину повезло: поскольку он путался в ногах Зигфрида, меч сестёр Гель пока миновал его, но смертоносные валькирии, дочери-девственницы бога войны Вотана, устремились рубить направо и налево убегающую и вопящую толпу, словно свиней. Зигфрид удивительно легко расправился с Гель: первый же удар после нескольких парирований разрубил её копьё надвое при попытке парировать удар Нотунга.

– Но как!.. – ошарашенно уставилась одна из валькирий на обрубки своего копья в руках.

– Вот так. – Ответил ей противник и сбрил её иллюзорно-прекрасную голову с её торса.

– На помощь! – послышалось за спиной. Зигфрид обернулся. Многие были уже перебиты. Прямо на его глазах Гёндуль пронзила насквозь Бруно Ульфсона, отца Амалии, которая в свою очередь встретила смерть отца громким криком:

– Отец! НЕТ!

– Беги... Беги... – только и смог вымолвить он перед тем, как меч валькирии был извлечён, окровавленный, наружу из его туловища, после чего свет окончательно померк в глазах убитого.

Зигфрид тем временем оказался рядом с убившей Бруно Гёндуль. Воспользовавшись внезапностью при атаке со спины, он нанёс рубящий удар в район шеи, но та вовремя усекла приближение врага, и успела отпрянуть – Нотунг разрезал кольчугу валькирии словно лоскут ткани – звенья брони посыпались, а сама кольчуга слетела с нагого тела Гёндуль в мгновение ока – теперь она была абсолютно голой в своих кожаных сапогах, крылатом шлеме и с мечом в руке. Казалось, она сама не ожидала, что попадёт в такое неловкое положение – она только и могла, что держать рот открытым от изумления и разглядывать своё нагое тело. Марвин знал, что это обман – вдохни он запах ладана, и эта красотка превратится из прекрасной девственницы в дряхлую падальщицу, похожую на обезьяну, – это всё была иллюзия, – и потому Зигфрид, ни секунды больше не медля, нанёс рубящий удар сверху вниз. Но к удивлению последнего, та отбила удар, но, вот беда, её меч разнесло в щепки от удара волшебного Нотунга. Следующий удар по закрывшейся руками от лезвия был уже смертельный.