Гибель королей

В комнате повисла минута молчания. Тишину наконец нарушил Марвин:

— А ты знаешь, для юной девицы, лишённой чести ты весьма умна и подкована... Даже странно слышать от тебя такие мудрые речи. А в конце я даже немного оскорбился... Но ты права, я признаю. Я слаб и немощен, а также трус. Обо мне не сложат песню, а о мерзавце-Зигфриде сложат. На правду не следует обижаться, и потому я спокойно стерплю это. Возможно, был бы я на несколько лет младше, я бы сейчас опрокинул вот этот вот стол, а сам набросился на тебя, услышав все эти оскорбления... Хотя нет. Я всегда был спокойным. Даже не так. Я называю это спокойствием, на самом же деле это просто трусость, которую я маскирую спокойствием, называю это спокойствием... Я боюсь опрокинуть этот стол и начать бить тебя. А вдруг я проиграю единоборство однорукой? Более того! Вдруг я проиграю женщине... Молодой женщине... Я благодарен тебе за эти речи... Насчёт перемены личности Зигфрида, я думаю, ты тоже права. "Нельзя пить из чаши Господней и из чаши бесовской!" — так написано в Святом Писании. Как же там было написано... Сейчас вспомню. "Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской.", вспомнил, из Первого послания к Коринфянам святого апостола Павла, глава 10, стих 21.

— Браво. И это всё, что ты скажешь? Я ожидала большего... Стало быть, ты смирился? Что ты собираешься делать дальше?

— А что я по-твоему должен делать?

— Лично я хочу вогнать лезвие ножа Гейр по самые гланды, а заодно и Зигфриду — месть за моего отца.

— Оставь эту затею.

— Почему?

— Оставь и всё. Знаешь, этот разговор меня утомил.

В комнате снова повисла минута молчания — лишь треск костра в комнате и стук дождя за её пределами нарушали эту тишину.

Наконец Амалия снова решила нарушить молчание:

— Эта Эмма. Я правильно поняла, что она твоя племянница? Хорошенькая...

— Да, она моя племянница, — сухо ответил Марвин.

— Она выглядит весьма смелой. Смелее, чем её дядька... — позволила себе улыбнуться Амалия. — Но где же её мать... И отец..?

— Ну, про отца её ты много раз могла слышать — это епископ Арий. Ты даже могла видеть его несколько раз — он иной раз захаживал в Старгард по своим религиозным делам. А мать её — Аллуйре, моя сестра...

— Что за странное имя...

— Мы родом из Гибернии.

— Гибернии?

— Очень далеко отсюда. Это остров. Даже не пытайся понять, где это. Всё равно тебе не удастя.

— Так, что с ней случилось...

— Много лет назад, далеко отсюда, на берегу Рейна, когда этому самому Зигфриду было примерно два года, моя сестра пропала... Помнится, мы тогда задержались в землях алеманов. Правил ими тогда некий король Макриан, нам даже удалось с ним встретиться, рыжий такой, как я помню. Сейчас уже и не знаю, кто там у них всем заправляет... Как выяснилось немного позже, мою сестру похитил Фрейр — это некое существо, которое многие почитаю за бога, хотя на самом деле это обычный водяной, дагон. Ты верно сказала несколько минут назад — невежество людское не знает границ. Но сейчас не об этом. Искали мою сестру тогда весь день, мне же доверили заботу о маленьком Зигфриде и Эмме в отсутствии нашего отряда — кстати говоря, Зигфрид и Эмма — молочные брат и сестра. Недавно родившая на тот момент от Ария Аллуйре была вынуждена вскормить грудью и Зигфрида, но это уже совсем другая история. Ближе к вечеру Арий вернулся один — побитый и сломленный. В руках у него был Нотунг, а на устах дурные вести. Он рассказал мне всё. Как Фрейр перебил весь наш отряд, но Арию он ничего не мог сделать — какая-то сила в Нотунге сдерживала Фрейра и не давала ему напасть на епископа. Этот демон хотел, очевидно, обмануть Ария — он просил Нотунг взамен на живую Аллуйре, однако он так и не показал её живой и невредимой... Епископ Арий думал, что это обман, и потому с тяжёлым сердцем был вынужден отказать и прогнать демона. Долгое время я корил его за это... Надо было отдать ему этот чёртов меч, который по иронии судьбы и отсёк тебе руку... Как и Зигфриду несколько дней назад надо было не менять жизни людские на золотой пояс, и отдать его этим треклятым валькириям!.., так и Арию тогда необходимо было отдать ему этот меч и вернуть назад нашу любимую жену и сестру... Хотя бы попытаться. Но в случае с епископом уже много после я осознал, что это был мудрый выбор. Этот демон вполне мог нас обмануть и таким образом завладеть очень могучим артефактом. Я уже давно мысленно похоронил Аллуйре в своём сердце...

— Это весьма печальная история...

— Какая есть.

Их разговор прервал стук в дверь.

— Должно быть, это твой ужин, Амалия.

Через несколько мгновений Марвин отворил дверь — как он и предполагал, это принесли ужин — в дверях появился Фолькер, каким-то образом освобождённый от службы Зигфриду.

— Доброго вечера! Я к вам из кухни!

— Входи, — пропустил его мимо себя Марвин и закрыл за ним дверь.

Юноша прошмыгнул, весь промокший и семенящий в грязных ботинках по устланному соломой полу, прямиком к обеденному столу, чуть склонился и поставил на него накрытый белой скатертью поднос, следом, не долго думая, он отбросил скатерть.

— Было бы странно, если бы это была не рыба... — усмехнулся подошедший к столу Марвин, и посмотрел на Амалию — та в этот момент, немного смутившаяся, исподлобья разглядывала пришельца с довольно странным выражением лица.

— Да, герр, деревня-то наша из рыбацких... — попятился Фолькер. — Чем богаты...

— Ну что ты! Я же шучу, — он дружески похлопал «официанта» по плечу. — Лучше еды я не видывал уже несколько месяцев.

Это было правдой. Ни о какой другой еде, кроме хлеба и воды, во время его заключения в Старгарде и речи ни шло — впрочем, Марвину было не привыкать к такому рациону — ариане обязаны уметь держать пост — однако и то «постное» меню было ну слишком уж малопитательным. Ситуация стала намного лучше, когда его вывел из плена Зигфрид, но и шиковать особо не приходилось.

Тут же перед ними на подносе была не только рыба, но и ломоть хлеба, какого-то среднего цвета между белым и чёрным.

Марвин был не силён также и в кулинарии, как и во многих других бытовых науках, поэтому он и не мог назвать состав хлеба на столе, а также не мог назвать и название рыбы. Ему было достаточно знать того, что всё это на столе свежее и съедобно, а остальное не важно...

— Амалия, — Марвин снова обернулся на неё, — садись есть. Тут и на меня порция найдётся, — около часа назад он во всеуслышание заявлял, что не хочет есть и это было правда — не хотелось ему есть и теперь — слишком велики были потрясения, чтоб их можно было заболтать простым разговором с сожительницей. — Тебя Фолькер зовут? — снова уставился он на него — тот в это время смотрел на зазываемую за стол Амалию, — Остальным ты уже отнёс ужин?

— Да, герр, моё имя Фолькер. К Вашим услугам. И да, остальным я уже ужин отнёс...

— Тогда, может, составишь компанию моей дорогой Амалии? Я всё равно не хочу есть, а ей самой столько не съесть... Садись и ты с ней, ведь ты ещё не ужинал? А я, пожалуй, постараюсь уснуть. Слишком уж много потрясений в последнее время свалилось на моё естество.

— Как Вам будет угодно, герр!

— Можешь звать меня просто Марвином.

— Я с радостью разделю трапезу с вами!.. В смысле, с...

— С Амалией.

— С Амалией... — повторил Фолькер и поклонился ей, подходящей в этот момент к столу.

Марвин тем временем улёгся на постель — было намного удобнее его лож за последние несколько месяцев. Он пытался было начать о чём-то думать, но усталость навалилась на него, а трапезничающие ели больше, чем общались, и потому сон никак не сбивался и не отсрочившись, пришёл к нему неожиданно, и он уснул.

Ему вновь приснилось Кили, как он купался в её белых волосах и целовал губы, как он не знал тогда ни бед, ни забот, ни войн, ни чего ещё дурного. Он снова был дома, на острове Гиберния, как называли его римляне, но он-то хорошо помнил, как звали его местные... Эриу. Именно такое название носит этот остров, названный в честь одноимённой богини Эриу. Он не знал тогда и епископа Ария, а учение Христа всё же было ему знакомо — оно гармонично вклинивалось в местную культуру и нанизывалось на местные верования, а вернее, как-то так вышло, само нанизывало на себя местные языческие верования... Он не знал тогда и Зигфрида, не знал и Гунтера, Гизельгера, Кримхильду, Гудомара и других членов этого, как он теперь считал, сумасшедшего семейства. Не знал и Амалию. Не знал и Фолькера... Но зато он хорошо знал того, кто сейчас приближался к нему... Сотни раз Марвину снился этот сон и конец был всегда один — не могло быть иначе, ведь то же самое случилось с ними и в жизни. Кормак неумолимо приближался... А Марвин не сводил с него взгляд. Любимая же продолжала всячески лобзать его лицо.

Наконец она не выдержала и недовольно сказала:

— Что-то случилось?.. — уставилась она на него недоумевающим взором, проследила за его взглядом, повернулась туда, куда он смотрел.

Они лежали на небольшом пригорке, густо поросшем зелёной и высокой травой, справа от них была груда камней, в небе светило солнце, однако любовников закрывало от него дерево своими кронами, произрастающее на самом верху пригорка — прямо перед их взором, где-то далеко, простирался Дулеб — городок, где они жили. Жил в нём и тот, кто прямо сейчас ехал верхом рысцой в их направлении. Сердце Марвина начинало биться быстрее по мере приближения этого страшного человека.

— Кажется, кто-то едет сюда... — отозвался Марвин.

— Но кто это может быть?.. — взволнованно вопросила Кили.

Он также знал, кто это был, но как бы он ни старался перекроить сценарий сего сна, как бы ни пытался спастись или сделать что-либо иное, дабы сложилось всё иначе — всегда выходило всё так, как всегда было, по-другому и быть не могло. Он знал, кто приближается к ним, но губы не повиновались ему и ответил он так, как всегда отвечал, а не так, как хотелось бы:

— Я не знаю...

Нет, он просто не мог продолжать смотреть этот сон дальше. К счастью, он научился со временем останавливать его, когда ему было это угодно. Он сотворил желаемое.

Проснулся он, когда совсем уж рассвело. Вернее, рассвело бы, если бы не пасмурная погода с моросящим дождём. Однако Марвин чувствовал себя выспавшимся. Очевидно, данный кошмар вновь посетил его лишь уже почти под полдень.

Он оглянулся: очаг ещё не затух, а Амалии рядом не было, но предчувствие на её счёт было хорошим.

«Был бы какой-то погром, я бы проснулся...», — мысленно решил он. — «Неужто увязалась на прогулку с этим Фолькером?».

Он вышел за дверь — на улице стоял приятный шелест — шелест сей создавал дождь, не шибко обильный, как это обычно бывало за последние дни — он неспешно орошал пространство: навес над Марвином, дом, прорезавшуюся весеннюю траву, деревья. За спиной, с другой стороны дома, отдалённо слышались всплески волн, омывающих берег.

Марвин не стал покидать навес его временного жилища при входе, и присел на стул под навесом рядом с входной дверью, теперь он мог собрать мысли в кучу.

Ему вновь приснился этот кошмар... В последний раз это случалось полгода назад, он уже успел и забыть о нём. Нет, лучше об этом не думать... Всё это в прошлом. Та жизнь навсегда потеряна. Лучше подумать о чём-нибудь другом.

Он вновь прокрутил в голове вчерашний разговор с Амалией. Да, Марвин многого не умел в своей жизни... Да, собственно, ничего не умел. Был трусом, сколько себя помнил, однако эта девка весьма резко позволяла себе разговаривать с ним... Можно по-разному воспринимать его, Марвина, сына Барри, но эта охамевшая девка ещё совсем зелёная... Да что она знает о боли и страданиях? Или она думает, что над ней надругались, отсекли руку, и теперь она знает всё и про всех? Она ошибается. В частности, ошиблась она также и в том, что он, мол, не способен на некий подвиг, поступок, решительное действие, хоть и прятался всю жизнь, однако ещё тогда, когда Зигфрид, — единственный человек, за которого он мог держаться дальше, — окончательно опустился в его глазах около двух недель назад, когда он совершил вереницу плохих поступков и, как вишенка на торте, переспал с этой проклятой валькирией Гейр — тогда-то он и решил прийти к решительным мерам...

От раздумий Марвина отвлёк приближающийся к нему путник впереди — прямо со стороны Косзана. Мимолётно вспомнился последний сон, когда там тоже "кое-кто" приближался к ним.., но его снова как рукой сняло, когда он разглядел под капюшоном быстро направляющегося к нему человека лицо Эммы.

Он встал.

— Эмма! — Марвин снова впустил в свои объятия племянницу.

Она не хотела отстраняться, из-за чего её родственнику даже стало как-то не ловко. Наверное, минуту она прижималась к его груди, а плакать же она начала почти сразу после начала объятий — Марвин понял это по тряске её тела в его руках.

Наконец они разъединились, но продолжили держаться за руки и Марвин нарушил тишину:

— Пойдём в дом, Эмма...

— Нет, я не хочу... Я... хочу подышать воздухом. Там слишком людно и шумно — от Кримхильды и Гизельгера отдыха нет, а Гита то и дело постоянно цепляется ко мне, как пиявка, а тут так спокойно...

— Тогда, присядь.

Эмма подчинилась.

И тут тишина и молчание снова навалилась на них. Лишь дождь продолжал шелестеть кругом. Марвин не знал, о чём с ней разговаривать, да и не понимал до конца, а нужно ли? Эмма смотрела куда-то в даль, вид её был печальный.

— Я видела его смерть, — наконец неожиданно и как-то отчуждённо молвила Эмма.

— Я знаю... — он понял без лишних объяснений, кого она имеет в виду, чью смерть она видела.

Она повернула на него голову и взгляд своих глаз.

— Мой отец, — и отвернулась снова перед собой. — Это чудовище. Нет, это животное... Нет, снова нет... Не следует оскорблять животных, причисляя к ним это чудовище... Это существо по имени Гундомар упивалось своей победой — я видела это по его глазам. Однако мой отец не дал ему ещё большего удовольствия — не стал просить пощады или ползать у него в ногах, моля о помиловании. Он был совершенно спокоен...

— Как и всегда.

Эмма опустила голову, стала нервно рассматривать свои пальцы, что-то в них перебирая.

— Что с нами будет, дядя? — наконец снова нарушила тишину она.

— Я не знаю...

— Неужели это чудовище никто не сможет остановить? Чем мы заслужили всё это? Почему мы должны бежать куда-то за море, а не он?

— Так сложилось...

— Но почему?! — вскочила она и встала перед своим собеседником. — Почему так?!

— У меня нет ответов...

— Помните, мы — ариане, — вспомнились вдруг наставления мудрого епископа Ария. — Мы — суть Израиль, суть наследники Авраама. Не забывайте и древние пророчества: "ибо Я с тобою, говорит Господь, чтобы спасать тебя: Я совершенно истреблю все народы, среди которых рассеял тебя, а тебя не истреблю; Я буду наказывать тебя в мере, но ненаказанным не оставлю тебя" сказано в Книге пророка Иеремии в 30-й главе, в 11-м стихе.

— Прошу простить моё вмешательство, — вклинился в проповедь некий отрок, — но разве в этом отрывке речь направлена не в адрес евреев?..

— Евреев!? Что за вздор! Любой никеец тебе ответит на это отрывком из Послания к Галатам 3:29: "Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники", поспешит подкрепить при этом сказанное и отрывком откуда же "во Христе нет ни эллина, ни иудея"... И тут же начнёт заявлять, что люди, принявшие Христа, суть Израиль. По духу. В какой-то степени и это утверждение верно... Но наши же знания, знания ариан, глубже. Но об этом в другой раз.

Марвин вернулся в реальность.

Нет, не было никакого смысла пичкать эту девку, не имеющую даже базовых знаний в христианстве, различными пророчествами и прочим — она всё равно ничего не поймёт. Однако же, стало быть, учитывая наставления отца Ария, следует считать сейчас бургундов-ариан за Израиль... Нет, Марвин почему-то просто не мог в это поверить, что эти грешники могут иметь хоть какое-то отношение к избранным Богом.

— Ты же пресвитер! Чёрт бы тебя побрал! Скажи же хоть что-нибудь!

Марвин отвернулся. Эмма замолчала, пристально вглядываясь в лицо родственника.

Он понял, зачем сегодня ему приснился этот сон.

Он сделал шаг вперёд, встал почти у самого края навеса, но с крыльца, не имеющего фундамента, как и сам дом в целом, не сошёл.

— Позволь мне поделиться с тобой своей историей, племянница, — начал он свой рассказ, смотря куда-то в даль. — Может быть, в процессе сего рассказа ты утешишься или получишь ответ на свой вопрос — «почему так случилось?», почему всё произошло так и никак иначе. Почему мы должны бежать за море, Гундомар царствовать. Почему и за что нам всё это. А может, и я в процессе найду ответ для тебя на твои вопросы и сам пойму, за что нам всё это, ибо, говорю тебе без лукавства, я действительно не понимаю, за что нам всё это...

Раньше я не рассказывал тебе эту историю, да и, признаться, не хотелось бы вспоминать об этом. Да и не общались мы с тобой как-то особо раньше... Теперь же мы с тобой можем быть ближе, чем раньше... Это уже от тебя зависит. Итак, слушай.

Когда-то давно, много лет назад, когда тебя ещё и в помине не было и не планировалась, а твой всеблагой отец не знал ни меня, ни твоей матери. Я тогда был даже младше тебя, даже младше этого снующего рядом Фолькера, вроде бы, даже младше Амалии... Жил я тогда в Эриу — ты прекрасно знаешь, где это. Мы с твоей матерью Аллуйре росли в семье свободных жителей Дулеба. Не стану сейчас смущать тебя подробностями, кому кто подчинялся, какому клану и так далее, потому что это сейчас совсем не важно. Наш отец Барри был ремесленником, его жена и наша с Аллуйре матерь, звали её Имоджин, ему помогала — тут тоже особо похвастать нечем.

Так и жили бы мы дальше в Эриу, а ты, Эмма, возможно, никогда бы и не родилась — ведь тогда не встретить было твоему отцу Арию Аллуйре, а от их любви не родилась бы ты. Но случилось одно «но». Можешь быть мне благодарна или, наоборот, проклинать меня, но именно по моей «вине» я и моя сестра вынуждены были бежать с Эриу... Относись ко мне, как хочешь, но лично я буду ненавидеть себя за содеянное всю оставшуюся свою жизнь, как ненавидел вплоть до сего момента с момента случившихся неприятных событий... Всё дело в том, что я полюбил одну девушку, звали её Кили. Она была дочерью нашего вождя, который подчинялся более главенствующему вождю, но сейчас не об этом. Отца Кили звали Кормак.

Мы с Кили любили друг друга всем сердцем, но чем старше становились, тем всё отчётливее понимали, что так жить нельзя — мы с нею из разных сословий и её отец ни за что не одобрит такой брак. Однако как бы мы ни убеждали себя в обратном, нам не под силу было покончить с нашей любовью — мы несколько раз обсуждали с ней этот вопрос.

Примерно год длились наши тайные встречи, пока её брат — звали его, насколько я помню, Коннор, был он на несколько годков нас старше — не положил им конец. Он был наследником отца и рассказал ему обо всём... Не трудно догадаться, какая у того была реакция.

Он небось хотел выдать свою дочь за какого-нибудь знатного воина, а не за сына простого ремесленника и крестьянки. А то и вовсе за какого-нибудь вождя. А тут его планам помешал я. Да ещё и сорвал «цветочек» его дочери...

В считанные часы всю нашу семью убили... Кроме меня и Аллуйре, просто чудом уцелевшую. Не думай, что мы с ней были единственные дети в нашей семье. Совсем нет... Но не вижу смысла тебе о них рассказывать сейчас. Может, когда-нибудь в другой раз. Однако все они были мертвы, как потом я узнал, а отец Кили Кормак застал нас с поличными.

Как сейчас помню, мы тогда предавались любовным ласкам под небольшим пригорком возле нашего поселения, пока мы не заметили её отца, приближающегося к нам. Я думал тогда, что мне конец. Я едва в штаны не навалил и того, и другого, но предусмотрительно сделал все нужные дела перед встречей с любимой. Мне и должен был придти конец, однако меня спасла Кили.

Едва только её отец добрался до нас, слез с лошади и суровой походкой, ни говоря ни слова, направился к нам — мы тогда прекрасно понимали, что нас ждёт — как она схватилась за мой нож, висящий на поясе, лежавшем рядом снятым, и приставила к своей шее.

«Ещё шаг, и я вспорю себе шею! Клянусь тебе!», — вскричала она тогда.

«Ах ты, негодница!.. Ты же понимаешь, что тебя всё равно ждёт суровое наказание, а твоего изменника страшная смерть? Та же, что уже постигла всё его семейство...», — отозвался он и улыбнулся мне.

Ему было плевать на угрозу его дочери, он, чуть ещё помедлив, двинулся к нам, и Кили тихо сказала мне на прощание:

«Беги», — и воткнула себе нож в шею, чуть рядом с кадыком.

Я не знаю, что заставило меня тогда встать и убежать прочь. Но я сделал это! Возможно, тому причиной послужила моя врождённая трусость, либо же желание выполнить последнее желание моей любимой. Её отец, как и было, очевидно, задумано Кили, бросился к ней на выручку, а я умчался прочь. До сих пор не могу понять, почему её отец пришёл на расправу один. Возможно, не хотел, чтоб позор его дочери видели кто-либо кроме него. Но кто дал наводку, что мы возлежали под тем холмом? Возможно, всё тот же его сын Коннор... А, впрочем, это не столь важно.

Я мчался сломя голову никуда не сворачивая в сторону Дулеба — ноги сами несли меня к нашему причалу. У меня и мысли не было заглядывать домой — лишь спасти свою шкуру — вот какой я трус! Не знаю, что движило мной тогда, но я почему-то был уверен, что спасение моё может найтись на причале нашего поселения — туда я и направился. Просто по счастливейшей случайности я напоролся там на Аллуйре, прячущуюся там под причалом — как она потом поведала, она собиралась там купить рыбы для пропитания. Я рассказал ей, что стряслось, и мы, не долго думая, просто мигом умчались восвояси на небольшой лодке... Я сам не ожидал от себя такого хода — чтоб я, да ещё и удрать! Видно, никто и из наших земляков не ожидал от меня такого — нас никто, видно, и не собирался преследовать — никто и не думал, что мы поплывём на лодке на вёслах по открытому морю, потому и не рассматривали этот вариант побега и в море нас не искали. К счастью, Аллуйре перехватила в порту не только рыбы, но и другого пропитания, пока мы искали лодку — с едой по-первости проблем не было. Но прежде чем пускаться в плаванье по морю, нам сперва нужно было найти запасы пресной воды, поэтому, к слову, мы сразу и не выплыли в открытое море... Но что-то я отвлёкся. Хотя, нет. Пожалуй, рассказ мой завершён...

Марвин повернулся свой взор на Эмму — по её выражению лица было видно, что печаль, хотя бы на какое-то время, покинула её душу, и она внимательно вслушивалась в рассказ своего дяди с интересом.

Чуть помедлив, она молвила:

— Не такой уж ты и трус, дядя, раз отважился пуститься в плаванье, — ехидно заметила она.

— Да? Возможно... Скорее всего, я пошёл на это, а вернее, "поплыл" от безисходности...

«И как я раньше не обращал своё внимание на то, что это плаванье и бегство — действительно в какой-то мере храбрость...», — мысленно продолжил Марвин, уставившись куда-то в пол, а вслух продолжил, встрепенувшись:

— Собственно, зачем я тебе рассказал эту историю? Я долгое время вопрошал себя: почему случилось именно так и никак иначе? Да и сейчас вопрошаю... Так ответь мне теперь ты, Эмма: почему так случилось?.. Почему нам нельзя было спокойно жить и любить друг друга?

— Я не знаю, дядя...

— Вот и я не знаю, почему этот пёс сидит на троне Бургундии! И, помяни моё слово!, будет сидеть и дальше! У меня нет ответа на твой вопрос, как и у тебя на мой! Так уж жизнь устроена!

— Но не может же быть всё потеряно! Зигфрид! Зигфрид поможет нам...

— Эх, Зигфрид... — махнул рукой Марвин, отворачиваясь. — А кто поможет ему?

— Что ты имеешь в виду?

И он рассказал ей всё, что случилось с ними за время их последних странствий, но иначе, — не так, как рассказал вчера перед ужином сам Зигфрид, — без лжи.

— Я своим ушам не верю... — только и могла ответить Эмма.

— Я сам сначала не мог поверить, но это реальность. Вот что я тебе скажу, моя дорогая: держись-ка подальше от этого юношы — он опасен!.. Как это печально, что, очевидно, ему предстоит возглавлять вас в будущем...

— Вас!? — блеснула своей внимательностью Эмма, внимательно смотря в глаза Марвину, он отвернулся.

Чуть помедлив, он ответил:

— Эмма, скажи, я могу тебе доверять?

— Кому ещё ты можешь доверять, дядя!?

— Пожалуй, ты права. Но я прошу от тебя сохранить этот секрет, ведь если об этом узнается, меня попытаются остановить... Я собираюсь покинуть вас.