Петр I: Подмена

Глава

Искореняя древние навыки, представляя

их смешными, глупыми, хваля и вводя

иностранные, Государь (Петр I) унижал россиян в их собственном сердце. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам?

Н.М.Карамзин

ПРОЛОГ

Март 1647 года. Англия, Хэмптон-Кортский дворец . Туманное утро. Под деревом свергнутый король Англии, Шотландии и Ирландии Карл I Стюарт и Уильям Брюс, барон Клакмэннан.

Карл I: Барон, мои дни сочтены…

Уильям Брюс: Но Ваше Величество.

Карл I: Не перебивайте меня и выслушайте со всем вниманием. Круглоголовые1[1] перехватили мое письмо Людовику ХIV2[2]. Мое будущее мне известно, но оно не должно отразиться на моей жене и детях. Надеюсь, что король Франции не оставит свою сестру и племянников в бедственном положении, но я должен быть уверен. Во Францию вместе с семьей я сумел переправить часть своей коллекции, и королева с детьми какое-то время смогут прожить, как подобает их высокому положению. Но больше я ничем им помочь не смогу. Мы с вами, барон, храбро сражались против узурпатора3[3] и Вы никогда не давали повода усомниться в Вашей преданности. Так выполните же мое последнее поручение. Вам предстоит отправиться к цезарю Московии. В свое время мы помогли им людьми и деньгами4[4] и он не откажет моей семье в помощи. Возвращаться опасно, поэтому прошу Вас стать в Московии глазами и ушами Англии. Вы еще можете послужить Родине. Прощайте.

Уильям Брюс: Боже, храни нашего милостивого короля!

Июнь 1687 года. Италия, Кастель Гандольфо, Апостольский дворец - летняя резиденция Папы Римского. В часовне Папа Иннокентий ХI и магистр Священного дворца Раймондо Капицукки.

Иннокентий ХI: Вам известно, что мы длительное время прилагаем усилия к поиску московской Либерии и приведению диких московитов в лоно католической церкви. Аркудий и Сапега5[5] вернулись безрезультатно, и мы в этом направлении больше никаких шагов не предпринимали.

Капицукки: Ваше Святейшество желает поручить мне подборку, подготовку и отправку новых миссионеров?

Иннокентий ХI: Только одного. Его имя я назову позже.

Июль 1698 года. Королевство Нидерландов, Верхняя Голландия, деревня Саардам. За столом Председатель Тайного государственного совета Дании Ульрик Фредерик Гюлленлёве и генерал-адмирал Русского царства Франц Лефорт.

Гюлленлёве: Молодой царь Московии выказывает много самостоятельности и упрямства. Пришло время покончить с ним. Претендент доставлен?

Лефорт: Находится в городе.

Гюлленлёве: Устройте нам встречу и как можно скорее.

В январе 1725 года в Санкт-Петербурге, в своей спальне (конторке) Зимнего дворца в страшных мучениях умирал поданный Республики семи Соединённых провинций Северных Нидерландов Яан Муш: корабельный плотник и флибустьер, основатель Санкт-Петербурга и император Всероссийский, более известный как Петр Алексеевич Романов.

Порой император кричал так, что вздрагивал караул, бессменно находившийся у дверей конторки, и тогда сержант Преображенского полка Петр Ханыков, командовавший караулом из двадцати восьми человек, тайком вытирал слезы.

Почки императора отказывали, организм отравлял сам себя. Умирающий то приходил в сознание, то впадал в забытье. Он часто просыпался среди ночи, произнося неразборчивые слова, словно беседуя с кем-то невидимым. Перед смертью Яан-Пётр видел «тени прошлого» - разговаривал с людьми, которых давно не было в живых…

ЧАСТЬ I

Глава 1

- Эй, Сухая кость, где ты там, черт тебя подери?! - Голос боцмана прорывался сквозь абордажный бой, рассеиваясь в гнетущем прохладном воздухе, пропитанным солью и гнилью, обволакивающим, словно саван. - Где этот чертов плотник?! Тащи сюда заплату!

Я бросился в плотницкую, схватил все, что было для устранения пробоины: просмолённую парусину, доски, мешки с соломой и ринулся на хриплый голос боцмана. Слава Богу, дыра находилась чуть выше ватерлинии, и мы быстро поставили заплату, не прибегая к помощи атакующих.

После длительной погони ранним утром 5 июня 1682 года корабли Лоренса де Граффа, нашего капитана, владельца четырех шхун и одного баркалона, наконец-то смогли настичь вблизи юго-восточного побережья Эспаньолы6[6] вооруженный до зубов испанский галеон «Сантиссимо Сакраменто», который мы преследовали от Гаваны, едва тот снялся с ремонта.

О, это был чудесный бой. Я, двадцатитрехлетний, к тому времени уже освобожденный от схваток, мог наблюдать эту картину. Наши корабли зажали испанца в «клещи» так быстро, что он только и успел, что дать несколько выстрелов из пушек. Зато мы грохнули из всех орудий, и галеон тут же были взят на абордаж.

Наш капитан - красавец, аристократ, книголюб и музыкант, стоял на мостике, широко расставив ноги и между управлением кораблями играл на трубе. Да-да, это Лоренс де Графф придумал подавать кораблям команды сигналами этого громкого инструмента, но сейчас он выводил allegro сонаты для одной трубы Джузеппе Торелли7[7]. Вообще, капитан часто нас баловал игрой на трубе и скрипке и чтением наизусть любовных стихов Питера Корнелиса Хофта8[8].

Что и говорить, капитан у нас был замечательный. Цинга на наших кораблях была редкой гостьей, а все потому, что капитан требовал от нас пить не просто ром, а бумбо9[9], кок нам готовил замечательный сальмагунди10[10], в то время как другие капитаны частенько кормили своих людей потажем11[11] и заготавливал квашенную капусту, хотя за пределы Мексиканского залива и Карибского моря мы не выходили. А во фруктах в тех местах недостатка никогда не было. Вот почему и в зрелом возрасте почти все мои зубы были на месте и выглядели неплохо, хотя я рано пристрастился к трубке, а бумбо заменял мне воду. Впрочем, покривлю душой, если не скажу, что годам к пятидесяти зубы начали меня беспокоить из-за чрезмерного курения и любви к сладкому.

Кроме того, Лоренс де Графф требовал неукоснительного соблюдения Кодекса, который мы разработали сообща и приняли к исполнению на общем собрании, а неисполнение его жестоко карал.

Но я несколько отвлекся. Итак, бой был быстрым и кровопролитным, но он стоил того. Галеон вез жалование для гарнизонов Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Мы поделили огромный куш на Эспаньоле, и я получил двести песо, а чуть позже еще и жалование. Отремонтированный и переименованный в «Ла Франсез» галеон Лоренс де Графф вооружил тридцатью пушками, взял на борт сто пятьдесят флибустьеров, и мы стали очень грозным противником для испанцев.

Не буду докучать вам подробным рассказом о том, как я стал одним из морских разбойников. Скажу лишь, что двумя годами ранее мы с отцом прибыли из родного Саардама в Амстердам, откуда планировали отправиться в Московию плотничать на брянские верфи. Волею судьбы я не без приключений оказался на корабле тогда еще начинающего голландского пирата Лоренса де Граффа, которому как раз нужен был плотник, а отец, как я узнал позже, вернулся домой и продолжил плотничать на верфях Саардама и Амстердама. При первой же возможности я поставил в известность родителей о своем местонахождении, утаив, разумеется, характер своей деятельности. Я был худ, долговяз, и капитан тут же окрестил меня Сухой костью, кличкой, с которой я буду жить долгих десять пиратских лет, разумеется, помня, что меня зовут Яан Муш.

Если вы думаете, что должность плотника на пиратском корабле - должность рядовая, то ошибаетесь. Это капитана корабля можно сменить простым голосованием членов экипажа. А попробуй-ка найти флибустьера, который ответит тебе, что используется для соединения шпангоута со стрингерами или в процессе боя сможет быстро отремонтировать механизм управления кораблем, или расскажет, как спастись от корабельного червя. Черта с два найдешь. Поэтому хороших плотников - а я был таковым - уважали и берегли, освобождая от рукопашных схваток и несения вахты.

Конечно, в критических ситуациях в стычках участвовали все, включая и капитана, но это было скорее исключением из правил. Да и первый год братства, пока не показал свою незаменимость и надежность, я наравне со всеми участвовал в абордажных боях, о чем напоминают шрамы на моем теле. «В драке ты становишься сумасшедшим», - говорили пираты, удивляясь моим неконтролируемым приступам ярости, которые всю оставшуюся жизнь меня преследовали.

Только два человека на корабле - плотник и врач получали, кроме прочего, еще и жалование, но деньги у меня не задерживались. Спиртное, табак и женщины, - вот на что я их тратил, не думая о старости.

- О чем задумался, парень? - хрипловатый голос боцмана оторвал меня от раздумий.

- А что, старик, неужто и ты когда-то, как мы сегодня, так же лихо брал корабли на абордаж? Или только байки травить горазд? - откликнулся я.

- Байки, говоришь? Ха! Я в твои годы уже три раза тонул, два раза висел на рее и знал по именам всех чертей в аду. А теперь... Теперь вот только и могу, что ветер слушать да кости свои считать - не скрипят ли слишком громко.

- Да ладно, ты ещё крепче дуба! Вон сегодня с мачты слез чуть не быстрее меня.

- Потому что я умный стал. В молодости я бы с мачты сиганул, чтобы тебе нос утереть. А теперь слез. Берегу себя. Старость, парень, она не в том, что ноги не держат, а в том, что мозги начинают работать.

- Мозги? У пирата? - Я рассмеялся.

- Именно! В молодости ты думаешь: «Я бессмертен! Море - мой дом!» А с годами понимаешь: море-то оно вечное, а ты так, щепка. Главное не сколько раз ты выстоял в шторм, а с кем ты этот шторм пережил.

- Значит, старость - это когда начинаешь скучать по тем, кого уже нет?

- Нет, сынок. Старость - это когда ты перестаёшь бояться их забыть. Вот и вся разница.

Старость… Странное слово. В молодости оно звучит как заграничная болезнь, против которой нет лекарства, как шторм, который неминуемо налетит на корабль, как старый ржавый якорь, цепляющийся за дно, пока судно не разобьется о скалы. Но ведь это все не про нас! Мы - флибустьеры! Мы живем здесь и сейчас, под бескрайним небесным куполом, соленый ветер в волосах, палящее солнце на спине. Какая старость, когда впереди весь океан?

Думать о будущем, когда настоящее так полно жизни, это… как строить дом на песке. Зачем? Сегодня мы отыщем сундук с сокровищами, завтра завоюем новый корабль, послезавтра прославимся на всех семи морях! Старость - она для тех, кто сидит в пыльных тавернах, рассказывая байки о былых временах, для тех, кто уже ничего не может, кроме как вспоминать. Мы же творцы своей судьбы, герои своих баллад!

Так я тогда думал.

За десять лет пиратства под руководством Лоренса де Граффа мы совершили много славных дел. После захвата испанского галеона капитан получил каперство12[12] от губернатора Эспаньолы, которое развязало нам руки. Самый большой куш мы отхватили, когда, объединившись с капитаном Ван Хоорном, нашим земляком, захватили мексиканский портовый город Веракрус. Мы получили за испанских заложников выкуп в полтора миллиона пиастров. Поговаривали, что таким кушем еще никто не владел. «Бери всё и не отдавай ничего!» этому учил нас капитан.

В ноябре 1689 года у западных берегов Эспаньолы мы разбили свой корабль, преследуя испанский барк, и мне понадобились доски. К счастью, на острове было достаточно антильского дуба, и благодаря помощи губернатора мы заготовили необходимый материал.

Видимо в это время я и подхватил «лихорадку джунглей»13[13]. Меня бил озноб, голова раскалывалась, мышцы сводило до того, что терпеть не было сил, а желудок выворачивало наизнанку. Капитану пришлось оставить меня на острове, где меня лечили в карантинном бараке с «Желтым Джеком»14[14] на крыше. Через несколько дней боли как рукой сняло, но слабость сохранялась несколько недель, а последствия болезни преследовали меня всю оставшуюся жизнь. Периодические тики, мышечные спазмы и позднее боли в суставах, заставившие впоследствии приобщиться к трости, - вот спутники моей дальнейшей жизни.

В конце концов Лоренс де Графф отказался от моих услуг, и я с выходным пособием отбыл домой, куда меня давно звали родители. Тем не менее, я остался капитану и всему пиратскому обществу благодарен. Кроме того, что развил свои плотницкие навыки, я научился абордажному бою, стрельбе из пушек, навигации и еще много чему практичному, а общаясь с интернациональной командой, более-менее овладел французским и английским языками, а также закрепил немецкий, которому обучала меня моя матушка.

Глава 2

В Амстердаме, что находится в трех милях от Саардама, я купил в лавке португальского еврея одежду: мешковатые штаны до колен, рубашку с небольшим воротником, короткую куртку с пуговицами в два ряда и плоскую кепку с лакированным козырьком. Свои ноги я украсил гетрами и замечательными туфлями с пряжками. Закупив подарки, весной 1690 года я смог обнять отца и матушку в своем любезном Саардаме.

За прошедшие десять лет в родительской жизни ничего не изменилось: тот же небольшой деревянный дом с двумя комнатами, разделёнными на тёплую и холодную зоны. Стены не были строго вертикальными - для их строительства отец использовал доски от списанных кораблей. В тёплой комнате очаг, украшенный голландскими изразцами, и картина на стене с изображением пищевого изобилия. Рядом с очагом располагался стол для приготовления еды. В холодной комнате была спальня - небольшая ниша-шкаф, где можно было спать только полусидя (так считалось полезным для здоровья). В этой же комнате в детстве меня обучала матушка, и обучение ограничивалось чтением, изучением немецкого языка, письмом, началами арифметики и уроками Слова Божия в протестантском изложении, то есть тем, в чем она сама разбиралась. Между матушкиным обучением я переболел всеми возможными детскими болезнями, и доктора лечили меня каломелью15[15].

Ко времени моего возвращения Саардам был наводнен иностранцами, работающими на верфях, многочисленных лесопилках, распускающих бревна на доски для нужд кораблестроения, коммерсантами и другими людьми, исповедующими разные религии и течения.

Отец с матерью были также как и я высокого роста, и я, примерив свою старую одежду, очень удивился, когда обнаружил, что вырос из нее как минимум на три дюйма, хотя остался таким же узкоплечим и «сухокостным». Да и небольшой размер ступни не изменился.

Я гулял по родной деревне и удивлялся происшедшим изменениям. За время моего отсутствия местечко стало судостроительным центром Нидерландов, где на пятидесяти верфях трудились плотники многих стран, привлеченные возможностью стабильного заработка. Но я заглянул лишь на одну - ту, на которой когда-то мы трудились с отцом - верфь Линста Рогге.

Подходя к ней я увидел в подплывающей к берегу лодке молодого такого же долговязого, как и я, мужчину, одетого как плотник, - в белые холщевые штаны и красную куртку. На его голове красовалась черная лакированная шляпа. Парень орал во всю глотку знакомую песню:

«Весёлый город Саардам», -

Все плотники твердят.

Трудился плотник, как Адам,

Когда чинил фрегат.

Готов фрегат, фрегат обшит,

Наш плотник в радости поёт,

Наш плотник в погребок спешит,

Его друзей компания ждет!"

- Держи руку, Геррил, - крикнул я и вытянул из лодки друга детства Геррила Кисса, с которым играл в жестокие по отношению к животным игры: в «Гусиную охоту», в «Подстриги птичку» и в «Растягивание гуся». Дети зачастую жестоки, впрочем, вы это знаете не хуже меня. Мы обнялись и расцеловались. Подходило время обеда, и я пригласил приятеля в кабачок «Три лебедя» на Дамбе Заан, где мы заказали обед и по пинте пива.

- С момента твоей пропажи я работаю с твоим отцом, - продолжил разговор Герилл не давая открыть мне рот, - и недалек тот день, когда я, как и Клаас Муш, стану мастером и войду в гильдию ремесленников. Чем ты планируешь заняться? Снова уедешь или останешься с родителями? Твой отец часто болеет и было бы неплохо, если бы ты работал с нами. А как у тебя с женщинами? Я познакомлю тебя с такой красоткой. Вон смотри, - приятель ткнул пальцем в разносчицу, - залюбуешься.

Я и вправду залюбовался и, расставшись до вечера с Геррилом, продолжил прогулку, радуясь происшедшим в лучшую сторону изменениям. Сотни ветряных мельниц пилили древесину из Скандинавии, Прибалтики и Германии для судостроения и производства бумаги. Помимо лесопильных, работали и другие мельницы: крупяные, бумажные, маслобойные, табачные, мельницы для специй и сукновальные.

На следующий день я продолжил знакомство с новой для меня родной деревней. Самым примечательным в этот день было то, что я стал свидетелем перетаскивания корабля с помощью блоков через Овертоом - волок в виде узкой улочки у западной оконечности дамбы Хогендам и затем спуска судна в реку Форзаан. Я умудрился даже поучаствовать в процессе, давая, как мне казалось, профессиональные указания, но был с позором изгнан рабочим, подивившимся моей загорелой физиономии.

Через несколько дней я приступил к работе в артели отца. В прибрежных городах, таких как наш, строились в основном купеческие и китобойные суда. Большие и военные корабли создавались в Амстердаме, где плотникам платили заметно больше, и спустя два года нам с отцом представилась возможность начать работу на амстердамских верфях.

Работа была тяжёлой и требовала физического труда. Мы занимались обработкой древесины, созданием деталей кораблей с соблюдением точности в измерениях. Рабочий день начинался до рассвета и заканчивался после заката. Я не только осваивал практические навыки, но и изучал корабельную архитектуру и черчение планов и очень в этом преуспел.

И вот однажды весной 1695 года, когда мы приехали повидаться с матерью, мой приятель Герилл заявил, что собирается с другими корабельными мастерами в Московию, где молодой царь строит грандиозный флот и на деньги не скупится. Получив благословение родителей и «государево жалованье на подъём» через полтора месяца я с еще пятью плотниками добрался до Москвы, откуда меня с Гериллом направили на верфь села Преображенское, где строили галеры по голландскому образцу, доставленному ранее в разобранном виде и собранному сопровождающим ее голландским мастером. Остальных плотников, приехавших с нами, раскидали по другим верфям.

На верфи день и ночь (поговаривали что царь, которого я видел однажды издалека, торопит) работали иностранные корабельные мастера, русские плотники из Вологды и Нижнего Новгорода, солдаты Преображенского и Семёновского полков, величаемые Петром «шхипманами». И я понемногу начал постигать этот сложнейший русский язык.

- Эй, немчура, - хохотали русские, - скажи «здравствуйте».

Мы говорили, они смеялись. Ну не могли мы, голландцы, выговорить столько согласных подряд. И комбинация букв д-н-й оказалась не такой непростой для голландского языка. Зато мы быстро освоили русский мат, без которого не обходилась ни одна работа, хотя некоторые слова и имели двойной смысл, а выражения - противоречия.

Московиты пили воду, ели овсяную кашу, хлеб, по праздникам немного рыбы или молока, если это не пост, но мясо очень редко. Нас кормили тем же, но мясо и рыбу мы ели чаще. Зато мы страдали от отсутствия табака, запрещенного к употреблению в Московии, и были вынуждены покупать контрабандный. Но труднее всего было без кофе, к которому мы привыкли и без которого не мыслили своего существования. Но человек ко всему привыкает - такова его природа. И мы перешли на мед, который наряду с другими напитками подавили в кабаках. И хлебное вино с пивом в них не переводилось.

Через несколько месяцев наблюдений за этими русскими я сделал вывод, что это в своем большинстве недалекие, ленивые, не в меру пьющие, с отсутствием чувства собственного достоинства скоты, срывающие шапки со своих голов и гнущие спину при встрече с самым маленьким начальником. Мне ничуть не было их жаль, и я старался как можно меньше с ними общаться.

5 марта 7205 (1697) года мы с несколькими земляками решили отпраздновать мой тридцать восьмой день рождения. Был вторник, и мы смогли попасть в кабак только по окончании рабочего дня. На родине любой праздник был поводом для знатной выпивки, и мы, не нарушая традиции, пили водку вперемешку с пивом. Конечно, пивом это пойло назвать было кощунственно, но, как говорят у нас, «за неимением кухарки живем с дворником».

Напротив нас за столом гуляли солдаты Семеновского полка в своих голубых мундирах, то и дело вскакивая и крича здравицы царю. Один, совсем молоденький, сидевший ко мне лицом и быстро опьяневший, периодически смотрел на меня и смеялся. Этот малолетний сопляк издевался надо мной, и я не смог этого стерпеть. Я дернулся к нему, лицо мое скривила судорога, голова затряслась, руки задрожали, и я запустил в эту мерзкую смеющуюся рожу кружкой.

- Waar lach je naar, idioot?16[16]- крикнул ему через стол...

Очнулся я в какой-то маленькой темной каменной комнате с окошком под потолком и кучей сена в углу. Обмотанная чем-то голова моя раскалывалась, тело ломила, во рту было сухо. Меня бил озноб, и одежда моя была изодрана. Обуви же вообще не было: ни на ногах, ни в комнате. Вода из кувшина более-менее привела меня в чувство, но решить, что делать дальше я не успел.

Дверь распахнулась, и какой-то дубоподобный человек, крепко взяв меня за руку, вывел из комнаты.

- Куда ты меня тащишь?! - крикнул я, но мой страж был молчалив и решителен. Мы прошли едва освещенными каменными коридорами, и человек втолкнул меня в комнату, такую же, в которой я очнулся, но со столом и стулом. На столе стояла еда и кружка с белой шапкой пива. У окна спиной ко входу стоял мужчина, который при моем входе повернулся ко мне лицом и без приветствия заговорил на голландском языке:

- Садитесь, ешьте и внимательно слушайте. Мне очень жаль, но вы попали в сложную ситуацию. Вы знаете, как царь Московии относится к своим солдатам. Это его дети. Он создал полки «с нуля» из преданных ему людей, и за каждого из них он порвет глотки кому угодно.

Я ел и пытался понять, к чему клонит этот очень высокий, вероятно, сорокалетний прекрасно одетый господин с красивой наружностью.

- Вы нанесли солдату непоправимое увечье, лишив его глаза, - продолжил мой собеседник, - и по законам Московии, а что еще хуже, по царскому личному закону вам полагается пожизненное заточение в Сибири. А беря во внимание ваше флибустьерское прошлое - вас скорее всего казнят. Здесь не Европа, и навряд ли вам кто-то сможет помочь.

«Бедные мои родители», - думал я, проклиная свой приезд в эту дикую, варварскую страну. «Навряд ли теперь вас увижу». Я был удручен и понимал, что кроме этого человека мне никто не поможет, раз именно он завел этот разговор.

- Что же мне предпринять, meneer?17[17]

- Если вы готовы довериться мне и выполнять все мои указания и указания моих людей, то я вас спасу. Прошу не беспокоиться - указания не будут выходить за рамки закона: ни местного, ни морального. В вас осталось что-нибудь морального?

Я сердечно подтвердил, что морального во мне еще много, что я люблю нашего господа Бога и своих родителей и готов на все, чтобы загладить перед ними свои грехи.

- Вас будут учить быть meneer, - сказал человек в конце разговора. - Вы обязаны будете им стать и забыть о своем прошлом и своих диких повадках. Вы будете прилежным и воспитанным и не разочаруете меня и своих родителей. Иначе - смерть. Я понимающе кивнул.

Мне завязали глаза. Посадили, как мне показалось, в крытую повозку и куда-то повезли. Ехали поторапливаясь, и к ночи закончили путь.

Глава 3

Так я оказался в Переславле-Залесском, что к норд-осту от столицы Московии - крупном торгово-промышленном центре, городе-крепости с двенадцатью башнями на валу.

Поселили меня в большом деревянном доме, окруженном высоким забором, расположенном внутри вала, где проживали богатые люди и духовенство и крепко-накрепко приказали за пределы двора не выходить. Портной снял с меня мерки, и уже скоро я щеголял в новой одежде и прекрасных мягких туфлях.