- -
- 100%
- +
Как я уже говорил, дом был большой, одноэтажный, с несколькими комнатами и библиотекой, к которой я сразу проявил интерес. Мое любопытство также вызвал огромный глобус, стоящий на полу, и я с удовольствием рассматривал те места, в которых побывал: здесь я жил с родителями, здесь работал с отцом, здесь бороздил флибустьером морские просторы. И хоть я был зрелым человеком, много повидавшем на своем веку, но откуда-то взявшаяся сентиментальность пробилась слезой. Кроме глобуса в библиотеке находился огромный стол, на котором громоздились фортификационные сооружения на фоне карты местности и искусно вырезанные солдатики, но он заинтересовал меня лишь как произведение искусства.
Недалеко от моего дома стоял дом прислуги, русская баня, к которой я никак не мог привыкнуть и хозяйственные постройки. Несколько дней я по мере необходимости общался только по-русски со своими работниками, но из них, примитивных, трудно было вытянуть то, что бы расширило мои знания о цели пребывания. Я болтался по огромному саду и наслаждался безделием.
И как же я обрадовался, когда ко мне по-голландски обратился мужчина, как мне показалось, лет на десять-двенадцать старше меня, с круглым лицом, с аккуратной бородой и усами, представившийся моим земляком Францем Тиммерманом18[18] и заявивший, что будет обучать меня геометрии, фортификации, астрономии, географии, античности, а также русскому языку, танцам и приятным манерам. Кроме того, я должен буду хорошо разбираться в православии, устройстве Московии, ее экономике и торговле и еще много в чем.
Науки Тиммерман преподавал мне с точки зрения практических приемов на родном для лучшего усвоения мне языке. Так я познакомился с римскими и греческими богами, узнал о Пифагоре и созвездиях, о сооружении различных военных укреплений, о приёмах атаки и обороны фортификационных построек, для чего и предназначался стол, который вначале я не воспринял всерьез. С детства любознательный, я с легкостью постигал науки и, как говорят русские, «мотал на ус». А книги о путешествиях и далеких странах я читал с особым удовольствием.
Хуже всего мне давались танцы с моим исполинским ростом и небольшим размером ноги, но пришлось терпеть, и не только мне, но и учителю, ноги которого я безбожно топтал.
Тиммерман заставлял меня писать письма богам и античным ученым на русском языке. У меня получались «интернациональные» письма, состоящие из русских, голландских и немецких слов вперемешку.
Кормили меня прекрасно, я быстро освоил местоположение ножа и вилки. В хорошем пиве, а главное, в табаке недостатка тоже не было.
О родине мы подолгу говорили по-русски, вспоминая чаще всего Амстердам, где мы с отцом несколько лет работали на верфи. Ох уж этот русский язык - он был настолько сложен, что оставшуюся жизнь я говорил, путая падежи и коверкая слова. К тому же и сам Тиммерман был не лучшим русофилом.
- Мы сегодня идти в озеро? - интересовался я.
- Мы сегодня пойти на озеро? - поправлял меня учитель.
И тогда мы шли купаться в Плещеевом озере и ходили по нему под парусом на боте, но перед выходом из дома я переодевался в простую одежду и нацеплял на себя обширную бороду.
И даже из разговоров с Тиммерманом я так и не смог понять своего предназначения. Было похоже, что он тоже об этом не знал, но заставил меня отрастить щегольские усики.
В учении прошло больше года. Я радовал своими познаниями учителя, тот, видимо, тем же радовал своего заказчика, спасшего меня от виселицы, и последний, устроив мне однажды экзамен, в основном остался доволен. Он лишь морщился от моего произношения и с напряженным лицом пытался разобрать мои «интернациональные» каракули.
В середине июня 7206 (1698) года мне объявили, что обучение мое закончено, и мы с заказчиком направляемся в Нидерланды, где в ближайшее время решится моя судьба.
До родины мы добрались быстро и с комфортом, где меня поселили в Саардаме, в хорошем доме, строго-настрого запретив выходить за его пределы. Я даже не смог навестить родителей, живя затворником и ожидая встречи с человеком, от которого, как мне сказали, зависит мое будущее.
Наконец меня отвели на встречу с ним. Передо мной стоял высокий, прекрасно одетый господин лет шестидесяти в длинном темном парике, с вытянутым лицом и выразительными губами, с глазами навыкат и такой же, как у меня, ямочкой на подбородке.
- Как вы относитесь к русским? - в лоб спросил он меня на голландском.
Я молчал, страшась сказать, что думаю. Видимо поняв это, собеседник предложил говорить правду, никого и ничего не боясь.
- Я считаю их ни на что не годными забитыми и упрямыми скотами.
- Так и есть! - воскликнул мой собеседник. - И самый большой упрямец - их царь! Вы на него внешне похожи, не находите?
- Я видел его только раз и то издалека.
- Это не страшно. Мы сможем заткнуть рты несогласным. Наша божественная миссия - превратить Московию в европейское государство с предсказуемым руководством.
Во время разговора человек внимательно наблюдал за мной, разглядывая со всех сторон. Видимо, его интересовала моя реакция на речь, и я старался следить за своей мимикой и выглядеть нейтрально.
- Хорошо, что вы не эмоциональны, - продолжил мужчина. - Эмоции мешают думать. Они не являются врагами разума, но создают мощный визуальный шум. Гнев сужает фокус до точки угрозы, страх парализует принятие решений, а эйфория заставляет недооценивать риски. Когда мы находимся под влиянием сильных чувств, наш умственный ресурс истощается. Мы перестаем видеть нюансы, склонны к черно-белому мышлению и совершаем импульсивные ошибки, о которых потом жалеем… Вам интересно?
- Продолжайте, продолжайте…, - встрепенулся я.
- Ключ к сохранению ясности ума не в подавлении эмоций, а в их паузе. Даже десять секунд тишины перед ответом позволяют нервной системе успокоиться и вернуть контроль. Умение замедлиться в моменте напряжения - не слабость, а профессиональный навык. Покажите себе немного сострадания, сделайте вдох и спросите: «Что я хочу решить прямо сейчас?», а не «Как мне отреагировать?». Только так эмоции перестают быть тормозом и становятся топливом для осмысленных действий.
Это был лучший урок, который кто-либо мне когда-либо преподавал. И я пытался следовать ему всю оставшуюся жизнь, хотя, честно говоря, у меня не очень-то получалось. Я любовался этим человеком. Я хотел общаться с ним вечно, подражать ему, жить рядом с ним и дышать одним воздухом. Видимо, я выглядел смешным, и собеседник, улыбнувшись, порекомендовал мне быть менее впечатлительным.
- Мы, властители Европы, - голос собеседника зазвучал торжественно, - готовы возложить на вас историческую миссию - быть орудием в руках господа Бога и привести дикарей-московитов в лоно протестантской церкви и европейской семьи. Разумеется, совместно с разделяющими наши ценности людьми на службе московского царя. Нам нужна сильная, но управляемая Московия. Мы долго готовили вас к этой миссии. Вы должны заменить на троне царя московитов.
По моему лицу прошла судорога, а в воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь далеким скрипом двери и биением собственного сердца, которое вдруг стало двигаться слишком громко, отдаваясь в висках.
Я медленно поднял голову. Лицо собеседника было непроницаемым. Слова «царь» и «трон» звучали в ушах так же чужеродно, как если бы мне предложили управлять погодой или заставить деревья расти вверх ногами. Я привык к тому, что моя власть ограничивается размером доски, качеством клея и точностью угольника. Здесь же требовалось решать судьбы тысяч людей, чьих имен я не знал, чьи лица видел лишь мельком.
Первым импульсом было отмахнуться. «Я не умею править»! хотелось крикнуть, но голос застрял в горле. Вместо этого я инстинктивно сжал пальцы в кулаки, проверяя их твердость. Эти руки знали вес топора, чувствовали зерно дерева, умели соединять детали так, что швы становились невидимыми. Но как скрепить города и уезды? Как выровнять кривые линии судеб, если нет ровного стола? Я не был государем по крови или образованию. Я был тем, кто делает новое и чинит сломанное. И теперь придется чинить само государство.
Видя мой испуг и сомнение, собеседник заявил, что внешне я похож на царя московитов, напомнил, что я уже не тот плотник, что был раньше, а образованный человек и meneer, о чем я должен постоянно помнить, и поэтому, имея опытных советников, вполне справлюсь со всеми задачами. Остаток сегодняшнего дня он порекомендовал посвятить обдумыванию своего нового положения, пообещав, что завтра меня познакомят с теми, кто составит мой ближний круг, кто будет направлять мои усилия и оберегать от врагов.
- Любые попытки мешать вам в проведении реформ, - сказал господин на прощание, - должны караться самым жестоким образом. Московиты к этому привыкли. Никакими разговорами их не вразумить. Только железный кулак и топор. Топор и кулак! И уже совсем по-дружески добавил: - Удачи, Ваше Величество.
- Могу я узнать имя человека, с которым общался? - поинтересовался я.
- Я Председатель Тайного государственного совета Дании Ульрик Фредерик Гюлленлёве19[19], - торжественно объявил себя вельможа и вышел.
Сложно описать то, что творилось в моей голове остаток дня и ночь. В конце концов, выкурив дюжину трубок, я решил положиться на нашего господа Бога и голландскую geluk20[20].
Следующим утром мне представили двух человек, одним из которых оказался мой спаситель. Другим же был высокий мужчина лет двадцати пяти с темными вьющимися на концах волосами с челкой и чистым лицом, в европейском платье и высоких красного цвета сапогах.
- Здравствуйте, Ваше Величество, - поздоровался по-русски спаситель и отвесил мне поклон. Его спутник поклонился молча, коснувшись головой земли.
- Мое имя Франц Лефорт, - продолжил спаситель. Я генерал-адмирал Русского царства, ваш лучший друг и советчик. Вы называете меня Францем и говорите мне «ты». Этот мужчина - ваш ближний с детства человек Александр Меншиков, вы называете его Алексашка, а он вас - mein Herz21[21], вы неразлучны и, разумеется, оба на «ты». Я рад, что вы вновь приняли правильное решение и впереди у нас много работы. Но прежде я обязан ввести вас в курс дела. Разговор будет долгим. Прошу Ваше Величество приложить максимум усилий к запоминанию информации.
Я сел, пригласив к тому же гостей, и приготовился слушать.
- Ваш прадед Федор Романов, он же священник Филарет - начал Лефорт, - находясь в плену у поляков выторговал у Европы будущее самодержавие, то есть политическую и религиозную независимость Московии в обмен на замену испорченного русского вероучения на правильное католическое. Католики же в 1613 году помогли Филарету посадить на трон его сына и вашего деда Михаила Романова с помощью казацких атаманов, потребовавших простой и грубой силой у Земского собора выбрать угодного им царя. Грубая сила всегда была мерилом справедливости в Московии.
Мне становилось интересно, и я пересел ближе к рассказчику, чтобы не пропустить ни слова.
- Ваше Величество, если вам что-то будет непонятно, прошу сразу же, не стесняясь меня останавливать. Итак, с Вашего разрешения я продолжу. Ваш прадед Филарет, будучи патриархом и реально правящий страной до самой смерти в 1633 году, сделал немало из обещанного нам, и государство начало постепенно перехватывать механизмы управления церковью. Его дело продолжил ваш отец Алексей Михайлович, проведя в середине этого века церковную реформу, расколовшую Русскую православную церковь. Это была наша хоть и промежуточная, но победа. Пока все понятно, Ваше Величество?
- Понятно, - отозвался я. - Прошу продолжить.
- Вот мы и дошли до настоящего времени. Петр Романов, которого вы заменили и с которым я знаком уже десять лет, был подвержен сильному влиянию своей матери Натальи Нарышкиной и всего ее клана, а также русофила патриарха Иоакима и думного дьяка Никиты Зотова - его учителя и подъячего Приказа Большой казны22[22]. Петр и слышать не хотел о переходе в лоно протестантской церкви, а своей ближайшей внешнеполитической целью ставил выход к Азовскому и Черному морям и освобождение Царьграда от турок. Мы с генералом и контр-адмиралом Патриком Гордоном, нашим другом, организовали Великое посольство с той лишь целью, чтобы убедить Петра в преимуществах протестантизма, преобладающего в самых развитых государствах. Он своими глазами увидел это преимущество, смог его потрогать, поучаствовать, с ним общались сильные мира сего, но цели своей мы так и не достигли. Предвидя такое развитие событий, мы и начали готовить Вас к высокой миссии, и, как видите, не напрасно.
Лефорт замолчал, чтобы перевести дух, и предложил выпить пива, что мы с удовольствием и сделали, после чего я попросил собеседника рассказать мне о Петре все, что он знает от момента рождения и до настоящего времени, о его деятельности, страстях и страхах, о сильных сторонах и слабостях.
О «пестроте» характера Петра Лефорт рассказал подробно, со знанием дела, а я ловил себя на мысли, что мы с царем чем-то похожи, хоть я и был на тринадцать лет старше и опытнее его: мы оба были высокого роста, любознательны, просты в быту, любили выпить и покурить трубку, он также не увлекался ни музыкой, ни театром и у нас обоих случались припадки и нервные тики.
Но различия между нами тоже были, причем не столько количественные, сколько качественные: тот был ярым православным христианином, почти наизусть знал Библию и даже пел на клиросе, в отчизне носил русскую одежду и посещал церковь. Понятно, почему Петр отказался от смены веры.
Лефорт закончил, и я задал вопрос, более всего меня интересующий:
- Что стало с Петром, господин Лефорт?
- О, вас не должно это беспокоить, Ваше Величество, - отозвался генерал-адмирал. И моментально добавил: - Этот человек больше никогда не сможет помешать нашему делу, так же, как и недружественные нам люди, прибывшие с ним.
- И что же далее? - живо поинтересовался я.
Лефорт прошелся по комнате, как будто что-то обдумывая, по-дружески положил руку на мое плечо и вкрадчиво заговорил:
- Все попытки Петра заключить союз против Турции оказались безуспешными - никто не хочет войны с тем, кто не представляет опасности. Да и нам пора заключить с турками мирный договор и переключиться на выход к Балтийскому морю, открывающему огромные возможности к развитию государства, ибо без контроля балтийских портов Россия останется изолированной и не сможет конкурировать с западными странами.
Лефорт расположился в кресле и уверенно продолжил:
- Ныне в Европе есть опасность пострашнее османской. Карл ХII - король Швеции угрожает спокойствию Европы и нашему развитию. Если мы не пойдем на шведов сейчас, когда они ослаблены внутренними проблемами, то через пять-десять лет нам придется бороться с империей, которая будет сильнее, чем сегодня. Кроме того, губернатор Риги Дальберг, высокомерный и дерзкий, в весьма грубой форме не позволил Петру осмотреть шведскую крепость, а это прямое оскорбление Вам, Ваше Величество. К нам готовы присоединиться Дания, Саксония, Нидерланды и, возможно, Польша, с которой мы скоро проведем переговоры.
- Ну что же, - подвел я итог, - значит, нам необходимо как можно скорее закончить с османами и подготовиться к войне с Карлом.
- Совершенно верно, Ваше Величество, - поддакнул Лефорт, - но сначала мы, как и было запланировано, нанесем визит Папе Римскому. Сегодня восемнадцатое июля. Через три дня мы отправляемся в Ватикан.
Но увидеться с Иннокентием ХII и получить от него благословление мне не удалось. Двадцатого июля из Москвы пришла новость о бунте стрельцов, и мы малым числом с охраной поспешили в Москву, предварительно отдав распоряжение на доставку в Россию нанятых мастеровых и закупленного оружия, приборов и инструмента.
В первые три дня мы гнали, не останавливаясь на ночлег и преодолели около трехсот верст. Только на четвертые сутки, двадцать третьего июля, была сделана первая остановка с ночевкой. За Краковом я получил известие от Ромодановского23[23], что бунт подавлен, после чего продолжил путь домой с обычной скоростью.
В пути поступило приглашение от курфюрста Саксонии и одновременно короля Польши и Речи Посполитой Августа II Сильного, и тридцатого июля в городе Рава-Русская24[24] мы встретились и провели вместе три незабываемых дня.
Мы оказались очень похожи - оба любители попоек, веселья и грубых шуток. С ним мне не нужно было скрывать свое нутро, и я вел себя раскованно и очень удивил короля, когда так же играючи, как и он, со своим не богатырским внешним видом гнул пальцами монеты. Я откровенно смеялся, слушая завораживающие истории о его амурных подвигах и не отставал в своих фантазиях. Мы очень понравились друг другу и в знак полного взаимопонимания обменялись одеждой и шпагами. Да, чуть не забыл - в целом нами была одобрена идея русско-саксонского анти-шведского союза. Кроме того, мой друг выделил мне для охраны сотню польских гусар.
В девять часов вечера 25 августа 7206 (1698) года мы прибыли в Преображенский дворец.
ЧАСТЬ 2
С другими европейскими народами можно достигать цели человеколюбивыми способами, а с русскими - не так… Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей.
Петр I
Глава 1
До утра я ничего предпринимать не планировал, и мы с Меншиковым напились. Он рассказывал, как до знакомства с Лефортом торговал «пирогами»25[25], как в далеком 7195 (1687) году нас познакомил Лефорт, у которого он служил, как сначала был моим денщиком, пробовал мою пищу и проводил ночи у моей кровати, как составлял мне компанию на войне и в делах мирных, почему стал пользоваться моим особым расположением и как мало-помалу мы стали друзьями. Тут же он мне рассказал про Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор26[26], чем привел меня в полнейший восторг.
Мне все больше нравился этот веселый балагур с лукавинкой в глазах и отличной памятью.
- А Лефорт-то сволочь! - внезапно выпалил я, только что осознав, как ловко он поймал меня в сети в кабаке, подставив солдата-семеновца.
- Еще какая, mein Herz, - встрепенулся Алексашка. - Бывало, говорю ему: «Ваше превосходительство, не нервируйте вы государя, дайте ему самому решить». А он мне: «Молчи холоп!». Сволочь. Обидно.
И еще много чего интересного о себе и ближнем окружении я узнал от Меншикова в эту ночь. Алексашка дал характеристики каждому из них и мало того, показывал в лицах, отчего я долго хохотал. В конце концов, сон сморил нас, и мы уснули, едва добравшись до кроватей.
Следующим утром ко мне с докладом явился князь Ромодановский, которого я оставил наместником.
- Min herr Kenih27[27], - встал я навстречу высокому тучному человеку с огромной бородой и влажными выпученными глазами, сделав счастливое лицо и готовый для объятий. Тот и ухом не повел, увидев незнакомого человека.
Мы обнялись, как старые знакомые и трижды расцеловались - уроки Меншикова не прошли даром.
- А доложи-ка мне, князь-кесарь28[28], - начал накручивать я себя, увидев напомаженную оливковым маслом бороду, - как ты выполнил мой наказ на случай бунта.
- В отсутствие Вашего Величества, - начал доклад Ромодановский, - когда Вы пребывали с Великим посольством в Европе, в Москве и стрелецких полках начались волнения. Полки, выведенные из Москвы и отправленные на службу к польской границе, возмутились, поверив слухам о смерти Вашего Величества и невозвращении в Москву и получив письма от царевны Софьи. Около двух тысяч двухсот стрельцов двинулись к Москве с целью устроить бунт и возвести царевну Софью на престол. Я, исполняя Ваши указания и пользуясь доверенными мне полномочиями, немедленно принял меры. Против бунтовщиков были направлены верные Вашему Величеству полки под командованием генерала Гордона и боярина Шеина. Встретив стрельцов у Воскресенского монастыря, правительственные войска после нескольких пушечных залпов рассеяли мятежников. Большинство бунтовщиков были схвачены и доставлены в Москву для следствия.
Во время доклада Меншиков смотрел то на докладчика, то на меня и усмехался.
- По Вашему указанию, - уверенно продолжил князь, - был произведён розыск и следствие в Преображенском приказе29[29]. Стрельцов подвергли допросам и пыткам, чтобы выявить зачинщиков и связи с царевной Софьей. Многие из них проявили упорство, но часть призналась в получении писем от царевны и в намерении возвести её на трон. В результате розыска были установлены виновные и более тысячи стрельцов были казнены, а их тела и головы выставлены на обозрение для устрашения. Бунт подавлен, крамола искоренена, порядок в столице и государстве восстановлен.
- Не так было тебе говорено Лефортом на загородном дворе в сенях перед отъездом в посольство, - продолжал я себя накручивать, а Алексашка кивнул. - Что, остальная тысяча оказалась невинной? Почему без меня казнил зачинщиков? Не узнаю я тебя, Федор Юрьевич. И добавил: - Алексашка, тащи-ка ножницы.
И я обрезал Ромодановскому его поповскую бороду, сунул бережно ему в карман чтобы «ее в гроб положить, если перед Богом стыдно будет». Так и сказал и приказал возобновить дознание. Этот напыщенный индюк только хлопал глазами.
- «Я желаю преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов. Первых, чтобы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они, хотя с бородами, в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал и слыхал я учащих в Нидерландах пасторов», - сказал я князю на прощание.
В дальнейшем я научился без труда вызывать у себя гнев. Я должен был стать грозным царем. «Только кулак и топор, топор и кулак» - я помнил слова моего саардамовского собеседника Гюлленлёве и всегда им следовал. Остаток дня по совету Меншикова я посвятил обучению верховой езде, хотя и побаивался лошадей. Позже мы с кобылой Лизеттой подружились, и она долго и верно служила мне.
Несколько раз ко мне пытались пробиться «жена» с «сыном» но я их не принимал. Она мне до того надоела, что 23 сентября уже 7207 (1698) года Евдокию Лопухину насильно постригли в Суздальско-Покровском монастыре под именем старицы Елены, а ребенком занялись дядьки под опекой сестры Петра - царевны Натальи Алексеевны.
Верный пес Романовых Ромодановский, начавший службу еще при Алексее Михайловиче, установил в Преображенском восемнадцать пыточных изб и начались допросы оставшихся в живых стрельцов. Били плетьми, вздергивали на дыбе, ломали пальцы и мучали раскаленным железом не только самих стрельцов, но и их жен и детей. Я лично подверг допросу «с пристрастием» свою «сестру» царевну Софью, но она лишь пучила на меня глаза, что-то визгливо орала, ни в чем не признавалась, и я сослал ее в монастырь на веки вечные.
Кулак и топор. Не дожидаясь окончания следствия, я лично под хохот Меншикова казнил нескольким фанатиков, кричавших на дыбе о подмене царя, головы которых мы надели на позорные колья на прилегающей к казармам возвышенной площади. Перед казнью они молили о священнике, но я этим скотам такой привилегии не дал, а ходатайством Патриарха подтерся.
К концу сентября 7207 (1698) года дознание было закончено, и тридцатого я устроил для народа зрелище, а своих ближних повязал кровью. Двести стрельцов повезли из Преображенского в телегах, увитых черными лентами и запряженными вороными конями до Покровских ворот; в каждую телегу я посадил по два держащих в руках зажженные свечи стрельца; за телегами бежали их матери, жены и дети со страшными криками.
У Покровских ворот осужденным зачитали подписанную мной сказку: «В распросе и с пыток все сказали, что было придтить к Москве, и на Москве, учиня бунт, бояр побить и Немецкую слободу разорить, и немцев побить, и чернь возмутить, всеми четыре полки ведали и умышляли. И за то ваше воровство указал великий государь казнить смертию». И осуждённых развезли вершить приговор на указные места.
Я снова рубил головы и заставил на виду у иноземных послов делать то же самое свое ближайшее окружение. И никто из русаков не пикнул: и высокомерный себялюбец генерал-адмирал и сенатор Федор Апраксин, и масон и чернокнижник, внук потомка шотландских королей Яков Брюс30[30], родившийся уже в России, и взяточник-рюрикович генерал и сенатор Яков Долгоруков, и хитрый и бессовестный дипломат Петр Толстой - все они рубили головы, укрепляя за мной право на жизнь и смерть, оспариваемое мятежниками. Пьяница и любитель забав князь Борис Голицын неудачным ударом чуть не разрубил преступника пополам, но подскочивший Меншиков, ловко действуя топором, поспешил отрубить несчастному голову.