"НАБОР ДЛЯ БОГА"

Настоящий взрослый приёмник стоял в углу подвала, в тяжёлом деревянном корпусе, с ручками настройки, отполированными чужими ладонями до янтарного блеска. Обычно к нему не подпускали никого из младших — только старшие, и то под присмотром. Но Иван Петрович, заметив, с каким лицом ученик разглядывает этот аппарат, однажды сказал: «Ладно, присаживайся. Только не крути что попало. И наушники не снимай, пока я не разрешу».

За окнами шёл снег. Фонарь у входа в Дом пионеров горел жёлтым, и свет его падал на сугробы, делая их похожими на поверхность другой планеты. Мороз был такой, что стекло в раме потрескивало, а изо рта шёл пар, пока Володя спускался по лестнице. В подвале было тепло — грела батарея и лампы, — пахло канифолью и нагретым металлом. Тишина стояла такая, что было слышно каждое движение.

Иван Петрович сидел за своим столом, пил чай из гранёного стакана в подстаканнике, листал какой-то журнал. Володя сел перед приёмником, поправил наушники — тяжёлые, с толстыми поролоновыми амбушюрами, которые пахли пылью и чужим табаком, — и включил питание.

В уши хлынул целый мир.

Не музыка. Не передачи. А треск, шипение, далёкие голоса, прорывающиеся сквозь шум, как крики из-под воды. Обрывки позывных — короткие, как уколы. Атмосферные разряды — сухие щелчки, похожие на звук лопающейся льдинки. Где-то далеко, на грани слышимости, кто-то передавал метеосводку на французском. Ещё дальше — едва различимая речь на арабском. Эфир гудел, шипел, переливался, и Володя вдруг понял: в нём не существовало тишины. Чем дольше он слушал, тем меньше пустоты оставалось в мире.

Медленно поворачивал ручку настройки. Старая верньерная передача позволяла смещаться на волосок, на десятую долю миллиметра, и каждое движение открывало новый слой — словно под шумом открывался ещё один шум. Голоса наплывали друг на друга, гасли, снова возникали. Где-то пищала азбука Морзе — точка-тире-точка-тире, — и Володя машинально перевёл: «CQ, CQ» — общий вызов, кто-то искал связь. Он уже мог различать стиль работы операторов: один работал чётко, почти по-военному, другой — неровно, по-любительски.

Вдруг он услышал сигнал.

Странный. Неритмичный. Словно кто-то нажимал на ключ без всякой системы: то три точки подряд, то пауза, то длинное тире, то снова пауза. И всё это — на одной и той же частоте, очень слабо, почти на грани помех. Володя замер. Пальцы привычно легли на карандаш. Попытался записать последовательность: точка-точка-точка... пауза... тире... пауза...

Сигнал исчез.

Он подождал минуту. Другую. Покрутил ручку чуть влево, чуть вправо — шум, голоса, морзянка, но того сигнала не было. Снял наушники, протёр уши, снова надел. Ничего.

— Что там у тебя? — спросил Иван Петрович, не поднимая головы от журнала.

— Не знаю. Какой-то сигнал. Странный.

— Помеха, — спокойно сказал руководитель. — Или чья-то шутка. Не забивай голову.

Володя кивнул, но внутри засело. Слишком ровной была эта «помеха». Слишком повторяемой. Карандаш уже был убран, а мысль осталась: сигнал появился ровно в девять часов. Что это значит, он не знал. Но время запомнил.

На следующее утро, ещё до уроков, снова пришёл в подвал. Ключ был свой — Иван Петрович дал, доверял, потому что Володя никогда не опаздывал и всегда сдавал отчёт о том, что включал и что слушал. В подвале было холодно — батареи ещё не разогрелись, — и он сидел перед приёмником в куртке, дыша паром.

Включил питание, нашёл ту же частоту. Стал ждать.

Смотрел на часы — старые, круглые, висевшие над столом Ивана Петровича. Секундная стрелка дёргалась, отмеряя время. За окном светало, снег перестал идти, фонарь у входа погас.

В девять часов сигнал повторился. Те же три точки. Та же пауза. То же тире. В то же самое время, с точностью до минуты.

Володя снова не успел записать. Карандаш выскользнул из пальцев, покатился по столу, и несколько секунд было потеряно. Этого хватило. Сигнал исчез.

Но теперь он знал точно: это не атмосферное прохождение. Не шутка. Что-то другое. Хоть ему и влетело за пропуск уроков.

Вечером, на занятиях, дождался, пока остальные разойдутся, и подошёл к Ивану Петровичу.

— А если сигнал повторяется в одно и то же время, — спросил он, — с точностью до минуты, это что?

Иван Петрович снял очки, протёр замшей. Посмотрел на него внимательно.

— В одно и то же время, говоришь? — Он помолчал. — Может, ретранслятор. Может, маяк. Может, атмосферное прохождение.

— А если не похоже на маяк?

— Тогда помеха. — Иван Петрович надел очки. — Эфир — штука капризная. Много чего бывает.

Володя кивнул. Спорить не стал. У него было правило: не спорить с тем, кто знает больше тебя.

Вместо этого записал в блокнот частоту. Время. И поставил вопросительный знак.

За стеной потрескивали трубы отопления. В эфире снова кто-то вызывал «CQ».

Володя надел наушники обратно и медленно повернул ручку настройки.

Весной 1984 года на кружке объявили большие учения: найти «лису» — передатчик, спрятанный в лесу за околицей. Володя взял свой приёмник — тот самый, на трёх транзисторах, с зелёным светодиодом, — и отправился с командой.

Кружок, организованный местным радиоклубом ДОСААФ, давал не только навыки пайки. Он открывал дорогу в большой спорт — спортивную радиопеленгацию, которую все называли просто «охота на лис». Игра для избранных: мало просто слышать сигнал, нужно чувствовать лес, карту и время.

По правилам, для младших юношей на дистанции ставили всего двух «лис». Но Иван Петрович договорился с судьями, чтобы их команду допустили к старшей группе. Он верил в своих сорванцов. Теперь им предстояло найти три передатчика на шести километрах пересечённой местности.

— Слушайте лес, а не только эфир, — напутствовал он перед стартом. — Опытный спортсмен, взяв направление, чувствует расстояние и на бегу фиксирует пеленг на другие «лисы». Глаза видят карту, уши слышат сигнал, ноги несут сами. Поняли?

Володя кивнул. В его наушниках уже пищала азбука Морзе — короткие посылки, у каждой свой ритм. «Лиса-один» передавала торопливо, захлёбываясь: точка-тире-точка. «Лиса-два» — медленнее, с долгой паузой между знаками. «Лиса-три» — монотонно, как дождь: точка-точка-точка. Её частота — 3,5 мегагерца, «восьмидесятка», как называли этот диапазон радиолюбители. Володя различал их на слух, как музыку.

Лес пах хвоей и прелыми листьями. Под ногами хлюпало — ночью прошёл дождь. Комары вились над головой, лезли в глаза и нос. Пот заливал лицо. Володя шёл первым, держа приёмник в вытянутой руке, и пеленг вёл его, как нитка.

Их команда — Володя, Санька и двое старших ребят — засекла сигнал «Лисы‑один» прямо на старте. Теперь они пробирались через овраг. Санька поскользнулся на мокрой траве, съехал вниз, выругался шёпотом. Володя подал ему руку, вытянул. Пошли дальше. Компас прыгал в руках, наушники пищали. Каждый раз, когда сигнал усиливался, Санька тыкал Володю локтем: «Ближе! Давай правее!»

Первую «лису» нашли они.

Маленький серый ящик, замаскированный в кустах можжевельника. Володя отвёл ветки, нащупал кнопку на передатчике, нажал.

Сигнал оборвался. В наушниках наступила тишина — и вдруг стал слышен лес. Птицы пели где-то высоко над головой, и далеко-далеко стучал дятел. Никогда раньше он не слышал лес так отчётливо. Это была его первая победа.

Время было записано в блокнот. Потом они нашли вторую «лису», но третью перехватили соперники. Всё равно команда заняла первое место. Вечером, на разборе, Иван Петрович хвалил их и раздавал пирожки с капустой в качестве награды.

— Запомните этот день, — сказал он, и стёкла его очков блеснули в свете лампы. — Вы не просто нашли жестянку в кустах. Вы научились слышать невидимое. В армии это называется радиопеленгация. И когда вы пойдёте служить, вы уже будете знать: врага можно найти по его шёпоту.

После учений Санька снова ткнул Володю локтем:

— Слышишь? Что-то странное в эфире. Как будто шипение.

Володя вслушался. Кроме обычных сигналов — щелчков, писков, обрывков речи — там был ещё один звук. Очень низкий, почти неразличимый. Будто сама земля гудела, глухо и ровно. Этот звук напоминал дыхание — медленное, размеренное.

— Это резонанс Шумана, — объяснил Иван Петрович. — Сверхнизкие частоты между поверхностью Земли и ионосферой. Основная — 7,83 герца. Ухом не услышишь, но приборы иногда ловят следы таких помех.

— А зачем они?

— А никто не знает. Может, пульс Земли. Может, просто шум.

Слово «шум» кольнуло Володю. Он вспомнил свою неудачу с мотором. Может, и здесь — просто случайность? Может, никакого «пульса» нет, а есть обычная атмосферная помеха, которую красиво назвали? Но звук был слишком ровным, слишком ритмичным для простого шума. В нём чувствовался порядок. И этот порядок хотелось понять.

Ответ Володю не удовлетворил. На следующий день он пошёл в библиотеку — маленькое здание на окраине посёлка, где пахло старой бумагой и книжной пылью. Библиотекарша, тётя Вера, знавшая его с детства, достала подшивку «Науки и жизни» за пять лет. До самого вечера он сидел в читальном зале, перелистывая пожелтевшие страницы, пока не нашёл статью о волноводах. Много непонятных слов, но суть он ухватил: Земля и ионосфера — это две обкладки гигантского конденсатора, и в этом пространстве гуляют волны. Они не затухают. Они звучат всегда, даже когда никто не слушает.

«Если у Земли есть пульс, — подумал он, — значит, у неё есть и память. Как у магнитофона. Поле всё запоминает».

В блокноте появилась запись: «7,83 Гц. Ключ?» Цифра была обведена кружком.

За окном смеркалось. Володя закрыл блокнот, погасил лампу и пошёл домой.

Глава 3. Физпрактикум

В девятом классе начался физический практикум — настоящий, не тот, где учитель показывает опыты на демонстрационном столе, а ты сидишь за партой и записываешь выводы. Здесь всё было всерьёз: лабораторные столы с ящиками, полными приборов, чёрные коробки наборов, стеклянные колбы, реостаты с блестящими ручками, вольтметры в пластиковых корпусах.

В кабинете пахло — так же, как в радиокружке у Ивана Петровича, — но к ней примешивался запах старой бумаги и нагретой пыли от ламповых приборов. На стене висел портрет Эйнштейна с высунутым языком, а под ним — самодельный плакат: «Физика — это не формулы. Физика — это понимание».

Учитель, Николай Фёдорович, рослый мужчина в очках с толстыми линзами и вечно закатанными рукавами, расхаживал между рядами и приговаривал:

— Физика, господа-товарищи, это не вера. Это опыт. Если у вас теория расходится с экспериментом — тем хуже для теории. Запомните это.

Вдоль стены стояли шкафы со стеклянными дверцами. Чего там только не было: машина Атвуда для изучения законов динамики — вертикальная стойка с блоком наверху, через который перекинута нить с грузами; маятник Максвелла, похожий на большой йо-йо; динамометры на любой вкус; штативы с муфтами и зажимами.

Первой работой у Володи было «Определение ускорения свободного падения». Он собрал установку: лабораторный жёлоб, тележка с датчиками. Вместо таймера — механический секундомер. Тележка катилась ровно, датчики щёлкали, отмечая пройденный путь, а сам экспериментатор замерял время и считал. Девять и восемь десятых метра в секунду за секунду. Почти как в учебнике.

Потом Николай Фёдорович подозвал его к машине Атвуда:

— А теперь, Кондрашев, давай по-взрослому.

Володя подвешивал грузы, и нить, перекинутая через блок, натягивалась, как струна. Замерял время, считал ускорение и думал: «Почему груз падает? Почему Земля притягивает? Что это за сила, которая пронизывает всё?»

— А почему Земля притягивает? — спросил он Николая Фёдоровича.

Учитель поправил очки и посмотрел внимательно:

— Мы умеем очень хорошо описывать гравитацию. Но почему она существует вообще — вопрос всё ещё открыт. Есть теории. Хочешь — разбирайся. Для этого и практикум.

В следующем учебном году они изучали колебания пружинного маятника — и тут Володя впервые увидел резонанс. Медленно вращал ручку генератора, меняя частоту, и смотрел, как маятник вдруг начинал раскачиваться всё сильнее, хотя амплитуда толчков не менялась.

— Это и есть резонанс, — сказал Николай Фёдорович. — Когда частота внешней силы совпадает с собственной частотой системы, амплитуда резко возрастает. Энергия накапливается. Этим разрушали мосты. И этим же можно...

— Можно что? — спросил ученик.

— Можно многое. Если знать, какую частоту выбрать.

Володя вспомнил цифру в своём блокноте. 7,83 герца. «Ключ?» И впервые подумал: «А что, если у Земли есть особая частота, на которую она откликается сильнее других? И если попасть в неё...»

Потом была работа с калориметром. Он нагревал воду в спиртовке, замерял температуру стеклянным термометром со шкалой до ста градусов, вычислял удельную теплоёмкость. Вода закипала, пар поднимался над колбой, а в кабинете пахло спиртом и нагретым металлом.

К окончанию школы апофеозом стала работа «Изучение резонанса в электрическом колебательном контуре». Володя раскрыл чёрную коробку набора «Электродинамика». Внутри, в пенопластовых ячейках, лежали: амперметр, вольтметр, источник питания, катушка с медным проводом, набор магнитов, конденсаторы и транзисторы в маленьких целлофановых пакетиках.

Схема была собрана: конденсатор, катушка индуктивности, генератор. Всё соединено проводами с «крокодилами». Вращая ручку, юный физик смотрел на экран старенького лампового осциллографа.

Когда частота генератора совпала с собственной частотой контура, на экране вспыхнула ровная, чистая синусоида. Амплитуда подскочила в несколько раз. Дыхание перехватило. Стрелка чувствительного миллиамперметра дрогнула, реагируя на всплеск в контуре.

— Николай Фёдорович, — спросил Володя, не отрываясь от экрана, — а поле... оно может запоминать то, что в нём происходит?

Учитель снял очки и долго протирал их рукавом.

— Есть британский инженер Аспден. Он утверждал, что наблюдал подобный эффект. Повторить его результаты надёжно так и не удалось. Наука признаёт только то, что можно надёжно повторить. С Аспденом пока не получилось. Если тебе интересно — в библиотеке есть подшивка «Техники — молодёжи» за последние лет десять. Поищи.

Володя поискал. И нашёл.

Была ещё работа по оптике. Оптическая скамья — длинная металлическая линейка с рейтерами. Линзы — длиннофокусная и короткофокусная. Рамка с дифракционными решётками. Он пропускал свет через щель, ловил его линзами и смотрел, как на экране возникает спектр — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый. Семь цветов. Как в призме из детского набора.

«Свет можно разложить, — подумал он. — А поле? Можно ли разложить магнитное поле Земли на спектр? И если да, то что мы увидим в его линиях?»

В блокноте, рядом с «7,83 Гц. Ключ?», появилась новая запись: «Спектр поля? Призма для магнетизма?»

А через месяц, уже после выпускных экзаменов, Николай Фёдорович отозвал выпускника в сторону и сунул в руки потрёпанную, ещё пахнущую типографской краской книгу: «Самодельные приборы для физического практикума» Анциферова.

— Дарю. В армии пригодится. Там, конечно, свои приборы, но голову на плечах никто не отменял. Сделаешь себе пеленгатор — будешь первым парнем на деревне.

Володя взял книгу. От неё пахло старой бумагой, но типографская краска ещё держалась — почти как на той коробке, что он нашёл на крыльце.

— И вот ещё что, Кондрашев, — наставник понизил голос. — Ты, когда схему собираешь, всегда проверяй напряжение. У нас тут розетки на тридцать шесть вольт, безопасно. А в жизни — двести двадцать. И ошибок не прощает.

Парень кивнул.

— И помни, — добавил Николай Фёдорович, — физика — это не свод законов. Это способ задавать вопросы. Ты умеешь их задавать. Остальное — дело техники.

Глава 4. Армия

После выпускных экзаменов Володя поступил в сельскохозяйственный институт на кафедру автотранспортного хозяйства — АТХ, как передовик производства. Подал документы, ждал начала учебного года, а пока работал в колхозе механизатором. Всё складывалось как надо. Отец, узнав о поступлении, одобрительно кивнул — это означало, что он доволен.

Занятия начались в сентябре. Володя втянулся в учёбу, ему нравилось: чертежи, расчёты, устройство двигателей. Всё, что знал с детства руками, учил в школе на курсах, теперь обретало формулы. Но через несколько месяцев пришла новость: приказом министерства обороны военную кафедру в институте отменили. А следом — повестка. В этот год был недобор, и призывали всех, кто не успел забронироваться.

Он приехал домой на выходные и сказал отцу прямо:

— Я забираю документы из института и иду служить.

Отец долго молчал, потом сказал:

— Хозяин — барин. Решил — служи.

Мать заплакала. Сын обнял её и сказал:

— Я вернусь. После армии восстановлюсь, если что на заочном. Всё будет нормально.

Володя и предположить не мог, что через несколько лет, когда уедет на Север, переведётся из Самарского СХИ в Тюменский индустриальный институт и закончит его уже не как инженер АТХ сельхозпредприятий, а как инженер-механик АТХ нефтяных и газовых. Но это будет потом.

В ноябре 1988 года его призвали.

Поезд прибыл под Ленинград ночью. Мокрый ветер с Финского залива ударил в лицо, едва новобранец вышел на перрон. Казарма встретила запахом креозота, потных портянок и гуталина. «Здесь даже небо другое — низкое и чужое», — подумал он. Радиотехнические войска, длинное серое здание с облупившейся краской на окнах. По утрам, когда рота выбегала на зарядку, с залива дул пронизывающий ветер — сырой, ничуть не похожий на сухой степной воздух Утёвки. Первое время Володя мёрз, потом привык.

Здесь он впервые увидел настоящие магнитометры — феррозондовые, применявшиеся в системах обнаружения магнитных аномалий. Пеленгаторы, способные засечь передатчик за сотни километров. Осциллографы с зелёной развёрткой, которая плясала, реагируя на малейшие изменения поля. Всё, что в радиокружке казалось вершиной техники, здесь было повседневностью, на которой теперь учили работать.

Капитан Рябов, командир взвода, был невысоким, сухощавым, с сединой на висках и усталыми глазами. Носил очки с треснутым стеклом — левое пересекала тонкая, как волос, трещина, — и никогда их не менял, потому что «привык». На столе в каптёрке стояла фотография сына — мальчишки примерно того же возраста. Рябов заметил, как молодой солдат смотрит на осциллограф, и однажды вечером, после развода, подозвал его к себе.

— Младший сержант, — сказал капитан, — ты на приборы смотришь, как на живые. У тебя что, техническое образование?

— Никак нет, товарищ капитан. Самоучка. Правда, успел семестр в институте отучиться, пока военную кафедру не отменили.

— Семидесятый? — неожиданно спросил Рябов.

— Так точно. Оттуда.

Тот кивнул, будто что-то для себя решил.

— Тогда переводись на сверхсрочную. С твоей головой и руками — в институт поступишь, офицером станешь.

Володя смутился. Но ответил честно:

— Никак нет, товарищ капитан. Хочу разобраться с одной идеей.

— С какой?

— Если честно — с гравитацией.

Рябов помолчал. Потом хмыкнул, снял очки, протёр их рукавом. Посмотрел на собеседника пристально — и вдруг улыбнулся. Солдат впервые видел, чтобы командир мог улыбаться.

— Ты далеко пойдёшь, младший сержант. Если не сопьёшься на гражданке.

И ушёл. А Володя запомнил эти слова.

Служба шла своим чередом, и однажды произошло то, что выделило его среди сослуживцев. Уже вторую неделю связь на одном из направлений страдала от странных помех — низкочастотного гула, который накладывался на сигнал и делал переговоры почти неразборчивыми. Офицеры грешили на атмосферные условия, но те не менялись. Младший сержант попросил разрешения разобраться.

Взял переносной пеленгатор, настроил на частоту помехи и пошёл по кабельным трассам. Шёл недолго — через плац, мимо складов, к дальнему углу части, где стояла резервная дизельная. Помеха усиливалась с каждым шагом. Внутри, у распределительного щита, обнаружился источник: плохо заземлённый генератор, который выдавал наводку прямо в сеть. Кто-то из молодых солдат, монтировавших оборудование, поленился забить штырь как следует.

Володя пере подключил заземление, зачистил контакты и доложил дежурному. Через час связь очистилась. Командир части объявил ему благодарность, а Рябов, проходя мимо, бросил:

— Соображаешь, младший сержант. Из тебя толк выйдет.

Тот молча кивнул. Не гордился — просто решил задачу. Как в детстве, когда искал «лису» в лесу. Только теперь ставки были другие.

Тянулись долгие караулы на морозе, когда ветер с залива пробирал до костей, а ты стоишь с автоматом на плече и смотришь на серое небо. Была тоска по дому. Володя писал письма родителям — длинные, на нескольких страницах. Одно запомнил особенно отчётливо:

«Мама, папа, у меня всё хорошо. Кормят нормально, не болею. Тут есть один прибор — магнитометр, с его помощью ищут подводные лодки по магнитным аномалиям. Я думаю, если его переделать, можно искать не лодки, а аномалии поля. Но пока не знаю, как. Скучаю. Володя».

Ответ от отца пришёл через месяц. Письмо было коротким: «Здравствуй, сын. Пишешь ты хорошо, по делу. Занимайся, раз нравится. А гравитацию, если что, дома победишь. Мы ждём. Отец». Солдат перечитал это письмо трижды и спрятал в нагрудный карман. Оно лежало там до самого дембеля.

Однажды вечером, перед отбоем, он сказал сослуживцам:

— А знаете, я придумал, как победить гравитацию.

Поднялся смех. «Ты, Кондрашев, перегрелся на радаре. Ложись спать». «Смотри, чтобы тебя в санчасть не направили». «Гравитацию он победит — а сапоги почистить не можешь». Володя улыбался вместе со всеми, но внутри сидела уверенность, которой не нужно подтверждения.

Только один парень не засмеялся. Связист из Сибири, чаще всего молчавший, и всегда с наушниками. Вдруг сказал:

— А может, и правда. Вот мой дед говорил: земля живая. Может, у неё и сила есть.

Эти слова тоже запомнились.

В одну из ночей, лёжа без сна после караула, Володя смотрел в бетонный потолок казармы. Тень от оконной решётки делила его на шесть частей.

Шесть граней. Как куб.

Четыре стены, пол, потолок. Четыре стороны света, верх и низ. Человек всегда в центре — окружён этими шестью гранями. Может идти вперёд всю жизнь — и всё равно оставаться внутри них. Может подпрыгнуть вверх — и упасть обратно.

А что, если одна из граней — это не пространство? Что, если стена впереди — это вчера? Если проломить её — окажешься не в соседней комнате. Окажешься в прошлом.