"НАБОР ДЛЯ БОГА"

Мысль была безумной. Но почему-то казалась удивительно логичной.

Сердце заколотилось. Он понял: куб — это не модель пространства. Это модель всего. Пространства и времени. И чтобы путешествовать, не нужно лететь. Нужно просто найти способ проломить нужную грань.

Рядом заворочался сосед:

— Ты чего не спишь, Кондрашев? Опять придумываешь?

Володя не ответил. Смотрел в потолок, видел развёртку куба, как чертёж детали в проекции.

«Чудак. Может, и чудак. Но если я прав — чудак, который проломит стену».

Утром: «Рота, подъём!» — он встал и пошёл чистить зубы, как будто ничего не было.

Глава 5. Работа и деньги

Дембель пришёлся на осень 1990 года. А через год с небольшим Союз развалился окончательно. Володя вернулся уже к талонами, очередями и пустыми прилавками и понял: механизатором много не заработаешь. Колхоз разваливался на глазах. Техника стояла без запчастей, поля зарастали бурьяном, мужики пили. Отец молчал, курил трубку, а вечером сказал: «В город езжай. Там сейчас все крутятся».

Мать плакала. Володя обнял её, пообещал приезжать, и уехал в Самару.

Город встретил его суетой, грязными улицами и запахом выхлопных газов. Всё здесь было чужим после села — слишком громко, слишком тесно. Он снял угол в общаге на улице Стара-Загора, где пахло табачным дымом, сыростью и варёной картошкой из общей кухни. Соседями были такие же приезжие — кто-то торговал на рынке, кто-то работал на стройке, кто-то просто пил.

Сначала Володя работал таксистом на старой «шестёрке», купленной вскладчину с одноклассником. Возили людей от вокзала до рынка, с рынка до спальных районов. Салон пропах бензином и дешёвым освежителем. Иногда пассажиры расплачивались не только деньгами — бутылкой водки, банкой тушёнки, парой колготок. Володя брал всё — сбывал всё на рынке.

Потом начал «челночить». Ездил с клетчатыми баулами в Москву, где закупал кожанки, джинсы, кроссовки. Трясся по разбитым дорогам на автобусе, в салоне где пахло соляркой и потом. На московских оптовках нужно было держать ухо востро — могли обсчитать, подсунуть брак, а то и просто отжать товар. Володя быстро научился.

Однажды на Казанском вокзале его попытались «кинуть». Двое крепких парней отвлекали разговором — спрашивали дорогу, совали карту, — а третий в это время потянул баул. Володя заметил краем глаза, как мелькнула клетчатая ткань. Он не закричал, не побежал — он прыгнул. Сбил воришку с ног, вырвал баул и отступил в сторону. Парни наступали, но он встал и спокойно сказал: «Ещё шаг — и я вызываю ментов». Они сплюнули и ушли. Руки дрожали, но баул был при нём. С тех пор он знал: страх — это просто состояние. Главное — не испугаться.

Тогда в сводках новостей писали, что некоторых челноков убивали прямо в поездах — за баул с кожанками. Бизнес был рискованным, но и прибыльным. Володя не лез в крупные партии, работал один, без «крыши» — договаривался сам, где требовалось.

К 1992 году он скопил первую значительную сумму. По меркам вчерашнего сельского парня это казалось состоянием. И случайно встретил одноклассника, тот торговал электроникой и видеомагнитофонами.

— Возьми партию «Видаков», — сказал он. — по оптовой цене отдам. Деньги срочно нужны, перепродаж, заработаешь.

Володя купил пару. Договорился с директором Дома культуры «Огонёк» — пожилым мужчиной в застиранном пиджаке, которому нужны были хоть какие-то деньги на ремонт крыши. Сторговались на аренду подвала, и открыл видеосалон. Подвал был сырым, с низким потолком и бетонными стенами, которые Володя сам красил в синий цвет. Краска пахла ацетоном, сохла долго, но через три дня помещение было не узнать.

Приобрел в комиссионке ещё два телевизора «Рекорд» с экранами по двадцать дюймов, два десятка деревянных стульев, собрал по знакомым. На афише написал от руки: «Боевики, комедии, эротика. Весь мир у нас на плёнке». Афишу повесил у входа в ДК, старательно закрепив пластырем, чтобы ветер не сдул.

Первый сеанс был в пятницу вечером. Володя запустил кассету с боевиком и сел у входа. Народ пошёл сразу. Мужики после смены, студенты из пединститута, парочки с окраин. Стулья кончились через пятнадцать минут — остальные стояли вдоль стен. В подвале стоял плотный запах разогретого пластика от телевизоров, дешёвого табака и духов. Но никто не жаловался.

Через месяц он отбил вложения. Через три — открыл второй зал в соседнем кинотеатре, потом третий. Утренние сеансы — мультики для детей, по рублю. Дневные — боевики и комедии, по полтора. Вечерние — эротика и ужасы, по два рубля. Кассеты привозили из Москвы, иногда из Польши. Качество было так себе — «первая чистая копия» оказывалась двадцатой, с рябью и плавающим звуком. Но народ смотрел. Тогда это было чудо.

К 1995 году Володя арендовал уже пять салонов по всему городу. Нанял операторов — студентов, которые следили за техникой. Сам ездил по точкам, проверял выручку, договаривался о новых фильмах. Спал по четыре часа. Днём мотался между точками, вечером искал новые кассеты, продолжал таксовать. Деньги давались не просто — они собирались из сотен билетов, тысяч проданных мест и бесконечных поездок через весь город.

В декабре, перед самым Новым годом, он подсчитал итоговую выручку. Пересчитал трижды, не веря своим глазам. Достал из сейфа все наличные — пачки мятых купюр, перетянутых тугими резинками, — разложил на столе и долго смотрел на них.

У него было больше денег, чем он когда-либо видел, и держал в руках за всю свою жизнь.

Ночью, когда рядом ни кого не было, он заплакал. Не от бедности — от гордости. «Смог», — прошептал он в темноту. И в тот же миг перед глазами встал отец — его слова: «Не дай деньгам испортить тебя».

«Я не дал», — подумал Володя.

«Я просто хотел, чтобы ты увидел».

Но отца не было рядом. Он был далеко.

Не долго думая, он купил матери норковую шубу — длинную, тёмно-коричневую, с блестящим мехом. Мать, когда увидела, заплакала и сказала: «Володенька, да куда мне такая». Но тут же примерила и ходила в ней по дому, долго не снимая.

Отцу купил комплект новой резины для его автомобиля «Нива». Комбайны теперь были не нужны — колхоз развалился, и отец перешёл на частные подряды, пахал огороды односельчанам. Зимой ездил мало, но резина стёрлась ещё с прошлых лет.

Себе купил компьютер — «386-й», с чёрно-белым монитором и жёстким диском на сорок мегабайт. Когда он впервые сел за него и увидел мигающий курсор, он не знал, с чего начать. Позвал знакомого, чтобы тот показал, как запускать Нортон Коммандер. Всё было новым, чужим, но это был его компьютер, купленный на его деньги.

Экран светился в темноте комнаты. Белый курсор мигал, будто чего-то ждал. Володя сидел перед монитором и смотрел на него так же внимательно, как когда-то смотрел на осциллограф в армейской лаборатории. Дискеты, программы, антивирусы, Фортран и Бейсик стали его новыми друзьями.

Глава 6. Предательство

К середине девяностых у Володи уже была квартира и пара ломбардов.

Квартира появилась раньше, ещё когда он таксовал. Одна из клиенток — женщина лет тридцати, собиравшаяся в Израиль, — не могла продать своё жильё из-за юридических тонкостей, связанных с эмиграцией. Володя предложил выход: они расписываются, он прописывается, выплачивает ей договорённую сумму, а через полгода разводятся. Женщина колебалась, но другого выхода не было — уезжать надо было срочно. Уже через неделю оформили брак, ещё через месяц Кондрашов стал владельцем однокомнатной квартиры в старом элитном доме на набережной — с высокими потолками, лепниной и видом на Волгу. Въехал туда с одним дембельским дипломатом и до вечера ходил из угла в угол, не веря, что теперь эти стены — его.

Ломбарды не появились сами собой. В багажнике таксиста всегда лежал стратегический запас: водка, коньяк, иногда бутылочное пиво. Пассажиры частенько спрашивали спиртное, особенно в пятницу, и хозяин машины всегда мог предложить выбор. Как-то ночью он подвозил пожилого мужчину — тот пребывал в отличном настроении и сожалел вслух, что не подумал о выпивке заранее. В конце маршрута Володя открыл багажник и предложил бутылку «Наполеона». Клиент оказался генералом, начальником МВД Самарской области.

С той ночи Кондрашов несколько лет, по договорённости, возил генерала. Ни разу не подвёл, ни разу не опоздал, не обсуждал с другими пассажирами, кого и куда везёт. Сначала общались через пейджер, потом высокопоставленный пассажир привык к молчаливому водителю и начал давать поручения посерьёзнее, уже по мобильному. Когда Володя решил открывать ломбарды — а время было такое, что бизнес без защиты не жил, — то позвонил генералу и изложил идею. Выслушав, немолодой военный предложил в качестве соучредителя свою супругу: самому, как государственному служащему, было нельзя. Так его бизнес получил защиту, о которой другие предприниматели в городе могли только мечтать.

Осенью, в один из приездов к родителям, Володя встретил Сергея. Брат сидел на кухне, осунувшийся, с потухшим взглядом. К тому времени он уже развёлся с женой и жил у стариков — ни дома, ни работы, ни семьи.

Володя вышел на крыльцо. Следом, прихрамывая, выбрался отец. Они стояли молча, глядя на степь, где уже было заметно наступление зимы, а солнце садилось за лесополосу.

— Ты изменился, сын, — произнёс отец негромко. — Здорово изменился. Деньги теперь уже не считаешь. На людей смотришь оценивающе, как на товар. Ты уже не тот, кем я учил тебя быть, не как раньше.

Младший сын молчал.

— Останься человеком. Каким был, когда мы вместе работали. Брату помоги. Ему тяжело.

Вечером, за семейным ужином, Володя предложил Сергею возглавить ломбарды. Переехать в его квартиру. Жить по-человечески. Брат долго отнекивался, но согласился. Володя взял с него слово: развивать бизнес и помогать родителям. Сергей поклялся.

В течение недели он передал брату дела, объяснил тонкости, собрал дембельский дипломат и купил билет на Север. Уезжал не навсегда — работал вахтами, иногда возвращаясь в Самару между сменами.

Нижневартовск встретил суровой зимой. Мороз под сорок, ветер с болот пробирал до костей. Город стоял на сваях — вечная мерзлота не позволяла строить иначе. Володя снял угол в общежитии и поступил в местный учебный комбинат — школу подготовки кадров. Три месяца изучал устройство буровой, технику безопасности, технологию бурения. А потом получил распределение на Самотлор — помощником бурильщика. Начались бесконечные вахты.

Посёлок располагался в паре часов езды от города, среди заснеженных болот и редких сосен. Жили на вахте — в вагончиках, разбитых на две секции. В каждой — четыре спальных места, и вечно мокрые ватники у входа сушились на верёвке.

Пахло нефтью, мокрой одеждой и потом. За окнами выл ветер, задувая в щели, которые затыкали ватой из старых матрасов. В вагончике было жарко от батарей — топили щедро, подключали к котельной на буровой, благо нефть рядом, — но по полу тянуло холодом. По утрам вода в ведре затягивалась ледяной коркой.

Работали вахтами: две недели на месторождении, две недели отдыха. Володя вставал затемно, пил горячий чай из жестяной кружки и шёл к буровой. Работа была тяжёлой, но он не жаловался — привык с детства. Мужики вокруг были разными: кто-то приехал за длинным рублём, кто-то прятался от алиментов, кто-то просто бежал от прошлого. Но на вахте все держались друг за друга — без этого было не выжить.

Сосед-татарин, бурильщик из Казани, угощал домашним чак-чаком — его жена передавала каждую оказию. Володя впервые попробовал эту сладость, запивая крепким чаем, и подумал: «Вкус детства. Как мамины печенья». Иногда по вечерам мужики собирались в штабе, смотрели старый телевизор, травили байки. Один, пожилой оператор с седыми усами, всё любил повторять: «Нефть — она кровь земли. К ней с уважением — и она к тебе с милостью». Володя слушал и думал: «Как поле. Как опилки».

Он писал письма Лене — учительнице биологии, с которой познакомился незадолго до отъезда. Длинные, подробные, на нескольких страницах. Рассказывал про Север, про работу, про то, как скучает. Она всегда отвечала, каждое письмо согревало, оставляя надежду, и он перечитывал их по нескольку раз. Родителям тоже писал — коротко, по-мужски: «Жив, здоров, работаю».

В 2001-м Володя приехал в Утёвку в отпуск. Лето, жара, пахло полынью и нагретой землёй. Вошёл в родительский дом — и замер.

Мать сидела на кухне, заплаканная. Отец молча стоял у окна и курил. Сергей лежал в своей комнате на продавленном диване — пьяный, небритый, в мятой рубахе. От него разило перегаром и застарелым потом.

— Ломбарды спустил, — тихо сказала мать. — Всё, что было.

Володя молчал. Внутри поднималась ярость, но он погасил её — не для того, чтобы простить, а чтобы не сломаться. На следующий день поехал в Самару, в офис, где когда-то работал. Голые стены, пыль на полу. Открыл сейф — внутри пусто. Только записка, сложенная вчетверо: «Прости, брат. Так получилось».

И оловянный солдатик. Тот самый, с отломанным штыком, которого Сергей подарил ему на семилетие. Володя взял игрушку в руки. Солдатик был холодным. Сжал его в кулаке — острый край отломанного штыка впился в ладонь, но пальцы не разжались.

Просто сел на пол рядом с сейфом и долго сидел так, привалившись спиной к холодной стене. Перед глазами всплыли обрывки: поджатые губы Сергея за столом, когда отец читал статью, его спина, исчезающая во дворе, когда сам он уходил в армию. Мозаика сложилась. Это была не случайность. Не пьяная дурь. Это была система.

Внутри была не ярость — пустота. Будто что-то вырезали, и на этом месте осталась дыра.

Он распродал остатки, рассчитался по долгам. Сергея не выгнал — договорился со знакомым фермером в Утёвке, чтобы тот взял его под начало, оставил денег на первое время. Условие: работаешь честно — я тебе помогу встать на ноги. Брат обещал. Мать говорила: «Он исправится, вот увидишь». Володя кивал, но внутри уже предвидел итог.

В 2003-м уволился с Севера, открыл ИП в Самаре и устроил Сергея к себе — забрал на ремонт квартир и строительство коттеджей. Дал долю в бизнесе. Тот работал старательно, не пил, даже начал встречаться с женщиной. Володя вновь поверил. Мать убедила. Но позже понял, что опять ошибся.

Через полгода Сергей исчез, занял и проиграл деньги. В офис пришли братки в кожаных куртках, но сейф был пуст, рассчитаться за брата оказалось нечем. Володя переписал имущество фирмы на подставных лиц, получил расписку брата и разорвал её.

Стоя над клочками бумаги со знакомым почерком, осознал, что прощать не за что. Не потому, что обида была слишком сильной. А потому, что нечего прощать. Человека, которому он верил, не существовало никогда. Это был мираж, который просто растаял.

Володя приехал к родителям и заперся в гараже на сутки. Не пил. Не плакал. Просто разбирал старый моторчик от комбайна — тот самый, который когда-то сжёг в своей комнате, — и собирал обратно. Разобрал снова. Собрал снова. Руки были в мазуте, спина ныла от долгого сидения на корточках, но эта боль была почти приятной — она напоминала ему, что он ещё жив, что он ещё может что-то делать, что-то чинить. Через день вышел, умылся ледяной водой из-под крана, посмотрел в зеркало и сказал:

— Больше никогда.

Оставил оловянного солдатика на верстаке. Погасил свет, закрыл гараж и начал собираться обратно на Север.

Глава 7. Голова вместо спины

Володя вернулся на Север, Лена поехала с ним, первым делом они обменяли самарскую квартиру. Однокомнатная в старом доме на набережной ушла с доплатой, а взамен получили двухкомнатную в новом доме в центре Нижневартовска — с горячей водой, с балконом, с видом на заснеженные улицы. Лена, увидев квартиру, заплакала. Муж стоял в дверях, мял шапку в руках и не знал, куда деться от счастья.

Свадьбу отметили скромно, в кругу немногих друзей, что остались жить на Севере. Невеста надела платье — не подвенечное, а просто лучшее, что у неё было. Жених надел костюм, купленный вскладчину с будущей женой. Расписались в загсе, посидели в кафе, потом гуляли по городу, и снег падал на плечи.

Лена стала работать в местной школе — вела биологию у старших классов. Приходила поздно, уставшая, но никогда не жаловалась. Муж всё так же работал вахтами, бурильщиком на буровой. Жизнь пошла размеренная, трудовая, с редкими выходами в кино и обязательными письмами родителям в Утёвку.

А потом случилась авария.

При подъёме бурового инструмента во время разборки свечей остаточное давление подбросило свечу. Она буквально взлетела на крюкоблоке — тяжёлая, стальная. Рядом стоял помбур, молодой парень, который не успел среагировать. Володя оставил пульт и бросился к нему — не думая, предотвратил трагедию. Успел оттолкнуть парня. А сам попал под удар.

Свеча достала по касательной, но этого хватило. Удар отбросил его на клиновую, и позвоночник пришёлся о стальной выступ. От боли он потерял сознание. Потом она вернулась — не такая, как при ожоге или порезе. Глубинная, идущая откуда-то изнутри, от самого основания тела.

С буровой увезли на скорой. В больнице, куда доставили пострадавшего, собрался консилиум. Диагноз звучал как приговор: раздроблен хрящевой диск, смещение позвоночника, перелом лучезапястного сустава левой руки, трещина в голеностопе. Собирали два с лишним месяца. Сначала — операция на позвоночнике. Потом — гипс, капельницы, неподвижность. Потом — снова операция. Потом — долгое, мучительное восстановление.

Лена была на четвёртом месяце беременности. Приходила каждый день, сидела у кровати, держала за руку. Володя смотрел на жену — бледную, с тёмными кругами под глазами — и думал: «Я не могу её подвести. Не могу оставить одну с ребёнком». И от этой мысли сжимал зубы и терпел.

Выписали только через два с половиной месяца. Диагноз в выписке был сух: «К тяжёлому труду не годен». Он вышел из больницы, опираясь на палочку, и вдохнул морозный воздух. Жив. Но что теперь?

Лена встретила мужа на крыльце. Они постояли молча, глядя друг на друга. Потом взяла его под руку, и они пошли домой. Медленно. Очень медленно.

Дома всё стало иначе. Просыпался поздно, потому что спешить было некуда. Пил чай, сидел у окна. Несколько раз пытался помочь — подмести пол, вынести мусор. После каждого раза боль возвращалась, и он снова ложился на диван. Смотрел, как Лена, уже с тяжёлым животом, тащит сумки из магазина, и отворачивался к стене. Просить о помощи не умел. Принимать её — не привык.

Работы не было. Денег не было. Квартира, ещё недавно казавшаяся счастьем, теперь висела на шее тяжёлым грузом. Лежал на диване, смотрел в потолок и пытался понять, что делать дальше.

Однажды, проходя мимо склада транспортной компании, остановился. У ворот стоял новенький экскаватор — импортный. Сервисный люк открыт, рядом на снегу лежали инструменты — видно, кто-то пытался ремонтировать и бросил. На боку висела выцветшая табличка на иностранном языке. Грязный снег вокруг машины истоптан десятками следов. Рядом курили двое механиков.

— Третий месяц стоит, — говорил один. — Спеца из Москвы ждём. А он всё не едет.

— Может, сами? — предложил второй.

— С ума сошёл? Там мозги японские. Без диагноста даже не лезь.

Постоял, послушал и пошёл дальше. А вечером сел за стол, достал старый блокнот и записал: «Импортная техника. Микросхемы. Специалистов нет. Техника простаивает». Он не знал ещё, как к этому подступиться. Но чувствовал: вот она, ниша. Там, где другие видят проблему, бывший бурильщик видел задачу.

Решить которую не успел, начал терять зрение.

Сначала — мелочи. Не мог прочитать мелкий шрифт в газете. Ценники в магазине расплывались перед глазами. Щурился, отводил руку подальше, подносил ближе — бесполезно. Однажды вечером, возвращаясь из магазина, не заметил фонарный столб и наткнулся на него плечом.

Лена забила тревогу. Врачи поставили диагноз: отслойка сетчатки. Нужна операция. Платная. Срочная.

Он лежал в темноте и слушал, как за стеной тихо плачет жена. Думал о том, что если ослепнет — всё будет кончено. Не только для него. Для неё. Для ребёнка, который должен был родиться через несколько месяцев. И в этой темноте, в этом отчаянии, вдруг вспомнил дубовый стол в Утёвке, стеклянную пластину и металлические опилки, которые выстраивались в дугу под магнитом. Вспомнил, как не спал ночами, пытаясь понять: почему они танцуют? Где начинается поле? Всё это было там, глубоко, под слоями прожитых лет — забытое, но не потерянное. Не думал об этом с тех пор, как уехал от родителей. А теперь — вспомнил. И подумал: если выздоровеет, то обязательно к этому вернётся.

Принял решение: найдёт деньги. Во что бы то ни стало. Потому что если тело больше не может работать — значит, должна работать мысль. А думать он ещё мог. И всё ещё был инженер с дипломом.

Вечером, сидя с Леной на кухне. Он изложил ей план. Не стал скрывать, что обратился к старому знакомому — Палычу, механику с карьера, с которым знаком ещё с прошлых времён. Тот обещал дать в долг, но под залог половины квартиры. Если операция пройдёт успешно, Володя вернётся и откроет своё дело — ремонт импортной техники. Если нет — Лена продаст или обменяет двухкомнатную квартиру на однокомнатную с доплатой и рассчитается с долгом.

Жена слушала молча. Потом встала, подошла к нему и положила руки на плечи.

— Делай, что должен. Я с тобой.

Через двое суток Кондрашов сидел в поезде, который увозил его в Новосибирск. За окном проплывали заснеженные леса. Он глядел на них и думал: если вернётся здоровым— а он обязан, — то начнёт всё заново. Не с ломбардов. Не с такси. С головы. С того, что умел лучше всего: знал как устроена и работает техника.

В больнице, после осмотра, врач долго молчал, перелистывая результаты анализов. Пациент ждал.

— Ситуация сложная, — сказал врач наконец. — Положительный исход вероятен, но не гарантирован. Будем оперировать.

— Я согласен.

Операцию провели на следующий день. Под местным наркозом, в полном сознании, он прошёл путь от смутных теней до кромешной темноты, а потом — к свету. Когда повязку сняли, мир оказался нечётким, плывущим, но видимым. Через три дня — вторая операция. И снова темнота, и снова свет.

Через неделю уже стоял на вокзале в ожидании поезда. Перед отъездом купил в киоске две книги: «Бизнес со скоростью мысли» и «Конкурентная стратегия». Сел в вагон, открыл первую. Поезд тронулся. Читать новыми глазами пока было непривычно.

Глава 8. Дело

Домой Володя вернулся другим человеком, хоть ещё и продолжал иногда прихрамывать. Лена была счастлива. Оставалось совсем немного до того времени, когда они станут родителями. Но сам он не сидел сложа руки. Деньги, занятые на лечение и на жизнь, ещё оставались, и тратили их с умом. Каждое утро Володя садился за компьютер, подключался к интернету и начинал изучать устройство современной импортной техники. Ролики, технические форумы, руководства по ремонту, советы бывалых — всё это поглощалось мегабайтами, словно сухая губка, которую сунули под кран. Лена, глядя на мужа, оживилась сама. Мало-помалу в их доме снова поселился оптимизм.

Первый заказ Володя получил через Игоря. Они учились вместе заочно в Тюменском индустриальном, мотались на сессии, снимали жильё, писали дипломы. Потом пути разошлись — Игорь уехал в Уренгой, а Володя остался на Нижневартовске. Но телефон друг друга помнили. Володя позвонил ему и сказал прямо: