Сибирский червонец

Дуда приказал извозчику повернуть от берега к небольшому брошенному строению. Когда они подъехали и подошли к колодцу, увидели, что он заполнен водой. Дедок молча, расширив ноздри, вдохнул:

– Чё-о-орт! Месяц назад сухим был… Кто знал, что затоплен. В воде всё проржавеет.

– Дожди подняли грунтовые воды, – осторожно вклинился Сергей.

– Без тебя знаем… – проворчал Дуда, соображая, как быть. – Копать тут яму бесполезно.

Чуть в стороне от этого брошенного строения находилось поселение. На окраине, на возвышении, стоял дом, некогда служивший для Матрёны и её дочерей спасением. «Какая-никакая, всё же крыша над головой». Теперь это была не халупа, а дом с отремонтированной крышей, крашеным фасадом. За год до своей кончины Матрёна Ивановна выделила деньги на ремонт, и он приобрёл благообразный вид. Сергей сказал, что это дом его знакомых, и предложил закопать пресс во дворе, а позже перепрятать в другое, более надёжное место.

Подъехав к дому, вместе с ломовиком стащили упакованный пресс на землю. Возница потребовал доплаты: «Далёко пришлось вязти». Чуть прибавив, мужика отпустили. В доме, в чулане Сергей нашёл лопату. Подальше от дома по очереди копали яму, с большим трудом подтащили пресс, опустили, зарыли, отправились ловить пролётку. В предутреннее время в пригороде это оказалось сложно – шли измотанные до самого Петербурга.

Утром пролётка въезжала в переулок, где находилась мастерская Базановского. Жители соседних домов, высунувшись из окон, смотрели на них испуганными глазами. На углу стоял знакомый дворник, словно солдат на посту, с выпученными глазами.

– Чего глазеют-то? – крутил головой Дуда.

Дворник неожиданно крикнул:

– Ильич? Я… Так сказать… Как яво... Того… Этого… – дворник умственно напрягался, но не мог выразить мысль.

– Чего у него там – «того-этого»? – хмыкнув, Голышкин спрыгнул с пролётки, но дворник продолжал заикаться, трясясь, свободной рукой показывал вперёд, в сторону мастерской. Дедок и Дуда перевели взгляды, куда показывал дворник, – там маячили люди, стоял чёрный полицейский фургон. А извозчик, подёргивая вожжами, уже подъезжал к дому. На тротуаре с раскинутыми руками лежал Базановский, с запёкшейся кровью на лбу, рядом двое в чёрном. Один из них на боку, скукоженный, в луже крови, другой на животе, раскинув руки, будто обнимал мостовую.

– Гони! – крикнул Дуда, с размаху саданул извозчика по уху. От неожиданности тот кубарем скатился на тротуар; Дуда перехватил вожжи, ударил ими по бокам лошади, та понесла, звонким цоканьем копыт оглашая улицу.

– Стой! Сто-о-ой!!! – кричали полицейские.

– Живыми брать! – слышался голос офицера.

Дедок из револьвера палил в догоняющих; один полицейский присел, повалился на бок. Беспорядочные револьверные выстрелы заставили зевак мигом отхлынуть от окон. Пролётка остановилась. Подбежавший офицер орал на стрелков:

– Я же приказал – живыми! Болваны!

На козлах, запрокинув голову, лежал Дуда – пуля попала ему в затылок, вылетела из глаза. На дне пролётки, свернувшись калачиком, стонал Дедок. Его осторожно вытащили. Доктор, нагнувшись было над ним, разорвав мокрую от крови рубаху, отстранился – на груди из маленькой дырки с перерывами фонтанировала кровь, глаза Дедка постепенно тускнели. Доктор, взглянув на офицера, развёл руками.

Голышкин с дворником подбежали к полицейским; Сергей слушал разговоры.

– Те двое первые палить начали, – полицейские показали на «молчаливых». – Их сразу ухлопали, а этот за их спинами прятался, – кивнули на Базановского. – И его заодно.

Голышкин смотрел на лица «молчаливых», как он их называл всё время. Потом долго рассматривал застывшее лицо Базановского: «Он доверял мне, – подумал про себя. – Он пришил Рогова и журналиста Пачковского». Потом Сергей склонился над Дедком и Дудой, нарочито равнодушным голосом спросил офицера:

– А Томилина с Глотовым словили?

– Задержали. Они навели на бомбометателей – и тех сгребли.

– И что теперь? – спросил Голышкин.

Офицер хмыкнул, кивнул на Дуду и Дедка:

– Этим – яма. Живым – следствие, суд, каторга.

– Хммм… – равнодушно протянул Сергей.

– Кстати, твой коллега Рогов погиб, утром нашли в подворотне, недалеко от Сенной… Ранение такое же, как у Пачковского.

Голышкин, изобразив недоумение, развёл руками. Он опять подошёл к Базановскому, чувствуя к нему жалость. Иван Иванович в трудные жизненные моменты его поддерживал. Сейчас, глядя на Базановского, мысленно прощаясь с ним, Сергей вдруг заметил – на веко старика села зелёная муха, прошлась по ресницам, по переносице, перебежала на другой глаз. Сергей присел, хотел прогнать муху и почувствовал, как незаметным движением руки тот что-то вложил в его руку. Базановский моргнул, открыл глаз, потом второй; муха улетела. Старик осмысленно посмотрел на Сергея, потом скосил глаза на окруживших его полицейских, на лежащих на земле Дуду и Дедка и, показалось, даже подмигнул Сергею, но тут же закрыл глаза.

– Господа, он вроде живой! – громко сказал Голышкин. – Господин подпоручик, доктор, взгляните.

Все сгрудились над Базановским. Доктор щупал пульс…

***

Через час в кабинете Ромаевского Сергей Ильич Голышкин писал отчёт о своих действиях за последние месяцы. Помянул, что, уже три года являясь агентом сыскной полиции, выявил подпольную организацию террористов-бомбистов с адресами, где проводились собрания заговорщиков, где хранилось оружие и изготавливали бомбы. Сергей сделал акцент на том, что это он, Голышкин, подал мысль главарю фальшивомонетчиков Базановскому направить Глотова и Томилина предупреждать революционеров, и это помогло выявить адреса опасных государственных преступников. В конце приписал, что «верой и правдой, отдавая все силы, служил на благо отечеству и Государю Императору». Далее, прежде чем описывать события более конкретно, вспомнил всё: кто и что сказал, какие действия произвёл.

И неожиданно его осенила мысль – исполнители, знающие, где зарыт пресс, мертвы, и никто, кроме него, не знает, утоплен ли пресс, зарыт ли в землю или спрятан в другом месте – изложение событий зависит только от него. Он писал в отчёте, что по приказу Базановского с Дедковым и Дудиным они погрузили пресс на арендованный ломовик и вывезли к Финскому заливу, там, перегрузив на заранее изготовленный плот, утопили в Невской губе. Место на берегу, от которого отплыл плот, он запомнил, но где и на какой глубине был затоплен, вряд ли укажет – вода ориентиров не оставляет, но был поставлен буёк. Брошенный плот уплыл по течению в Финский залив, а мужик, помогавший сгружать пресс с телеги, укатил неведомо куда. До города они шли пешком, и лишь у Петербурга наняли пролётку. Теперь он подумал и отложил в памяти: «Ломовик – единственный, кто знает, куда отвезли пресс и где, примерно, он может быть зарыт».

Голышкин прочитал отчёт, получилось складно, и приписал: «Действия свои производил строго по плану поручика Ромаевского». Польстить посчитал не лишним – нужно втереться в доверие и обезопасить себя от каких-либо нареканий в будущем. Понимал, что операция по поимке террористов и фальшивомонетчиков всё же провалена. Разгромили – да, но главных зачинщиков живыми не взяли, и многие тайны, секреты ушли навсегда. Полицейский прочёл отчёт и приписку о себе, с довольной физиономией сказал:

– Всё так…

Голышкин понял: Ромаевскому отчёт понравился. Однако следователь кряхтел, покашливал, будто тянул время, потом спросил, пристально глядя на Сергея:

– Ты раньше писал в рапортах, что ведут они скромный образ жизни. Тогда должны же быть накопления… Не могли же они всё отдавать на нужды террора? Мы обыскали здание, простучали стены, вскрыли полы – и ничего. И другие агенты тоже указывали на их скромный образ жизни. Логика: зачем заниматься столь рисковым делом, чтобы жить аскетом?

– Меня особо к секретам не допускали, – пожал плечами Сергей. – Скорее в курсе Глотов, Томилин – они племянники.

– Нашёл родственников, – с иронией произнёс следователь. – По нашим данным, Базановский – мошенник опытный. А то, что пулю схлопотал, – и на старуху бывает проруха, не поостерёгся. Они выдавали себя за семью – прикрытие. Дудин и Дедков – убийцы, за ними не одна загубленная душа, убивали походя. Глотов с Томилиным – эти просто мошенники. Базановский – жулик отпетый. Одной рукой подарит медяк, другой душу вынет, растлитель малолетних, как и ты, между прочим. Думаешь, я не знаю? Мне о тебе покойница Мотька рассказывала. – Голышкин насторожился. – Но ты не переживай, об этом только я знаю. – Ромаевский усмехнулся, продолжил: – Базановский – клиент Мотьки покойной, когда она молодая была. Друг на друга и на тебя капали, писали. Она воровка та ещё. Он бывший ювелир, неплохой, кстати. Вот одна из его работ.

Ромаевский достал из кармана брошь – серебряную, недорогую, с малахитом, и серьги в такой же по стилю оправе. Сергей узнал свою работу: это по его эскизам она была сделана. Было приятно, что работу оценили. Но этот эскиз был разработан только на бумаге и лежал в столе; он никому его не показывал.

– А где приобрели? – совладав с собой, спросил он.

– В Гостином дворе. У невесты день рождения, думаю, ей понравится. Недорого и работа изящная. Пришлось разориться – невеста дочь нашего начальника. Он переходит в жандармское управление.

Сердце Сергея трепетало. Скрывая волнение, он соображал: Базановский копировал и втайне работал по его эскизам. Из разговора со следователем Сергей открыл для себя истину: ни на кого нельзя положиться, все друг на друга доносят, обманывают. Единственное, в чём неправ был Ромаевский, – девочек Сергей не трогал. То ли покойница переборщила, наговорив на него, то ли следователь «на понт» брал.

– Эти молчат, как ни выбивали из них сведения, – продолжал Ромаевский. – Кажется, действительно, не знают. Будет суд. На десяток лет каторга обеспечена.

Как любой талантливый художник, Голышкин, мысленно представляя будущую свою картину, чувствовал сценарий действия, логику поведения героев, предугадывал результат. «Здание проверили, – подумал он про себя. – Но, если бы было что искать, вероятнее всего, нашли бы. Надо провести там долгое время, чтобы убедиться, есть ли в доме тайник».

– А что будет со зданием? – неожиданно спросил Голышкин.

– Выставят на торги. – И, прищурившись, спросил сам: – А какой тебе интерес?

– Я – ювелир, художник. Открыл бы там ювелирную мастерскую, художественную школу, проводил бы выставки.

– Помогу, если найдёшь то, что искал сыскной отдел. «Достанется дом, может быть, за бесценок», – сказал Ромаевский.

***

Застраивались окраины города. Участки, которые вчера ещё шли по бросовым ценам, сегодня оценивались в разы дороже. Как предполагал Сергей, Ада без его совета шагу ступить не решалась. Приходили покупатели, за пристройку предлагали цены…

– Главное, не спешить, – спокойно рассуждал Голышкин перед Адой, Глафирой, Софией и уже подросшей Машей. – Место бойкое всегда цену возьмёт. Продавать нужно, но не спеша…

– Время пришло, – однажды заявил Аде. – Продаём срочно!

Покупатели слетелись; предложившему наибольшую цену пристройка была продана. Через несколько дней главная опекунша Ада стала обладательницей двухэтажных мастерских. Приводя дом в порядок, девчонки сгребли мусор в кучу к выходной двери. Среди разорванных бумаг, тряпок, палок, сломанных стульев и старой одежды Базановского Сергей нашёл трость – ту самую, которая таинственно исчезла и которой Базановский прикончил Пачковского и Рогова. Он нажал на известную кнопку – клинок с пятнами засохшей крови легко вышел из ножен, и тут же, будто испугавшись, он вернул его обратно. Кучу хлама он решил не выбрасывать – заберёт старьёвщик, проезжавший пару раз в неделю с криками: «Принимаем старые ве-е-ещи… Принимаем старые ве-е-ещи…»

– Где была найдена эта трость? – спросил он девчонок.

– В комнате бывшего хозяина, – сказала Глашка.

«Ну вот, – подумал он, – вор у вора дубинку украл».

Не объявляя Аде причину покупки этого дома, Сергей планомерно стал осматривать в нём каждый угол, простукивать стены, лазил на чердак, спустился в подвал, в котором неоднократно бывал.

Вытаскивали пресс без него; он ждал наверху, прислушивался. Базановский бубнил, до слуха доносились отдельные слова: «Понадёжнее, поглубже». Тогда он понял только, что пресс необходимо спрятать, а что ещё «прятать понадёжнее» – значения не придал. Он обследовал всё: потолки, пол и чердак, жилые помещения, мастерские, фундамент дома, крыльцо – не нашёл ни одного места, где мог бы находиться тайник. Он сам попросил следователя поговорить с Глотовым и Томилиным наедине – а тот за лёгкой перегородкой сможет всё услышать и ни одного слова не пропустит.

Когда ввели братьев, Голышкин сразу начал с главного – ему поручено провести переговоры. И, вместо десятка лет каторги, за признание – полное, чистосердечное – получат они половину срока, а то и меньше, стоит лишь ответить на вопрос: где спрятан клад?

Глотов и Томилин сидели в разных камерах; сейчас, при встрече, глянув друг на друга, казалось, договорились о чём-то. Глотов ответил сразу вопросом на вопрос – на сколько им скостят срок, если укажут место, где спрятан клад, и какие гарантии будут им предоставлены.

– С властями документ подпишете, – сказал Сергей.

– Властям верить? – ухмыльнулся Томилин.

– А где пресс? – спросил Глотов.

– В Невской губе утопили; на берегу там гора камней навалена, – ответил Сергей. Томилин с Глотовым переглянулись, будто поняли, о чём речь.

– А почему не в канале? – опять с усмешкой спросил Глотов.

– Белая ночь. Людей полно, парочки гуляют. Пришлось за город катить.

– Ну, там и ищите. – Глотов и Томилин смотрели на Голышкина подозрительно.

– Канат привязали? – спросил Глотов, внимательно глядя в глаза Голышкину.

– А как же?

– С ящиком? – спросил Томилин.

Голышкин опять внутренне напрягся, хотя внешне был спокоен:

– С ящиком.

Сергей помнил: когда пресс достали из подвала, Базановский требовал, чтобы ящик завязали покрепче: «Неровён час, развяжется!» Но ни о каком буйке речи не было. Он помнил про ящик – в нём находились инструменты и небольшие запасные детали, и среди них две коробки из-под монпансье кажется, с мелкими деталями. Пресс и ящик он сам зарывал, но сейчас сосредоточенно рассказывал и врал, как Дедков сталкивал пресс в воду. Пресс на дне, а буёк на поверхности место указывает.

– Троих с прессом плот не выдержал бы, – пояснял Голышкин. – Дедков один был на плоту.

– Ну-у-у… – протянул Глотов.

– Ну и столкнул в воду. Я с Дудиным на берегу ждал. – Голышкин на ходу сочинял. Выходило складно, правдоподобно.

– Значит, напротив кучи камней? – переспросил Томилин. Сергей кивнул.

– Ну, значит, так и есть, – закивал головой Глотов. – Всё там.

Неожиданно Томилин молча ткнул пальцем в крышку стола, за которым сидел, ткнул так, чтобы Сергей обратил внимание.

Когда Томилина и Глотова увели, Ромаевский вышел из своего укрытия.

– Вроде бы твои показания верны. Сегодня отправимся место искать, – воскликнул он. – Сдаётся мне, в ящике всё и лежало – то, что предстоит найти… – Он прищурился, сказал задумчиво: – Казна должна нас отблагодарить… – чувствовалось, Ромаевского сжигало нетерпение.

Через час они гнали в полицейской пролётке к западной части Петербурга. На берегах каналов было безлюдно, белые ночи заканчивались. Когда выехали на берег Невской губы, над водной гладью стояла сумеречная тишина; ещё можно было разглядеть далёкий берег, а на поверхности, ближе к середине, казалось, был виден буёк.

– Жаль, нет сейчас лодки, чтобы подплыть к буйку! – в сердцах воскликнул Ромаевский. Голышкин мысленно добавил с усмешкой: «Схватиться за канат, вытащить пресс с прикреплённым ящиком, в котором полно сокровищ».

– Вернёмся утром, – буркнул Ромаевский и откровенно в лоб заявил: – Получишь свою долю.

Лицо его выражало вдохновение; впереди, казалось, ждала долгая, счастливая жизнь. В этот раз он сам сел на козлы, Голышкину рукой указал место в пролётке. Сергей обернулся, с усмешкой увидел, как буёк встрепенулся, замахал крыльями, полетел над водой. Это была утка, но он промолчал.

Утром на лодке они тщетно искали опознавательный буёк. Мужики, которых пытались нанять, заявили, что «тамотко глыбко» и ни за какие деньжищи в воду не полезут. Голышкин, изображая на лице неудачу, вглядывался в тёмную глубину. Ромаевский молчаливо сетовал о ненайденных сокровищах: всё решилось бы разом, и не пришлось бы сейчас ходить в штопаных носках и чиненых башмаках. Он с подозрением смотрел на Голышкина. Сергей почувствовал, спросил:

– Может, профессиональных ныряльщиков задействовать?

– Ты место точно указал? – переспросил Ромаевский.

– С этого берега отплывал, – пожал плечами Голышкин. – Вода в Неве холодная, но попробовать могу. И надо бы ещё людей для страховки.

Сергей решил до конца играть роль простачка. Но, вероятно, где-то переиграл – Ромаевский не верил в его искренность. В должности и чинах Ромаевского не повышали долго, новое звание получил лишь по выслуге. Он устал быть на побегушках; товарищи давно уходили вперёд, получая ордена, чины, он оставался на вторых ролях. Операцию по разгрому политической организации и банды фальшивомонетчиков начальство сочло провальной: убит полицейский, главарь фальшивомонетчиков ранен и представлял из себя лишь подобие человека разумного – с перевязанной головой лежал в госпитале. Два его подручных многого не знали, а два курьера, которые могли бы рассказать, откуда поступало в Петербург золото, застрелены. И если бы не заступничество жандармского майора, будущего тестя, писать бы следователю рапорт об увольнении. Иногда Ромаевский сетовал на жизнь Голышкину, которого сам же и презирал за его подлое происхождение, и завидовал его мужественным чертам лица. Сергей, понимая это, про себя усмехался, что у Ромаевского, хоть он и получил повышение, дела идут скверно.

***

Старьёвщик появился неожиданно, ранним вечером, огласив протяжным криком улицы:

– Принимаем старые ве-е-ещи… Железо, медь, о-о-олово…

Обычно старьёвщик расплачивался ложками, поварёшками, курительными трубками, детскими свистульками. Голышкин крикнул в окно, чтоб подъехал к двери и забрал вещи. Старьёвщик подкатил совсем близко. На телеге стоял короб с высокими бортами. Подошли Ада с Глафирой и Соней, побросали в короб всё, что собрали. Сергей махнул рукой, чтоб отъезжал – никаких свистулек, поварёшек им не надо, – и хотел уже закрыть дверь, но старьёвщик как-то странно поглядел на него и произнёс:

– А ведь знакомый ты, барин.

Голышкин узнал в нём того самого мужика, что перевозил пресс, который согласился лишь за двойную цену, а потом потребовал ещё доплаты.

– Да-да, вспомнил… Но ты доволен? Не обидели? – спросил Сергей весело.

– Да вроде бы ничо. Только ищут вас, барин, – мужик смотрел с прищуром. – Спрашивали, не нанимал ли кто наших большущу такую вот хреновину перевозить – и показал руками, будто обнимал охапку воздуха. – Я их благородию не сказал ничо. Но вы подкинули б чуток за молчание. А то чегой-то сколь дён удачи нет.

Сергея бросило в жар. Завертелись мысли: «Шантажирует! Тянуть деньги будет! Потом выдаст!» К взмокшей спине прилипла рубашка. Ада, Глафира, Соня, Маша стояли рядом, слушали.

– Ты погодь, – сказал Сергей. – Я не все вещи отдал. Нам-то не нужные, но хорошие, хоть и ношеные.

Сергей сбегал на второй этаж, схватил шубу Базановского, подбитую хорьком, с пушистым лисьим воротником. Сергей хотел шубу отправить посылкой отцу в Сибирь – там, в лютые морозы, старику пригодилась бы.

– И куда ты её, новую? – с расширенными глазами спросила Ада.

Мужик уже встряхивал шубу, цокал языком, было видно – нравилась. Напяливал.

«Как быть, чем ублажить мужика? – лихорадочно рассуждал Сергей. – Денег дать? Возьмёт. Ещё и за полицейскую награду выдаст». Ада вдруг сказала, глядя всё так же расширенными глазами:

– Сергей Ильич, угостите господина старьёвщика водкой!

Она выразительно глянула на Сергея: дескать, не спорь и поторопись. Шикнула на Соню и Машу, чтоб бежали на кухню. И тут же оголёнными белыми руками, вместе с Глашкой, стала снимать шубу с мужика, пахнувшего конским потом и старыми тряпками. Но Ада не подавала вида; Глашка, выпучив глазищи и сморщившись, повторяла вслед за сестрой ласковые слова:

– Ах, господин хороший, дамы просят вас остаться. Вы такой! Му-у-ужественный!

Шаловливые руки гладили мужика по спине и шарили по карманам. Превозмогая брезгливость, Ада полуоткрытой грудью прильнула к его носу с засохшими козявками, из которого пучками торчали волосы. Старьёвщик засопел: впервые за полста лет так близко узрел и ощутил полное, упругое, пахнущее свежестью молодое тело; кроме того, запах дорогих духов кружил голову. Мужик ощерился, обмяк. Ада и Глашка, словно ребёнка, повели его под руки по лестнице. На втором этаже Сергей уже поставил спиртное на стол. Соня и Маша готовили нехитрую закуску.

Мужик сопел, пил первую рюмку, потом вторую, пытался лапать немытыми руками девок.

– Тю-тю-тю! – остановила Глашка его заскорузлую ладонь, когда он полез ей под юбку; положила его ладонь себе на коленку, сказала: – Тут можешь подержаться.

Старьёвщик достал смятые, замусоленные деньги и дорогой серебряный брегет на цепочке, хвастливо показал.

– Убери-и-и! – смеялась Глафира. – Мы бесплатно тебя любим! – с громким чмоканьем посылала ему воздушные поцелуи.

Тем временем Ада налила старьёвщику в большой стакан. Подносившая спиртное Соня хмыкнула:

– Сивухи бы ему, а не коньяк переводить…

Закрыв глаза, понюхала горлышко бутылки и, сделав губы трубочкой, выпустила воздух, будто дула на заиндевевшее окно, молвила:

– Прелесть!

Старьёвщик не переставал показывать свой дорогой «брегет», пытался вложить его в руку Глафире, другой лез ей под юбку. Взяв часы, она заинтересованно посматривала, в складках своего платья нашаривала маленький карманчик.

– Отдай обратно! – строго сказала Ада. Глаша с усилием направила руку в его карман, приговаривая:

– Ми-и-илый вы дядечка!!!

Голышкин стоял рядом, наблюдал, пощёлкивая кнопочкой на трости. Ада заметила блеснувшую сталь клинка.

– Рекомендую сходить в полицию к твоему Ромаевскому, а мы уж тут сами… – внушительным тоном сказала Ада.

– Зачем к нему?

– Алиби! – уже с приказной интонацией произнесла Ада и строго посмотрела на Сергея.

В полиции Сергей писал очередной отчёт. Когда вернулся домой, лошади с телегой у двери не было, в доме наведён порядок, из большого полуоткрытого шкафа торчал рукав дорогой шубы. Через сутки в местной газетке в рубрике «Происшествия» Сергей прочёл: «Утром такого-то числа сего года на набережной Обводного канала была обнаружена бесхозная лошадь, впряжённая в телегу. Рядом в канале – труп старьёвщика; полиция считает гибель его несчастным случаем: в карманах погибшего найдены нетронутые деньги, часы. Вскрытие показало наличие у трупа большого количества алкоголя».

После прочтения заметки Сергей внимательно и с опаской взглянул на Аду – в критической ситуации он спасовал, она поступила как опытный криминальный вожак. На момент гибели шантажиста-старьёвщика у него прекрасное алиби – в полиции писал отчёт, в свидетелях весь участок. Ещё раньше Сергей рекомендовал сёстрам ходить в театр на артистические курсы – в жизни лицедейство пригодится, живём среди людей. Он повторял рассуждения отца: «У волка, рыси, лисы повадки понятные, от кого чего ожидать. Человек же те и зайчиком, и бурундучком прикинется, потом насядет медведем, в клочья порвёт».

Через несколько месяцев состоялся суд над Глотовым и Томилиным. Получили по двенадцать лет каторги где-то в Томской губернии.

В мастерских Базановского после обысков был наведён порядок. Сергей даже подумал: «Хоть публичный дом организовывай». Но участь проституток девчонкам претила. За верную службу агентом полиции Голышкину разрешили выкупить дом; вернее, выкупила Ада и с сёстрами стала хозяйкой удачно расположенного на бойком месте дома. О загородном доме, оставленном девчонкам материной подругой, никто не знал. На деньги от продажи Мотиного борделя, по согласованию с Адой, Голышкин взялся тот дом реставрировать. Стены в нём были кирпичные, фундамент каменный, крепкий. Через четыре месяца дом превратился в приличный двухэтажный особняк с обширным приусадебным участком, на котором построили небольшой сарай и вокруг него высадили саженцы яблонь. Когда Ада, первая из сестёр, поехала на осмотр особняка, оба сидели на козлах, и на вопрос Сергея: «Как погиб старьёвщик?» – она ответила: