Приключения сирийского хомяка. Из деревни в город. Книга2. Хищники и добыча

Глава 12. Принц подземного царства

Обязанности давят на тебя?

Возьми и сам раздави их!

Встречаются две крысы в порту. Обмениваются последними новостями.

– Представляешь, – говорит одна крыса другой, – у одного моего знакомого в жилах течёт капля голубой крови. Он потомок известного крыса-дворянина в двадцатом поколении.

– Подумаешь, – отвечает вторая крыса. – А у моего знакомого вся кровь голубая.

– Неужели он настоящий крысиный король?!

– Нет, просто он осьминог.

– Братик?! – Морсик застыл на месте, ничего не понимая.

И похоже, не понимал не только он. Зимолюбка смотрела на Раттона с таким видом, словно он только что сказал ей, что он никакой не крыс, а то самое изумрудно-зелёное огнедышащее чудовище, которое после тяжёлой болезни уменьшилось в размерах, сбросило чешую и разучилось выпускать огонь и теперь выглядит как крыс.

А вот Роканду эта новость, похоже, совсем не потрясла. Либо ворона после всех пережитых приключений вообще разучилась чему-либо удивляться, либо она с самого начала знала, что у Раттона в подземных туннелях есть семья.

– Ну конечно, Раттон – мой любимый братик, – ответила Корсарина, наконец отпустив шею Раттона. – Разве он не рассказывал вам про меня и про наших папу с мамой?

Морсик и Зимолюбка отрицательно покачали головами.

– Раттон? – Корсарина непонимающе посмотрела на брата, а затем снова повернулась к Морсику и Зимолюбке: – Ну может быть, он вам хотя бы рассказал, что он наследный принц и что скоро на его плечи ляжет большая ответственность – стать правителем нашего острова и защитником всех зверей, живущих на нём?

– Так ведь и так все знают, что Раттон – принц, – подала голос Роканда, и все обернулись к ней. – Когда Раттон впервые объявился в наших краях, то он первым же делом рассказал всем в таверне «Хлеб и зрелище» о том, что он наследный принц острова Зелёного Сельдерея, который расположен в пещере под городом. Когда у него спрашивали, что он делает так далеко от города, то он отвечал, что принц должен набраться жизненного опыта в суровом и жестоком открытом мире и научиться выживать в нём без посторонней помощи, чтобы не оказаться беззащитным, оставшись совершенно один, без королевской стражи. А ещё говорил, что хочет посмотреть, каков внешний мир, и не тратить дни своей юности на прозябание в глубокой мрачной пещере.

Разумеется, ему почти никто не поверил. Все посчитали его обычным городским зазнайкой, которых в тех краях хватает как среди зверей, так и среди птиц. Но ему поверил Дядюшка Контрабас, что неудивительно, ведь он в молодости много путешествовал с труппой бродячих музыкантов – наверняка он бывал в городе и слышал об острове Зелёного Сельдерея, а может, и бывал на нём.

Морсик вспомнил, как Дядюшка Контрабас и другие обитатели таверны «Хлеб и зрелище», например кролик Фландрол и барсук Вышибадлон, называли Раттона важным грызуном и как тот в ответ отчаянно скрипел зубами, будто испытывал страшную боль во всём теле.

– Дядюшка Контрабас? Не припомню такого, – сказала Корсарина, задумчиво почёсывая затылок. – У нас на острове действительно часто останавливаются крысы-путешественники из верхнего мира, но о крысе с таким именем я ни разу не слышала.

– Неудивительно, что ты о нём не слышала: если он и был на острове, то ещё до твоего рождения, ну или, в крайнем случае, когда вы с Раттоном ещё ползком под коробки лазили, – отозвалась Роканда. – И то, что Раттон не рассказал Зимолюбке о том, что он наследный принц, – это я знаю, и более того, догадываюсь, почему он не стал этого делать. Но то, что он не рассказал о своём происхождении Морсику, – этого я не знала, а ведь, насколько я могу судить, они с Морсиком очень близкие друзья.

– И правда, Раттон, почему ты ничего не рассказал нам с Морсиком? – сердито спросила Зимолюбка.

– Зачем тебе понадобилось скрывать своё происхождение и свою семью? – спросил Морсик, но в его голосе звучали скорее растерянность и любопытство, нежели обида.

– Я… я… – собирался с мыслями Раттон, отступая под одним сердитым и множеством любопытных взглядов.

– Ну же, Раттон, мы тебя не слышим, – съязвила Зимолюбка.

– Я думаю, что вам лучше сначала всё увидеть своими глазами, а потом я отвечу на любые вопросы, – наконец выпалил Раттон с такой поспешностью, словно заготовил этот ответ заранее.

– А ведь и правда, поплыли скорее! Мой корабль доставит вас на остров, – тут же отозвалась Корсарина, спасая Раттона от новых нежелательных вопросов. – Мама с папой так обрадуются, когда узнают, что ты вернулся! Наверняка они закатят хорошую пирушку по этому поводу. Ещё бы: ведь вскоре они смогут спокойно передать бразды правления тебе и уйти на покой. Ты ведь к этому готов, Раттон?

– Я н-не знаю, – пролепетал Раттон. – Н-не ув-верен.

И Морсик искренне поразился неожиданной перемене в поведении Раттона. До попадания в канализационные туннели Раттон представал перед ними как всегда хладнокровный, рассудительный и уравновешенный во всех ситуациях крыс. Да он был настоящим лидером в их маленьком отряде, когда они путешествовали по бескрайним полям и лесам. Почему же теперь, после встречи с сестрой, он вдруг стал таким… таким… дрожащим?

– Ну ничего, у тебя ещё будет время подготовиться, – ободряюще хлопнула его по плечу Корсарина. – Ты же взойдёшь на трон не прямо сейчас, сперва нужно уладить кое-какие внешние дела.

– Внешние дела? Что ещё за внешние дела, Корсарина?

– Лучше тебе об этом расскажут мама с папой, они знают побольше моего, – ответила Корсарина. Но Морсик успел уловить в её голосе тревогу и подумал, что Раттон, похоже, не единственный, кому есть что скрывать. – И кстати, Раттон, чуть не забыла. Тут есть кое-кто ещё, кто будет рад тебя видеть. Эй, Водолюб Младший, поди-ка сюда, у меня для тебя сюрприз! – крикнула она куда-то в сторону задней части корабля.

За кораблём на воде качалось большое железное ведро, оно было привязано почти вплотную к подносу и, видимо, только благодаря этому не уходило под воду.

После окрика Роканды из ведра донёсся какой-то грохот, словно там от стенки к стенке перекатилось сразу несколько валунов, и послышался чей-то недовольный глухой возглас. Потом над краем ведра показалось какое-то странное существо, напоминавшее большую лягушку, только не зелёную, а землисто-коричневую. Существо перевалилось через край ведра на корабль и, возмущённо чмокая, зашлёпало по направлению к Корсарине.

– Квак-квак, Кварсорина?! Чего тебе квадо? Ква, вообще-то, кваделывал очередную пробоину в ведре, вода квак и течёт. Ква ты орёшь, квак сирена в тумане? Потопишь всю нашу добычу ква сегодня – что тогда мы будем делать?

– Во-первых, сколько раз я тебе должна повторять, Водолюб Младший: пока ты на моём корабле, для тебя я – капитан Корсарина, ну или в крайнем случае, делая поблажку на твой жабий акцент, – квапитан Кварсорина, – начала отчитывать Корсарина жабу. – А во-вторых, знаю я твои пробоины, ты уже один раз половину мух из ловушки съел, а ведь они не только для тебя были, но и для всех твоих сородичей.

– Квапитан Кварсорина, но ведро действительно уже прохудилось, его квавно менять пора, ква то кваплат ква него не квапасёшься.

– Да знаю я, что это ведро уже ни на что не годится, – вздохнула Корсарина. – Да только другого у нас всё равно пока нет, а добычу складывать куда-то нужно.

– Ква понимаю, квапитан, ты же кваешь, что ква почти всегда голодный, ква и не удержался: те мухи были квакие сочные и жирные, квак и просились Водолюбу в рот. К тому же мы в тот день шли без отдыха, если ты помнишь.

– Я помню, Водолюб, но учти: если ещё раз узнаю, что ты таскаешь еду у своих товарищей, то ты неделю будешь добывать червяков в иле вокруг острова, хоть мы с тобой и друзья. Но сейчас я позвала тебя не для того, чтобы напоминать о твоих оплошностях, а для того, чтобы порадовать тебя. Раттон вернулся!

– Квак, что? Кваттон? – жаб обернулся и при виде Раттона расплылся в широкой, по-настоящему жабьей улыбке. – Кваттон, квак ква квад тебя видеть! Ква уж думал, что ты не вернёшься.

– Водолюб Младший, и ты здесь! Я тоже очень рад тебя видеть, – оживился Раттон.

Они обнялись крепко-крепко, так что, казалось, чуть не задушили друг друга.

– Познакомьтесь: это Водолюб Младший, наш с Корсариной друг детства. Водолюб, это Роканда, Морсик и Зимолюбка, мы с ними пережили трудное и опасное путешествие, прежде чем добрались сюда, без них я бы пропал.

– Прикватно познакомиться со всеми квами, – вежливо, но немного скользко сказал жаб. – Ого, какая крыска! – вытаращил он и без того выпуклые глаза на Зимолюбку. – Ква смотрю, что ты в своём путешествии кваром не терял времени, Раттон.

Зимолюбка покраснела бы, если бы не была покрыта шёрсткой; во всяком случае, уши у неё стали гораздо розовее, чем были.

– Водолюб Младший! – прикрикнула на жаба Корсарина.

– Ква же просто пошутил, – стал оправдываться он. – Что, ква ничего не понимаю, что ли? Может, она царю с царицей не понравится, и тогда…

– Водолюб Младший! – уже во весь голос заорала на него Корсарина. – Иди помоги Ломоху, он очень устал за этот день, и ему уже не под силу справляться с тяжёлым хвостовым веслом, а нам нужно как можно скорее добраться до острова. Раттон и его друзья наверняка с лап валятся от усталости, а ты тут несёшь чепушачью лягушу́ или как это у вас, жаб, называется? Уже не помню.

– Ква вообще-то кварабельный плотник, ква не гребец, ква должен кватать дыры в судне, а не ворочать вёсла…

– Ещё раз посмеешь спорить со мной в таком тоне, и я сама залатаю в тебе дыру, которую ты называешь ртом! – пригрозила Корсарина.

И Водолюб Младший, прикусив язык, отправился на хвост корабля выполнять приказ капитана.

– Поднять парус! – зычным голосом крикнула Корсарина, хотя парус и так был поднят. – Развернуть «Кошачью смерть» на шестнадцать румбов, чтобы нос очутился там, где сейчас хвост! Полный вперёд, на остров Зелёного Сельдерея!

Гребцы налегли на вёсла, которые были сделаны из палочек от мороженого, и «Кошачья смерть» заскользила по тёмной воде дальше в туннели, прочь от злосчастного водопада.

– Устраивайтесь поудобнее, плыть ещё довольно далеко, поэтому пока наслаждайтесь водной прогулкой, – сказала Корсарина, обращаясь в основном к Морсику, Зимолюбке и Роканде, поскольку Раттон и так знал, что путь предстоит неблизкий.

После этого она пошла по кораблю следить за тем, чтобы команда работала быстро и слаженно, чтобы никто не отставал и не тянул весло на себя.

– Сестра у тебя что надо, – сказал Морсик Ратттону. – Умная, сильная, смелая, стойкая. Да ещё и чувством юмора не обделена, – добавил он после некоторого раздумья. – В двух словах – настоящий капитан и мастер своего дела.

– Да, сестра у тебя замечательная, – согласилась с Морсиком Зимолюбка. – А вот здешние друзья твои не очень.

– Водолюб Младший? Почему это? – удивился Раттон.

– Ну как тебе сказать, он малость грубоват, неотёсан, мокроват, да и вообще, я его через слово понимаю.

– Что поделать, все жабы так говорят, такая уж у них манера речи. А насчёт всего остального ты не права, грубый и неотёсанный он лишь на первый, беглый взгляд, но стоит узнать Водолюба поближе, как ты увидишь, что он очень милый и мягкий.

– Что-то я в этом сильно сомневаюсь, – вздохнула Зимолюбка. Она посмотрела на Раттона с какой-то странной грустью и отвернулась, притворившись, что её очень интересует вид за бортом.

Смотреть, правда, было почти не на что, хотя бы потому, что вокруг царила непроглядная тьма. «Кошачья смерть» двигалась по запутанному лабиринту гротов, коридоров и водных каналов. Сначала Морсик, напрягая зрение изо всех сил, старался запомнить дорогу, но вскоре оставил это бесполезное занятие. Вместо этого он предался мыслям о том, что было бы, если бы они не повстречали корабль Корсарины. Ведь даже если бы они каким-то чудом сумели удержаться на доске после падения с водопада, то они бы никогда не выбрались из этого подземного лабиринта, который Корсарина знала как свои четыре лапы. Конечно, Раттон наверняка не раз плавал по этим туннелям, когда был маленьким, но если он забыл о такой важной и страшной вещи, как водопад на входе в это подземное царство, которое, видимо, лежало под городом ещё глубже, чем канализация, то в то, что он смог бы найти дорогу в этом лабиринте, да ещё и в полной темноте, верилось очень и очень слабо.

Казалось, их путешествию не будет конца. Пещеры и туннели сменяли друг друга нескончаемой вереницей, и Морсику стало казаться, что они просто плывут по кругу, никуда не продвигаясь, когда наконец раздался голос Корсарины:

– Мы почти добрались, пещеры Трёх Сестёр прямо по курсу.

«Кошачья смерть» вплыла в пещеру, которая по размерам не уступала самому большому из залов, встретившихся Морсику с друзьями за время путешествия по канализации. Затем в другую, ещё больше первой. И наконец, в третью, такую огромную, что её дальний конец с трудом могла различить даже зоркая Роканда при ярком свете.

Да, пещера была залита солнечным светом, который падал из нескольких больших дыр в потолке.

А посреди пещеры был остров, который имел такой вид, будто он просто вырос из ровного водяного зеркала, окружавшего его со всех сторон. До этого Морсик видел остров только на картинке в книжке про девочку Элли, но сразу понял, что перед ним остров.

Эта пещера была самым удивительным местом, в котором Морсик когда-либо оказывался.

Здесь дул самый настоящий ветер, который проникал через дыры вместе с солнечным светом. Воздух был чист и свеж, в отличие от всех остальных подземных пещер, где воздух был застоявшимся и затхлым. Кроме запахов воды и камня, которые зачастую являются единственными запахами подземных пещер, Морсик ощущал запахи земли, и свежей, сочной зелени, и как будто бы птичьего пения, хотя Морсик понимал, что это глупость и пение птиц можно только услышать, но никак не унюхать.

Когда «Кошачья смерть» подплыла поближе к острову, Морсик увидел, что он весь был усыпан коробками, ящиками, повсюду высились целые сооружения из них. А в самой середине острова на холме стоял самый настоящий дворец, на постройку которого, судя по виду, ушёл далеко не один десяток деревянных ящиков, картонных коробок и пластиковых контейнеров.

– Добро пожаловать на остров Зелёного Сельдерея! – сказала Корсарина таким торжественным голосом, как будто сама его открыла и собственнолапно построила дворец, возвышающийся на холме.

Только когда до острова было уже лапой подать, Морсик сумел разглядеть, что по всему острову между коробок и ящиков снуют крысы и жабы, на острове кипит жизнь.

«Кошачья смерть» вошла в небольшую бухточку. На берегу была построена пристань – из различных щепок, прутьев, таких же палочек от мороженого, из которых были сделаны вёсла «Кошачьей смерти», и прочих мелких деревяшек. К двум выпирающим из неё кольям были привязаны ещё два импровизированных судна, которые, как и «Кошачья смерть», были построены из мусора и подлапных материалов.

– Ага, вижу, «Рыбий скелет» и «Вороний клюв» уже вернулись с добычей, – довольно сказала Корсарина, глядя в сторону берега. – И похоже, добыча богатая, судя по тому, как там копошатся матросы и сколько всего они уже разгрузили со своих кораблей. – Затем она поглядела на Раттона и произнесла: – Но я готова поспорить, что такой завидной добычи, как у меня, у них точно нет.

Все, кто был на судне, хихикнули, кроме Раттона и Морсика, который не сразу понял, почему Корсарина называет Раттона добычей. В этот раз даже Зимолюбка оценила юмор Корсарины.

Корабль, который Корсарина назвала «Рыбьим скелетом», представлял собой огромную деревянную доску, под которой на воде качались сразу три автомобильные шины, они-то и держали корабль на плаву. По краям от центральной шины, вниз к воде свисали две грозди пустых консервных банок. Когда корабль качало от очередной набежавшей волны, банки начинали негромко перестукиваться, как будто разговаривали между собой или пытались настучать какую-то мелодию, известную только им одним. А с задней шины к самой воде спускались две бутылки, у которых вместо крышек с каждой стороны зачем-то было по две тонких железных проволочки. Корабельные борта были сделаны из толстых палок, которые когда-то, очевидно, были ручками мётел, стоявших в каком-нибудь чулане. Позади корабля на воде покачивалось большое ведро; только если ведро «Кошачьей смерти» было железным, то ведро позади «Рыбьего скелета» было пластмассовым и ярко-красного цвета. На мачте, сделанной из двух перекрещённых палок, висела большая чёрная тряпка, а к ней был прикреплён самый настоящий скелет рыбы, которая при жизни была раза в два больше средней крысы. Парус с таким оформлением выглядел очень устрашающе, вот только именно как парус он мог бы работать лишь при ураганном ветре, так как тяжёлое украшение делало его практически бесполезным.

Но, пожалуй, самым чудны́м из всех кораблей был «Вороний клюв». Он тоже был сделан из огромной доски и держался на воде благодаря по крайней мере двадцати здоровенным пластиковым канистрам, из чего следовал немудрёный вывод, что этот корабль очень тяжёлый, возможно тяжелее, чем «Кошачья смерть» и «Рыбий скелет», вместе взятые. Сверху корабль был обтянут какими-то резиновыми шкурами болотно-зелёного цвета, но это было далеко не самое странное в нём. Чьи-то маленькие, но, несомненно, умелые и острые зубки выгрызли из дерева настоящее произведение крысиного искусства – и корабль выглядел как огромная ящерица или кто-то очень на неё похожий.

Нос корабля был сделан в виде широкой треугольной морды, внизу которой были видны целых два ряда острых деревянных зубов, выточенных из дерева с особой тщательностью и похожих один на другой, как капли дождя. Средняя часть корабля была самой большой и широкой и явно самой тяжёлой, поскольку под ней находилась добрая половина всех канистр; она представляла собой массивное туловище с отходящими от него толстыми короткими лапами. «Вороний клюв» был повёрнут к берегу правым бортом так, что передняя и задняя правые «лапы» корабля покоились на пристани. По ним туда-сюда сновали крысы и жабы, разгружавшие своё ящерообразное судно. За «Вороньим клювом» не было никакого ведра, поэтому вся добыча складывалась в заднюю часть корабля, которая по форме напоминала огромный хвост. С четырёх сторон на ней были сделаны загородки из прутьев, которые не давали грузу рассыпаться по кораблю или выпасть за борт. За задней загородкой хвост сужался всё больше и больше, пока не заканчивался совсем.

За кораблём тянулся ещё один хвост, состоящий из пустых бутылок и консервных банок, которых там было предостаточно. По бокам от корабельной «морды» были привязаны два трезубца, очень похожие на тот, который носил при себе Вилко-Дрилко, только эти были ещё длиннее и делали резную зубастую морду ещё страшнее.

На мачте висела большая чёрная тряпка, как и на двух других кораблях. На ней был нарисован вороний череп и две скрещённые белые косточки. Точно такой же вороний череп был на носу корабля, только он не был нарисован, а был самым настоящим. Клюв приоткрыт в безмолвном крике или смехе, а пустые глазницы, похожие на два туннеля, тьму в которых не способен развеять ни один солнечный луч, смотрят прямо перед собой, на расхаживающих по пристани матросов.

Если бы кто-то глянул в этот момент на Роканду, которая во все глаза пялилась на страшное носовое украшение, то он мог бы увидеть едва заметное подрагивание клюва, которое означает то же самое, что у зверей означает выбиваемая зубами дробь, то есть – неприкрытый страх.

«Кошачья смерть», которая на первый взгляд показалась друзьям жуткой и несуразной посудиной, на фоне двух других кораблей смотрелась довольно симпатично, да к тому же была самой аккуратной и маленькой из всех, два других корабля по размерам превосходили корабль Корсарины чуть ли не вдвое.

Когда «Кошачья смерть» причалила, Корсарина, Морсик, Раттон, Роканда и Зимолюбка сошли на берег. Из толпы матросов, снующих по пристани, к ним тут же подошли двое – крупный жаб с землистого цвета кожей, покрытой наростами, и длинный тощий крыс с таким же длинным и тощим хвостом.

– Ну квак, старший квапитан, добрая ли у «Квашачьей смерти» охота сегодня или квак обычно? – спросил жаб с плохо скрываемой насмешкой низким голосом, шедшим, казалось, прямо из его толстого брюха.

– Вообще-то, Губошлёп, ты, кажется, забыл, что подобные вопросы должен задавать старший капитан, то есть я, – холодно ответила Корсарина. – Но раз уж ты спросил, то вот полюбуйся, наша главная добыча за сегодня.

Корсарина вытолкнула вперёд Раттона, и у Губошлёпа и тощего крыса просто отвисли челюсти, так что их глупый вид мог позабавить кого угодно.

– Раттон, ты вернулся? – недоверчиво спросил тощий крыс.

– Нет, Хлёст, ты опять переел мокриц под кисло-солёным соусом, и я тебе мерещусь на больной живот, – ответил Раттон, изо всех сил стараясь сохранять серьёзное выражение на морде, но вскоре отбросил попытки сделать это и, весело щёлкнув зубами, хлопнул Хлёста по плечу. – Разумеется, я вернулся, ты разве этого не видишь, – сказал он так громко, что их, похоже, услышал весь порт, во всяком случае все, кто там находился, замерли и уставились на Раттона.

– Да нет, я, вообще-то, просто не ожидал тебя здесь увидеть, Раттон, – смутился Хлёст.

– Я тебя, вообще-то, тоже не ожидал здесь увидеть, – уняв весёлость, сказал Раттон, задумчиво разглядывая Хлёста так, словно на его шкурке росли никому ранее не встречавшиеся водоросли. – Что они тут делают? – спросил он у Корсарины. – Неужели они служат на кораблях, как такое могло произойти? Ведь Хлёст боится воды как огня с того самого случая в детстве, а этот старый брюзга Губошлёп ненавидит как корабли, так и воду, в которой они плавают. Он предпочитает тёплую грязную илистую воду, покрытую ряской и тиной, как и большинство жаб. Я же прекрасно помню, что обычная чистая холодная вода вызывала у него такой ужас, словно это был кипяток или раскалённое масло.

Не успела Корсарина ничего ответить, как за неё это сделали Губошлёп и Хлёст, которые вдвоём набросились на Раттона.

– Квакая неслыханная кваглость, ква квак ты вообще смеешь со мной квак разговаривать, блудный крысёнок! – жаб буквально весь раздулся от ярости так, что его землистая кожа даже сделалась прозрачной и сквозь неё стали видны кости; раздуйся он ещё больше – и наверняка лопнул бы. – Ква будет тебе известно, этот «старый брюзга» теперь квапитан «Рыбьего скелета», и меня им назначил сам квапитан Кручеус, квагда ква спас его из пасти квашного хищника.

Губошлёп не успел закончить, как его оттолкнул Хлёст и заговорил так, что казалось, будто он делает ударение на каждом произнесённом слоге.

– Да будет тебе известно, Раттон, что пока ты прохлаждался там, – он махнул лапкой в сторону пещерного свода, – я все эти месяцы усердно работал как над собой, так и на благо всего острова и его славного флота. Да, мне было непросто перебороть страх перед водой, который появился у меня после того памятного случая, когда утонул твой с Корсариной старший брат Грызунчик. Но я не сдавался, я знал, что если не переборю страх перед водой, то окажусь заперт на этом острове до конца своих дней. И поэтому я присягнул на верность капитану Прикусу, который тогда командовал «Вороньим клювом» и которым я всегда восхищался. Капитан Прикус поначалу относился ко мне несерьёзно и часто отпускал беззлобные шуточки в мой адрес, думая, что я сдамся и рано или поздно вернусь на остров, чтобы выращивать сельдерей на грядках и вскармливать мокриц под камнями, как большинство мне подобных крыс. Но я не сдавался, хотя мне порой хотелось выть от боли и усталости.

Я начал свой путь простым гребцом на «Вороньем клюве» и спустя месяцы стал первым помощником капитана. Прикус восхищался моими упорством и настойчивостью, с какими я всегда добивался своего. И когда ему пришло время уйти на покой, он с лёгким сердцем передал командование «Вороньим клювом» мне, а Корсарина, которая к этому времени сама только недавно стала нашим старшим капитаном, согласилась с его решением. Ведь ты помнишь, Корсарина?

– Конечно помню, как такое забыть, – закатила глаза Корсарина, пряча улыбку. – Ты так важничал, что хотел в свою честь устроить салют, который Прикус привёз из своего последнего плавания в городской парк, прежде чем передать «Вороний клюв» тебе. Однако, как оказалось, он сильно отсырел за время плавания и ни за что бы не загорелся. К счастью, – добавила она.