Фолклендская война. Все три части концептуального эссе

Часть первая. Пейзажная философия.

«У живописца Крамского есть одна замечательная картина под названием "Созерцатель": изображён лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинёшенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то "созерцает". Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, – для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдёт в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и другое вместе. Созерцателей в народе довольно» (Ф.М.Достоевский).

Замысел картины «Созерцатель» возник у Крамского в начале 1870-х годов. Павел Третьяков сначала проявил интерес к картине – в частности, считается, что именно он дал картине её нынешнее название, написав Крамскому в начале 1877 года: «Я его называю созерцателем потому, что я вижу, что он созерцает… Не говорю, что он непременно природу созерцает: может быть, он созерцает тихую семейную жизнь свою после окончания пути, может быть, непроходимую бедность и холод, и голод, и злобу, ожидающие его и дома, может быть, веселие первого кабака представляется ему, может же просто представляется, как вот он сию бы минуту стянул что-нибудь – если бы бог помог!» Однако потом, когда картина была готова, Третьяков почему-то её не купил, так что картина оставалась в мастерской Крамского до 1878 года.

В 1878 году картина была представлена на 6-й выставке Товарищества передвижных художественных выставок («передвижников»). После этого картину приобрёл у автора Фёдор Терещенко. Впоследствии коллекция Фёдора Терещенко, включая картину «Созерцатель», стала частью собрания Киевского музея русского искусства.

Каждой эпохе свойственно своё образное видение природы. Например, в русской натурфилософии природа часто рассматривалась в первую очередь в отношении к Богу, а не к человеку. Но пейзаж может стать способом выражения философских взглядов именно на человека и его личный мир. В романтической натурфилософии природа рассматривалась как мост между реальным миром и духовным Универсумом. Конечно, это не случайно, ведь человек есть образ и подобие Бога. А элементы пейзажа – дерево, река, небо, солнце – часто несут определённую символическую нагрузку, отражая определённые аспекты философской концепции. Например, ночь у Ф. И. Тютчева часто символизирует хаос, а день – порядок, свет, разум. Пейзажная лирика поэта – пример того, как через описание природы выражаются философские размышления о мироздании, месте человека во Вселенной, противостоянии света и тьмы, хаоса и космоса. У Тютчева природа – живой организм, исполненный тайн и загадок, который отражает сложность и противоречивость мироздания. Отсюда легко понять, что если в мире есть место пейзажной лирике, то тем более не может не быть такого явления как пейзажная философия. Она позволяет через изображение природы осмысливать фундаментальные вопросы бытия, отношения человека к миру и самому себе.

В восточном христианстве созерцание буквально означает «видеть Бога» или «иметь вúдение Бога». Состояние созерцания Бога, или единения с Богом, известно как Теория. Процесс обóжения, ведущий к этому состоянию единения с Богом, известному как Теория, практикуется в аскетической традиции исихазма. Исихазм заключается в примирении сердца и ума в единое целое. Созерцание в восточном православии выражается степенями, описанными в «Лествице» преподобного Иоанна Лествичника. Процесс преображения из ветхого греховного человека в новорожденного чада Божия и в нашу истинную, благую и божественную природу называется обóжением. Это означает, что, оказавшись в присутствии Бога, обожúвся им, человек может начать по—настоящему понимать и «созерцать» Бога. Эта форма созерцания заключается в получении и прохождении реального опыта, а не в рациональном или рассудочном понимании теории (гнозис). В то время как при рациональном мышлении для понимания используется логика, с Богом происходит обратное.

В западном христианстве созерцание часто связывают с мистицизмом, выраженным в трудах мистических теологов. Католический святой Фома Аквинский писал: «Для блага человеческого сообщества необходимо, чтобы были люди, посвящающие себя жизни созерцания». Один из его учеников, Йозеф Пипер, заметил: «Ибо именно созерцание сохраняет в человеческом обществе истину, которая одновременно бесполезна и служит мерилом всякого возможного использования; именно созерцание сохраняет в поле зрения истинную цель, придаёт смысл каждому практическому действию жизни».

Иранский религиозный деятель, основатель веры бахаи Бахаулла и его старший сын Абдул-Баха писали о созерцании, имея в виду размышления о красоте, Царствии Божьем, науке и искусстве. Созерцание является важнейшим элементом буддизма и многих других религий мира.

В некоторых современных психологических практиках есть даже такое упражнение как «работа с воображаемым другом». А для обозначения созерцания распространён термин медитация. Термин произошел от латинского слова meditari (думать, обдумывать, размышлять, рассматривать). Медитация – способ расслабиться через концентрацию на происходящем вокруг: событиях, звуках, запахах. Во время практики человек отслеживает собственные ощущения в теле, отпускает мечущиеся эмоции и мысли. Цель занятий – успокоиться, избавиться от тревожности, стресса. Ряд психических упражнений, используемых в составе духовно-религиозной или оздоровительной практик, или же особое психическое состояние, возникающее в результате этих упражнений (или в силу иных причин) – медитация – может рассматриваться как вид созерцания (лат. contemplatio).

В истории философии аналогом понятия созерцания было понятие интуиции. Словом созерцание часто переводят греческое слово, означающее умозрение или «сосредоточение души на надумных тайнах» (Феофан Затворник), а также англ. contemplation, под которым понимается состояние после получения информации, когда происходит эффект остановки мысли, «одномоментное схватывание» и инсайт. При переводах классических текстов родилось понятие «созерцательная жизнь» (лат. vita contemplativa), противоположное по смыслу «деятельной жизни» (лат. vita activa).

Кант сохраняет и переосмысливает противоположность созерцательного (теоретического) и практического (эмпирического). Созерцание уже не результат духовно-интеллектуальной практики, а её предпосылка-априори. Оно противопоставляется логическому мышлению, поскольку до того, как разум начнёт сравнивать, классифицировать и анализировать предмет, этот предмет должен быть представлен сознанию как некоторая «дорефлексивная (дорефлективная)» целостность. Эта данность предмета сознанию прежде всякого осмысления и есть созерцание. Способность иметь созерцания Кант в «Критике чистого разума» называет чувственностью (Sinnlichkeit). Наряду с чистым созерцанием (reine Anschauung) существует и «чувственное (или эмпирическое) созерцание» (Sinnenanschauung или empirischen Anschauung), материей которого служат ощущения. «Без созерцания всякое наше знание лишено объектов и остаётся в таком случае совершенно пустым» (Критика чистого разума).

"Пустым" – по отношению к эмпирическомусозерцанию.

Однако же есть и чистое созерцание? Помимо объектов материального мира, где объект – это личные, безличные и все иные возможные проявления в конкретных масштабах «здесь и сейчас». В таком случае, объектами чистого созерцания будут являться все проявления «всюду и всегда», изначально. Вне времени, пространства. Вне состояния двухполюсного Универсума. Бог – Троица. Отец и Сын (рождениево времени и пространстве как замкнутая, зацикленная, полюсная магнитная ситуация отношений, конфликта между объектами и субъектами) и Отец и Дух (исхождениевне времени и пространства как свободная, вольная, без-конфликтная ситуация в себе самом). Тримурти не личность или безличность – он то и другое одновременно. НОЛЬ. Хотя ноля нет. Это символ, условность, применимая как «погрешность», поправка к математическим числам: (+1) + (–1) = 0. Но не к Богу! Математика нашего двухполюсного мира не применима к Универсуму «в самом себе». Поэтому понять состояние «однополюсности» или единополярностис точки зрения двухполярного мира невозможно. Невозможно до тех пор, пока нет опыта «в самом себе».

Bug – ошибка в программном коде, сервисе или приложении, которая приводит к некорректному поведению программы, непредсказуемому результату или сбоям. При этом программа может работать, но не так, как задумано. А сальтации – это не баги в мутациях видов. Иногда кажется, будто мутации происходят от ошибок в кодах ДНК и двигают эволюцию. Нет. Сальтациям предшествует накопление предпосылок до качественногоизменения, которое, в конечном счете, и приводит к изменениям материальным. То есть сначала духовное решение и уверенность, и только затем скачок в биологическом развитии материального мира, органической и неорганической химии. «Имейте веру Божию, ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своём, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет». Только не "веру Божию", а уверенность. Лучше перевести как «уверенность», потому что верить во что-то внешнее, пока рак на горе не свистнет, можно хоть до морковкина заговенья, однако «вера без дел пуста». Делам же нужно придавать, прежде всего, духовный смысл, иначе выйдет движение в обратную сторону – от материальных потребностей к религии (религия – благочестие, набожность), то есть от следствия к причине, например, от желания иметь новые штаны к вере в то, что "бог даст". А нужно наоборот. Словом уверенность обозначается состояние разума в себе самом на пути к совершенству, эволюции духа, именно он выстраивает материю. Революция, вообще любая революция есть баг, потому что не приводит к сальтациям, она приводит к повторению прошлого после очередного развала, как смерть приводит сложно организованный организм к распадению на простейшие элементы в считанные дни. И всё сначала, согласно каббалистическим "юбилеям".

А впрочем, в данном случае нельзя сказать, что "дурак наступает на грабли много раз", просто всему своё время. Ребёнок растёт, учится на ошибках. Лишь бы научился. Истинная эволюция происходит от движения в себе, в своём Я – дальше, выше. Революция же зацикливает историческую ситуацию в состоянии материального социума, беспрерывно повторяя одни и те же ошибки. Кажется, что ошибки заставляют работать машину как-то иначе. Но это лишь представляется, как кажутся бесконечно разнообразными картинки в калейдоскопе. На самом деле они имеют ограниченное количество комбинаций, поскольку количество стёклышек одно и то же. Если нет продвижения в себе, и личность не даёт новых духовных результатов (новых духовных "стёклышек"), общество будет получать ограниченное количество багов снова и снова. Иначе говоря, ошибки тоже запрограммированы наподобие связок.

Разумеется, когда живёшь на свете в среднем шестьдесят-семьдесят лет, то повторы незаметны. Если человеку этого достаточно для развлечения, на том всё и закончится для него. Тому, кого называют дьяволом, этого тоже достаточно: его время также сочтено, потому что и ему не нужно большего, чем то, что отпущено. В этом смысле кодовое (не порядковое) число 666 действительно не только «число зверя», ибо это число человеческое. Любой человек при осознанном намерении и уверенности может быть зверем, а может стать ангелом и даже богом, по слову Христа: «Не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги?» Человек и есть бог, он сотворён Богом по образу и подобию и уже потому является частью его самого. Более того, всё, что ни есть, Бог сотворил из себя, и является Богом, поскольку нет ничего кроме Бога, иначе следовало бы признать, что "Бог" это нечто ограниченное, если есть что-то или кто-то кроме него. И дьявол, сотворённый Богом, когда-то был светлым Денницей, пока не перестал творить новое в себе самом, а превратился в пассивного "верующего", паразитирующего на людях, которым достаточно картинок его материального иллюзиона.

Следующий парадоксальный вывод продиктован простым здравым смыслом: Бог побуждает себя к действию. В отличие от пассивно ожидающих спасения души людей он осознанно творит в себе новую духовность: «Се, творю всё новое». И это новое, прежде всего, имеет духовное качество, не подверженное разрушительному действию конфликтного магнетизма. Магнетизм материален, вторичен, но человеческая история продолжается за счёт магнетизма, порождающего нераздельный конфликт полюсов – энергетическую основу жизни. Не будет конфликта – свойства магнита исчезнут, пропадёт энергия мира, материальная жизнь людей остановится. Она существует только за счёт разрушительных повторов, циклов, так как в истории нет ничего нового. В мире сем нет ничего нового. Необходимы новые духовные проекты вселенского масштаба, которые накопили бы предпосылки для следующей сальтации. Ведь мы утверждаем, будто человечество может существовать только в форме насекомого роя, разве не так? И только на земле. Разве нет? Да. Мы сами себе закрываем путь в Небо. Но мы не насекомые. Не животные. Не звери. У каждого из нас есть вечная душа, и она имеет духовную основу. Индивидуальную, личностную. Значит, каждый человек является отдельной самостоятельной реальностью. Каждый может создать новую, свою Вселенную. А мы подчиняемся уравниловке человеческого стада, или рою, лишённому всего личностного, духовного ради материальных общественных благ. И потому у нас нет будущего.

Это понятно. Гораздо интереснее другой вопрос. Неужели человечество не имеет возможности осознать природу Единополярности? В трактовке индо-ведического Тримурти и христианской Троицы богословы пришли в тупик противоречия между личной и безличной природой Бога. Что было в начале – курица или яйцо? Возможно, ещё один самый простой ответ решит проблему: то и другое существует одновременно, точнее, вне понятия времени, – Бог сотворил курицу, которая несёт яйца, чтобы из них вылуплялись птенцы. Но над человечеством довлеет время, мы избрали для себя временный материальный мир. А духовным миром люди называют свою нравственную составляющую. Иначе говоря, поставили Бога в положение человеческой этики, даже ещё ниже – эстетики. Хотя, вроде бы, всем должно быть понятно, что мораль зависит от культуры. Культура утверждается на основах политических законов правителей. В такой конфликтной обстановке неизбежны стычки авторитетов, методы грубой силы, войны, разруха, беспринципность. Вот и не понимают, что такое духовность. Вот и выходит, что человеческий "Бог" сотворён людьми по образу и подобию человеческому, а настоящего Духа не знают, потому что "Святым Духом сыт не будешь". Ведь так? Главное это быть сытым и богатым? Никто не спорит, нужно что-то есть, чтобы жить. Ровно до того момента, пока не умрёшь. А дальше? Дальше хоть трава не расти. Нет у человечества будущего. Нет прошлого. Только настоящее временное.

И всё-таки, Бог – Личность или Безличность? В понимании одновременно того и другого – личного и безличного, духовного и материального – неизбежно напрашивается один ответ: парность противоположных понятий, двойственность дуализма, мир двухполюсный, Бог двуликий, либо троичный в лицах, что в философском и богословском смысле Христианства одно и то же. Догмат о Пресвятой Троице (Отец—Сын и Отец—Дух) утверждает природу Личного Божества. А как же безличный Божественный Универсум? И что из этих двух Начал было вначале? Кто кого создал? Личность не может быть создана безличным началом, поскольку безличный Бог не имеет в себе такого качества, как личность. И наоборот. Личный Бог не создаст обезличенного мира, поскольку творит из себя самого, и нет ничего кроме него самого, а он есть Личность, поэтому любой сотворённый им образ будет личным, по образу и подобию.

Итак, вначале были одновременно оба начала. Но сначала – духовность, это Первопричина. Хоть в курице, хоть в яйце, сначала – духовность. И тогда можно вывестизаключение, что Творцом личной и безличной природы является Абсолютный Дух. И потом, на уровне выбора, личный объект, обладающий разумом субъект, выбирает материальный мир для реализации своих намерений. Разумеется, со временем он либо убеждается в ошибочности своих намерений и возвращается в духовный мир наподобие блудного сына в дом отчий из притчи о блудном сыне. Либо остаётся в состоянии временного материального выбора, и такое его состояние назовём злом, потому что из него нет выхода, кроме смерти и возможного повторения уже пройденного пути – "день сурка". А может не оказаться и его. Раз духовных предпосылок для сальтации нет, не будет и материального результата.

В книге Бытие говорится, что всех животных полевых и птиц небесных Бог привёл к первому человеку Адаму, чтобы тот дал имя каждому из них. Адам – это первопричина обличивания безличных объектов, первых животных. А первопричиной превращения личного объекта, Адама в мыслящий личный объект, субъект, был сам Бог, вдохнув в него дыхание жизни. Таким образом, духовность является причиной мыслящего личностного начала. Оно, в свою очередь, порождает (всегда в настоящем времени, изначально) обличивание безличных объектов материального мира. Новый Адам творит безличные объекты, которые, принимая от него обличивание, становятся личными, а личные объекты, принимая вдохновение, становятся субъектами. И это одновременно, в состоянии побуждения к действию: вот, творю всё новое. Продолжит ли человек дело Божие, будет ли и дальше «нарекать имена» безличным объектам, и потом перейдёт в состояние чистого созерцания? Или сам скатится на уровень обезличенных объектов, утратив сначала волю разума, затем личностные качества, примет чип дистанционного управления и уйдёт в небытие? «Исчезнут, растворятся мгновения жизни его, как слёзы в дожде»... Это зависит от него самого. Всяко бывает.

Земля. В бесконечно глубокой синеве неба протянут провод. Слева, на самом верху он крепится к каменной стене, сложенной методом старой кладки. А справа ничто его не ограничивает, и он уходит за пределы обзора. Рядом со стеной, задевая её своими краями, треплется на проводе изорванное полотнище, – ветер доносит слабое хлопанье уставшей ткани. Когда-то она была красной или ярко-розовой. Теперь от былого насыщенного цвета осталась лишь тень увядшего прошлого. В полном молчании неумолимо плывут над вершинами гор ослепительно белые облака, и от этого полотнища взгляд невольно перемещается вправо, начинает двигаться над тонкой линией натянутого каната, по которому во времена расцвета бежала хрупкая фигурка канатоходца, приковывая к себе взгляды замершей в ожидании чуда толпы. Там, внизу, между зелёными кудрявыми деревьями сейчас одиноко бурлит узенькая, но по-прежнему энергичная горная речка, а тогда лежала площадь торгового города. Вдоль дороги, поднимая в воздух жёлтую взвесь пыли, тянется вереница вьючных слонов с темнокожими погонщиками; они приближаются, люди оглядываются, показывают на них руками, – наверное, ждали... Панорама распростёртой долины в движении над бурным каменистым потоком ускоряется, как в полёте птицы, надвигаясь и исчезая позади. Пропадают последние плоские крыши домов городской окраины, от которой дорога резко сворачивает в сторону, а дальше и вовсе теряется из виду. Теперь она уступает место сплошным зарослям кустарника в пятнах россыпей нагретых на солнце камней. Пахнет летом, брызгами воды и ещё чем-то пряным, словно из детства. Это очень странно: случайное напоминание прошлого соединяется с сильным ощущением близкого, желанного будущего. Таким же оно было и тогда, целую жизнь тому назад, а на самом деле – не более полувека. Чувство, что время имеет свойство сжиматься и растягиваться реально, великое и малое становятся одним целым. Кто скоро умрёт, помнит всё, что было в начале, насколько бы далеко не отстоял момент рождения от последнего вздоха. Будто это было всего лишь вчера... Зачем так?

Невероятно огромные пылающие пузыри, похожие на звёзды из учебника астрономии брата перемещаются по стенам у самого потолка. Если разглядеть один из них, взяв в руку, то оказывается, он такой маленький и жёсткий, колет пальцы, как шарик пишущей авторучки. Жарко. В детской горит электрический свет, хотя на дворе ночь, за стёклами окон темно, ничего не видно. В доме напротив не светятся огоньки этажей. Утро наступит не скоро. «Сорок и три». Это мама. Она сидит на краю постели, смотрит на градусник. «Мама, я летал. Там речка». – «Тебе приснилось?» – «Нет, правда». – «Конечно, правда. Усни, у тебя очень высокая температура, но скоро пройдёт... Пройдёт». – «А где папа?» Пузыри опускаются ниже, они живые, разговаривают между собой, но мама всё равно их не слышит... Почему так? По телу разливается слабость, похожая на противное парное молоко с маслом и мёдом. Не надо открывать глаза, лучше подглядывать через ресницы, чуть-чуть, тогда свет не покажется слишком ярким...

Но это просто солнце заглядывает под крышу. Ого, уже утро? В доме тихо. Никого... Из приоткрытого окошка веет прохладой, покачиваются ветки молодого граба, который папа посадил, когда они с мамой переехали сюда, в дом дедушки. Здесь здóрово! Прямо от крыльца начинается склон, и на верху есть укромное место, откуда можно часами смотреть на море. Ещё оттуда видно город, он совсем рядом, не то что раньше. А дедушки больше нет. И где тогда он сейчас? Что там? Листья шелестят... Странный был сон, непонятный какой-то. Мама что-то держала в руке, трубочку блестящую... Это ни на что не похоже. «Герми, сонливец, скорей беги к матери! Отправишься с ней, помочь нужно». Отец работает на подвязке виноградной лозы, значит, в город сегодня не едет. Мама у подводы грузит корзины. «Мама, что такое градусник?» – «Не знаю. Принеси узел из дому, там продукты нам с тобой на день. Поведёшь лошадей, я устала». Узел с продуктами... вот он. Как сильно сегодня шелестят листья, хоть бы грозы не было. «Трубочка, блестящая... ну, ты её держала. А?» – «Да что такое! Какая ещё трубочка? » – «Градусник». – «Тебе приснилось, что ли?» – «Это не похоже на сон». – «Что же тогда?» – «Это было... я не припомню... давно. Или нет?» – «Хватит болтать, Герми! Поехали, солнце уже высокое».

Дорога тянется вдоль речки, вверх по течению. Город тут совсем близко, лошади не успеют утомиться, а обратно под уклон – налегке. Удобное место для дома выбрал дедушка! Ветер ходит по кронам, шумит в листьях. Дорога то ныряет в узорчатую тень, то вновь по ней разливается солнечный свет. Лошади обгоняют редких путников, направляющихся в город; они останавливаются, пропуская подводу, и с ожиданием вопросительно смотрят на возницу. Некуда... От плато открывается вид на далёкий горизонт и спокойное море, мерцающее мириадами блёсток. Возвышенный город, старая крепость. С севера и с запада к нему подходят два торговых пути, а внизу, в серповидном лимане у причалов всегда много кораблей. Город больше не нуждается в защите: мирное время. И всё же война – в крови людей. Даже если нет врагов, их найдут на соседней улице. Разграбят их дома, изнасилуют женщин и детей, будут пытать стариков. Отец был ещё маленький, дедушка рассказывал, как они бежали... И это нельзя объяснить ничем.

А гроза – вот она! Из-за домов городской окраины быстро вырастает фронт западного циклона. Солнце светит с востока, и на фоне чернильной темноты грозно надвигающихся, клубящихся туч ярко освещённая торговая площадь со своей мирской суетой выглядит нелепо, как слепец на тротуаре. «Ты не туда смотришь!» Отвесив подзатыльник, брат даёт отмашку засевшим на другой стороне площади товарищам, хватает за рукав, тащит в сторону. Заплетаются ноги, мысли скачут, не давая сосредоточиться и разобраться в ситуации. Посреди торговых рядов, как чёрт из табакерки, появляется отряд гвардейцев. Вспышка молнии – и пульсирующий свист военного вертолёта глохнет в первом ударе грома. Развернув хвост, он угрожающе зависает над рынком. Крики людей сливаются в один непрерывный вопль, но паника и давка в неразберихе хаотично мечущихся людей лишь на руку патриотам, умеющим использовать естественные условия для боя. Облачённые в пластиковые скафандры гвардейцы неуклюже, словно космонавты на чужой планете, один за другим заваливаются на грязный асфальт. Время замедляет свой бег, пропадают все внешние звуки, только бешено бьётся сердце. Обрушившиеся с неба упругие струи воды с силой врезаются в землю, выбивая фонтанчики брызг. Сразу вымокли волосы, залило лицо. Сквозь мутную пелену ливня, неожиданно как-то, вдруг, с крыши соседнего дома – в глаза упёрся немигающий бездонный глаз воронёного ствола снайпера... И стало темно.