Река Межа. Книга вторая. Переход

Не рай. Изменчивый мир астрала.

Повтор события.

Вспышка!

Я начинаю падать. Руками пытаюсь удержать потерявшее равновесие и сразу ставшее тяжёлым тело. Перед глазами проплывает, как в замедленной киносъёмке, изворачивающийся винтом компьютер, край столешницы, ножка стола, и голова с неприятным финалом свободного движения вниз влипает в пол. Сначала – темно, ничего не вижу. Нечем дышать. Потом грудь взрывается острой болью, разметав сознание на мелкие кусочки.

Медленно, издалека возвращается нить мысли. Мне хорошо, нахожусь в состоянии полного покоя. Прямо передо мной на полу лежит моё тело, значит, я смотрю на него сверху. Легко и непринуждённо переворачиваюсь весь на пол-оборота: в другую сторону простирается то, что я бы назвал словом «путь».

Я иду туда, где светлее. Почти не чувствую ног, лишь по привычке пытаюсь передвигать ими, но вскоре забываю об этом. Впереди, по краям пути, сверху и снизу – глубочайшая синева, в ней ничего нет, как в сумеречном небе, только цвет не такой тяжёлый. Постепенно подо мной проявляется полотно дороги… немного дальше большое раскидистое дерево у обочины… за ним одноэтажный ничем не огороженный дом… Это астрал?

Из синевы соткалась, показавшись такой тоненькой, девичья фигурка – двигается в мою сторону. Она идёт ко мне.

Останавливаюсь в нерешительности, зная, что здесь не место для развлечений, я очень хорошо это понимаю, но уже поздно что-либо менять на пути, она меня видит, как и я её. Движение замедляется, по-видимому, затем, чтобы я мог подготовиться к общению прежде, чем мы встретимся. Вот уже приблизилась настолько, что можно говорить, и останавливается, улыбаясь, смотрит на меня так, будто мы сто лет знакомы. Однако я впервые вижу такую – девочку или девушку? – такого подростка. Одежда на ней старинная, каких теперь не носят, а раньше, лет сто тому назад, носили знатные девушки на Левом берегу.

Выражение её лица меняется, становится чуть грустным, хотя она не хочет показать разочарования.

– Ты не узнаёшь меня?

Мне неудобно от осознания своей забывчивости, однако лучше признаться, чем обманывать, просто не тот случай, чтобы играть. Поэтому я отрицательно мотаю головой, лихорадочно перебирая в памяти разные образы когда-либо виденных людей. И, в тот момент, когда она резко отворачивается от меня и быстрыми шагами направляется прочь, в моей бедной голове всплывают черты лица моей матери, когда ей было всего шестнадцать лет. Прекрасные русые локоны, выразительные серые глаза: это же юная принцесса Анна!

С отчаянием бросаюсь за ней, с размаху влетаю в двери образовавшегося на пути вокзальчика; направо – кассовый зал, налево – зал ожидания. Я вижу, как она поспешно скрывается среди людей в проёме входа в зал ожидания и бегу следом, но, поравнявшись с колоннами входа, испытываю сильный электрический шок. Меня буквально вмораживает в воздух, мягкими заторможенными рывками переворачивает вверх ногами: «Тебе ещё рано».

Повтор события. Из синевы соткалась девичья фигурка – она опять идёт ко мне! Только теперь я знаю, что принцесса Анна искала меня, чтобы задержать на Правом берегу Межи. Если б она могла родиться в моей предполагаемой семье, то моя жизнь имела бы долголетнее продолжение. Однако я отверг её предложение: слишком поздно.

– Ты узнал меня?

– Да. Ты принцесса Анна.

– Почему не зовёшь меня мамой?

– Ну, сейчас это было бы как-то…

Анна смущённо и с сожалением улыбается, забавно поводит плечом.

– Но ты же как-то узнал меня, – возражает она.

– Отец помнил тебя такой.

Она становится печальной, уголки губ опускаются, и лицо приобретает черты взрослой женщины, какой запомнил её я. Спрашиваю:

– А где отец?

Она молчит, делая вид, будто не услышала вопроса.

– Ты разве не с ним?

Молчит. Ладно.

– Здесь всё не так, – говорю я. – А я, к тому же, ищу Переход.

– Перехода не бывает, – вздыхая, отвечает она. – Это у каждого по-своему и всегда по-разному. Зависит от того, в каком состоянии находишься, к чему стремишься.

– Я знаю. И всё же есть кое-что ещё.

– Что?

– Тот, Чьё Имя Не Называем.

Улыбнувшись и повеселев, она протягивает руку, чтобы, как в детстве, потрепать меня по голове.

– Вот приедет барин, барин нас рассудит… Дурачок, Бог это твоё представление о своём восхождении.

– Есть кое-что ещё, – упрямо повторяю я.

– И что же это?

– Состояние единополярности…

Умолкнув на полуслове, я с удивлением смотрю вверх: прямо надо мной начинает раскручиваться грандиозная облачная воронка. Она на глазах темнеет, становится тяжёлой, и из неё к земле устремляется гибкий вихревый хобот.

Я инстинктивно пытаюсь схватить за руку принцессу Анну, чтобы увлечь в сторону, но на дороге нет никого, я один. Один.

Смерч проходит мимо, совсем рядом, я смотрю, как он закручивает и зашвыривает кверху откуда-то взявшиеся пыль и мусор, раздаётся характерное шипение, постукивание. Опять вокруг глубокая синева, тишина, одиночество, только я уже знаю, что из неё в любое мгновение может появиться рождённый подсознанием и не ожидаемый сознанием образ. Мне приходит в голову интересная мысль: я внутри себя. Тюрьма моего тела отпустила меня, ворота закрылись, стража удалилась. И никому-то я больше, как оказалось, не нужен.

А Страшного суда, что же, разве не будет? Конечно, если сознательно не хочу суда, то никто его без моего желания не начнёт, потому что и нет никого. А всё, что я пережил в своей последней телесной жизни – осознание ошибок, сожаление, решение выпасть из корзины хозяина данной реальности – всё это уже было, было и прошло. Скорей всего, Страшный суд является необходимым атрибутом при смене одного планетарного колхоза на какой-то другой, подобный. Но я один, а чего с одним возиться. Не то пальто. Раз аккаунт удалён, то и с глаз долой, из сердца вон! Теперь кроме себя самого меня может посетить только Один, а это перед лицом собственной совести всё равно. Ведь лукавить больше нет смысла. Здесь я и мой одинокий путь к Богу. Как сказала моя мать во мне: Бог это твоё представление о восхождении. Разумеется, моё представление о Духе Святом, которого называю Одином, не имеет ничего общего с языческим Одином, убитым чудовищным волком Фенриком. Я так называю его потому, что, будучи сотворённым по образу и подобию единого и одинокого Бога, персонифицирую себя с ним согласно математическому закону о подобии и самоподобии. Сотворённым или самосотворённым? Теперь это тоже всё равно. Постепенно ко мне вернётся вся память, которой я был лишён по своему произволению для какого-то духовного эксперимента, увы, неудачного. «И раскаялся Бог, что сотворил человека». Хотя, кто знает… скоро сам узнаю. Вероятно, в этом будет играть роль та информация, что я получил в последние часы телесного заключения с участием Посетителя в образе древнего старика-египтянина. Причинно-следственной зависимости тут нет, но саморазвитие остановить невозможно.

Вокруг значительно посветлело. Пространство поля прояснилось, глубокий синий цвет заменили розово-голубые тона, как бывало в ранние часы на Меже в погожий день. Память извлекает из архива приятные впечатления, словно нужные материалы для творческого процесса, в котором больше нет места деструктивности.

Под ногами появился прозрачный слой жёлтого песка, граничащего с лежащим в полном штиле море, тоже прозрачном, едва колышущемся под лёгким утренним ветерком. На кромке мягко накатывающейся и спадающей волны сидит маленькая девочка, совсем маленькая, годика три ей, наверно, копает ямку. Она не обращает на меня внимания. Я стою и смотрю. Мне необыкновенно хорошо, спокойно, будто я освободился из мест заключения, и у меня впереди долгая счастливая жизнь. Эту бесконечную жизнь я теперь совершенно безнаказанно имею возможность наполнить самыми лучшими днями, как сам захочу. Возможно, такой могла бы быть моя дочка, если б Анна вновь родилась в моей семье, которой никогда не было, подумалось мне. Не было и не надо, потому что сейчас всё то же самое у меня есть безо всяких проблем, без чего не проходит ни дня на земле. По моему воображению она даже походит на маленькую принцессу Анну, со светлыми кудряшками на голове, как в те дни, когда отец впервые посетил королевский дворец Второго государства.

Неожиданно девочка поднимает на меня укоризненный взгляд. Я не готов к такой реакции ребёнка, поэтому тушуюсь. Мне казалось, что она так и останется со своим занятием отгороженной от меня, пока я сам не захочу с ней пообщаться. Однако подсознание решает по-своему. Ничего, всё это тоже моё эго, пора себя знать, мон шер Созерцатель, давай вникай в свою новую реальность.

Я опускаюсь перед ребёнком на корточки, чтобы ей было удобно со мной разговаривать, и моё лицо находилось бы на одном уровне с её глазами.

– Наверно, я помешал тебе, извини. Мне необходимо поговорить с твоими родителями. Не подскажешь, где они?

Девочка смотрит куда-то в пространство, показывает рукой, да только я не замечаю там ничего особенного. Кого она там видит?

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, соображая, что мне предпринять.

– Анна.

Ах, вот оно что! Продолжение сцены. Нет, мне этого не нужно.

Наверняка дело в том, что я ещё не вошёл в состояние единополярности, а продолжаю находиться в астрале. Да, тут возможны комбинации различных ситуаций и положений. Конечно, меня будет тянуть назад, возможно, я ещё испытаю что-нибудь вроде ностальгии. Скорее всего, раздвоенность разума на сознание и подсознание тоже является отголоском пережитого мною двухполярного мира.

Море, прибрежная дорога, дерево у обочины, частный одноэтажный дом, вокзальчик и лежащий за ним городок – это мой настоящий мир, он может изменяться, может остаться таким, каким появился, всё может быть. И я здесь не просто застрял, я тут живу теперь и до тех пор, пока не найду Переход на волю единополярности.

Родителей Анны, то есть своих покойных дедушку и бабушку я увидел не там, куда показывала девочка, а рядом с домом. Король Валерий сидел на террасе лицом к морю, устремив задумчивый взгляд к горизонту, а королева Евгения развешивала бельё на верёвке. Такое в любом случае шокирует. Я стою и смотрю, как было при встрече с маленькой Анной, разве что моё состояние уже нельзя назвать спокойствием и отрадой. Если я их вижу, мне необходимо решить этот вопрос, или он останется нерешённым и будет мучить меня. Впрочем, также и вопрос с матерью, в образе которой смешались память принца Виктора и моя собственная память.

Так, против своей воли, с настороженностью человека, не вполне понимающего настоящий расклад дела, я заставляю себя войти в контакт с ними. Это мои предки, уговариваю я противящееся сознание, мне нужно с ними поговорить, я же сам сказал об этом девочке… И сейчас же ответвившаяся от моего подсознания новая Анна начала свою собственную жизнь во мне.

Боже, да не надо, я уже знаю: из этого не выйдет ничего хорошего. Пусть она забудет меня! Пусть уйдёт из меня!

Первым отреагировал король Валерий. Он медленно повернул голову в мою сторону, будто каким-то скрытым чувством угадал моё присутствие. Брови его поднялись на лоб, он проворно встал и пошёл мне навстречу, обращаясь громким голосом к переставшей возиться с бельём королеве Евгении:

– Нет, ты не представляешь, кто к нам пришёл!

А я стою и смотрю, и спокойствия во мне как не бывало. Он подходит ко мне вплотную, хлопает по плечам и не отпускает, крепко ухватив обеими руками. Глаза излучают неподдельную радость, словно всё, что происходит, происходит не внутри моего разума, а на самом деле, где-то в чужой реальности.

– Виктор, как тебя занесло к нам, в этот забытый богом уголок?

– Ах! – восклицает в своей манере королева Евгения. – Вот Анна-то обрадуется!

Совершенно сбитый с толку, я пытаюсь объяснить:

– Да нет же… Я не Виктор, я ваш внук, сын Виктора и Анны.

Они долго не могут понять, о чём я толкую, но всё-таки, наконец, до них доходит смысл моих слов, вызвав ещё большее удивление.

– Сын Виктора и Анны… – повторяет сияющая бабушка. – А где же Виктор? Ну, вот ведь как похож стал, вырос, просто вылитый Виктор! А где Виктор? Валерий, а где Анна?

– Да здесь где-то, – бормочет, суетливо осматриваясь вокруг, радостный дедушка. – На берегу, наверно… Я за ней… я быстро.

Он отпускает меня и готов бежать за дочерью, но теперь уже я хватаю его за широкий рукав парусиновой блузы. Когда мне пришла на ум эта предательская мысль – повидаться с родными? Кажется, я ничего такого в себе не держал, даже никогда не испытывал чувства тоски по умершим. Мне всегда представлялось, что во мне нет ни грамма сентиментальности, и я достаточно хорошо понимаю мир людей, чтобы покинуть его при первой возможности.

– Постойте, я сейчас ухожу… мне надо ехать...

– Как – ехать? – произносит, спадая с лица, король Валерий. – Уже сейчас?

– Да. Скажите маме, что я её люблю. Пусть не беспокоится обо мне.

– А как же…

– Я забежал, чтобы только посмотреть на вас. Я вас всех очень люблю…

Я не успел. К дому по берегу шла Анна, взрослая Анна. Заметив меня, она останавливается, несколько мгновений молча поедает глазами, а потом бросается ко мне на грудь, тиская мою голову судорожно сжатыми ладонями.

– Где ты… был… – трудно выговаривает она. И что я могу ей ответить? Она не разыгрывает меня, да просто невозможно так прикидываться. Она что, действительно, другая Анна? Сколько же их всего? Фрактал… Бесконечное размножение подобных элементов. А самое страшное, что эта Анна – во мне. Другие копии являются порождением астрала, но Она – моя Мать… А Я – её Творец?! Ужас. Зачем это всё опять?

Сотворив в себе небо, сотворив в себе землю, я творю в себе человека. Вот что это такое. Я просто не знаю ничего другого. Оказавшись в условиях свободного творчества, я повторяю то, из чего состою сам, иначе говоря, делаю мир для себя по образу и подобию своему. А если я существо, принадлежащее двухполярному миру, то и сотворённое мною существо тоже будет двуполым. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его, мужчину и женщину сотворил их». Один мужчина – ещё не человек. Одна женщина – ещё не человек. Человек – мужчина и женщина в совокупности, образ Божий. Поэтому, оказавшись в условиях пустоты, я инстинктивно начал заполнять её элементами привычного мира, частью которого являюсь даже после смерти очередного тела. Астрал можно назвать своего рода прослойкой между «материальным» и «духовным» полюсами Бытия. В данном случае моего, личного бытия. В условиях пустоты междумирья я не знаю, куда мне направиться дальше, поскольку у меня нет опыта движения в абсолютном Переходе универсума, и природа души тормозит и вязнет на привычных вещах и процессах. Являясь мужчиной при жизни своего последнего тела, я неизбежно превратился в мужскую особь бога-творца, но во мне довлеют родившие меня отец и мать. Таким образом, мой отец, принц Виктор становится моим вторым «я». И вместе с тем он становится первым живым человеком внутри меня, в которого я «вдуваю дыхание жизни» в отличие от чужих, внешних, наполняющих астрал, образов. А моя мать, принцесса Анна становится первой живой женщиной внутри меня, взятой мною от себя самого, плоть от плоти моей, от рёбер моих, как я от неё когда-то. Как Ева от Адама. Как Христос от Богородицы, которую сам же Бог и сотворил, чтобы родиться от неё человеком в материальном мире.

Что теперь? Эта локация с уединённым домиком и деревом на окраине приморского городка и есть тот «рай», который я сам насадил «на востоке», на восходе или, проще говоря, в начале своего творческого Бытия? И дальше последует всё то, что мне уже известно по библии, а другим людям – по их священным историям и, конечно, по реальной жизни на земле. Но я же собрался выпасть из сатанинской корзины, вывалиться из колеса сансары. Мне нужно двигаться дальше. Мне необходимо обрести волю единополярности.

Я уже догадываюсь, что произойдёт, если всё оставить как есть. Я постараюсь объяснить Анне её пребывание в неведении истинного учения о добре и зле. Что понятия «муж» и «сын» это не одно и то же, хотя ей так кажется, потому что она видит и в том, и в другом одну и ту же мужскую природу, которую понимает не так, какой она является на самом деле, а через призму своего, женского полюса. Мои объяснения не принесут положительного результата, но сделают только хуже. Ведь творец данного мира – я – не женщина, а мужчина. Как она может это понять? А если поймёт, как поверит в такое? Разве можно поверить женщине, что в мире, в котором она живёт, мужчина и Бог не только имеют одну природу, а являются одной и той же сущностью? Я стану искусителем, словно змей, дьявол для неё. И мне придётся умереть для неё в муже и родиться в сыне, чтобы утишить боль безысходности положения. Но эта боль не пройдёт, она останется в самом дальнем уголке её сердца, изнывающего от ожидания чего-то невозможного… От ожидания освобождения? Не свобода, а воля единополярности – вот выход из ущербной зацикленности причинно-следственного двухполярного мира как математического определения «дурной бесконечности» Гегеля. Понять и принять такую мысль почти невозможно. Но кто может, да вместит. Времени нет! Его не то чтобы «почти не осталось», его вообще не бывает. Время – это уловка, погрешность, спасающая положение вещей в мире, в котором ошибка стремится стать вечной. Но лучше совсем не родиться, чем бесконечно рождаться для смерти.