- -
- 100%
- +
Не было бы счастья, да несчастье помогло! Век бы не понял, что это такое — рыбалка. Всегда, сколько он помнил себя, человек деятельный, шустрый, «пропеллер в заднице», как звал его отец, Вадим снисходительно, с долей жалости и легкого презрения относился к рыболовам, считал их маленечко, что ли, убогими. Ему как-то не по себе становилось при виде сидящих вопросительным знаком в зной и холод, в дождь и пронизывающий до костей ветродуй, мужиков с удочками. Как можно убивать по целой рабочей смене, сплошным дурнем уставившись на приклеенный к воде поплавок.
И только когда нужда заставила, Вадим нашел ответ на свой вопрос. Оказывается, и это неоспоримо, рыболовы гоняются за жизнью. И молодые, и старые ищут у воды жизнь. И для рыболова важен не столько сам улов, сколько процесс. Стоит, к примеру, поплавок — не шелохнется, а ты сидишь, бездумно как бы, уставившись на него, и вдруг ловишь себя на том, что ты, оказывается, мыслишь, и мысли твои — на удивление чистые, словно вылущенные кедровые орешки, янтарные и прозрачные. И душа начинает порхать, голова просветляется, болячки перестают терзать тело. Дернулся поплавок, чуток притопился и пошел, пошел в сторону! Подхватываешься с того, на чем сидел, хватаешь удочку, подсекаешь — на крючке, льющаяся серебром, трепыхается рыбка! Снимаешь, кладешь в садочек, меняешь наживку, снова забрасываешь на едином дыхании снасть в воду, и только тут, не веря самому себе, испуганно-восторженно осознаешь, что подсечку ты сделал той самой левой рукой, которую столичные академики в лучшем военном госпитале приговорили к полной пожизненной неподвижности. И нога, непослушная, абсолютно нечувствительная к боли, негнущаяся, будто деревянный костыль, приделанный к телу, в счастливый миг поклевки не подвела! Спружинила, уперлась ступней в травянистый бугорок и, как током, ударила животворной болью в пах. Жизнь! Рыбалка — это жизнь!
В тридцать два года ставший инвалидом первой группы, к тридцати семи Вадим Пинегин утвердился как человек, нужный и себе, и семье, и окружающему миру. На работу его никуда не брали, поскольку, понятное дело, ни один работодатель не хотел рисковать: взваливать на себя ответственность, нарушать закон об инвалидах и пр. Здорового безработного народа навалом кругом, так на хрена козе баян?.. Поначалу Вадим страшно комплексовал, но однажды к нему домой заскочил на минутку бывший командир — привез гору подарков от однополчан. Посидели, выпили, и на все жалобы и сетования «за жизнь» покалеченного майора полковник приказным тоном заявил, как отрезал:
— Пенсия у тебя в два раза больше твоего же жалованья. Кончай ныть. На рыбалку иди!
С того и началось. Слава Богу, надоумил послушаться командира. Пенсия действительно солидная, гораздо внушительней средней заработной платы по стране, чем так гордится наш премьер и не устает убеждать россиян «по ящику», что они вовсе даже и не бедные, а почти такие же обеспеченные и благополучные, как на цивилизованном Западе. Вообще-то Вадим на премьера не в обиде — мужик неплохой, умный, вот только подпевал вокруг него немерено.
За пять инвалидных лет Вадим незаметно привык к своему житию-бытию, и оно, это самое бытие, определило его сознание. Он уже не мельтешил «пропеллером в заднице», не рвался в бой, не бесился на соседей сверху, бесконечно устраивающих евроремонты в своей квартире, не раздражался на всевидящих и вездесущих бабушек у подъезда, сверлящих, будто рентгеном, ехидными глазёнками каждого входящего и выходящего, не обрёхивался с теми же настырными бабульками в общественном транспорте, когда те принимались блажить на него, «здоровенного бугая», не уступившего места немощным старушкам и прочим ветеранам какой-то войны какого-нибудь затертого одна тысяча восемьсот двенадцатого года, и т. д.
Вадим органически вписался в этот мир и принялся сосуществовать по-христиански, в ладу с самим собой, с любимой женой и сыном, с природой и всеми ее созданиями. До поры.
Первый звоночек раздался по телевизору. Дикторша местного официального вещания, восторженно сверкая глазками и штатной улыбкой, захлебываясь от избытка чувств, сообщила телезрителям, что излюбленное место отдыха горожан — речку с запрудой, пляжем и лодочной станцией — лесничество передает в аренду культурному предпринимателю, а оный предприниматель обязуется очищать берега от мусора, обустраивать всякие-разные скамеечки, раздевалки, грибочки от дождя. И места для рыбалки в том числе. В общем, делать все то, чего госвладелец отродясь не делал. И наступит, дескать, чистота, красота и благолепие окружающей среды. Не сказала главного: сколько же предприниматель-арендатор будет «вычесывать» за свои услуги с каждого отдыхающего, с каждого рыболова? Да и вообще: чем он облагодетельствует тех же рыболовов-любителей: почистит дно, к естественному корму разведет жирных и мордатых «мичуринских» циклопов, дафний, мотыля с палец, запустит к ершикам, окунькам, карасикам и плотвичке стерлядь, форель, белорыбицу?
Впервые за пять лет Вадим задумался: куда прём? Получается какой-то пердимонокль: статья 36 пункт 2 Конституции Российской Федерации, к примеру, говорит: «Владение, пользование и распоряжение землей и другими природными ресурсами осуществляется их собственниками свободно, если это не наносит ущерба окружающей среде и не нарушает прав и законных интересов иных лиц». Что ж выходит, разве весь российский народ — это не все «иные лица», имеющие право свободно жить и пользоваться той природной средой, в которой они родились? Лесничество, являясь владельцем речки, в принципе его, Вадима, прав не ущемляло: сидишь себе с удочкой — и сиди, не нами речка сотворена, не нам с нее и дивиденды стричь. А теперь? Хорошо, коли тот культурный и природолюбивый арендатор соблюдет все перечисленные условия и только после этого начнет взимать плату за свои услуги, а ежели нет? Вон, в прошлом месяце поехали с мужиками к старому приятелю Вадима на дачу, вернее в деревню, где приятель по случаю за бесценок прикупил домик. Приятель, кстати, сам соблазнил Вадима и ещё двоих знакомых рыбалкой на деревенском прудике. Караси, мол, дуром прут на крючок, ибо их там пропасть, кишмя кишат, воды не видно… Приехали, переночевали, по холодку на утреннюю зорьку двинули. Только расселись вокруг прудика, забросили удочки, откуда ни возьмись — два добрых молодца совсем недеревенского вида и даже не коренной окрестной национальности на бережку образовались. Да, образовались, значит, и талдычут: гоните по три червонца с рыла и до девяти утра ловите спокойно нашу рыбку. Как это вашу? Пруд — артельный, если на то пошло, рыбка — божья, почему мы должны платить за нее? А черноусые молодцы в ответ: дескать, пруд — наша собственность, мы — арендаторы, не хотите платить — сваливайте, иначе «мало-мало резать вас будым».
До резни и кровопролития дело, конечно, не дошло. Все-таки с Вадимом было еще трое нехилых мужичков, поднаторевших в словесных битвах победившей демократии, а тех всего двое. Однако после этого выверта доморощенного капитализма Вадим стал брать с собой десантный нож, подаренный тем самым командиром, что приказал ему заниматься рыбалкой. В умелых руках такой нож будет покруче пистолета, а по крайней мере правая рука гвардии майора Пинегина умения, да еще ой какого умения, не лишилась.
Для справки. Между прочим, речку с пляжем и лодочной станцией, загаженную отбросами цивилизации, разрекламированный по областному телеканалу предприниматель в аренду не взял. Видно, лесные чиновники не на лоха напали: подсчитал мужик затраты, прикинул пять на восемь и сделал дядям с дубовыми кокардами на фуражках ручкой «адью».
А Вадим Пинегин, не просивший для себя никаких привилегий, никакого особого статуса, угодил в криминал!
Забрёл он как-то в пологий овражек за околицей пригородной деревни и наткнулся на естественное озерцо метров двадцати в диаметре. Шел, к слову, от Щучьего ручья, где без малейшего намека на поклевку проторчал часа два и, решив, что это не его день, подался к автотрассе на автобус. К овражку свернул, дабы сократить путь. Глядит, а в озерке-то, больше смахивающем на безжизненную дождевую лужу, то там, то тут рыбка плещется. Удача? Конечно! Не рыболовам, ясный трактор, рассказывать, что такой подарок природы упускать просто грех. Вадим аж дрожью изошел, настраивая удилище и насаживая на крючок приманку.
Первый же карась хапнул насадку едва крючок коснулся поверхности воды. А потом пошло-поехало, и часа через полтора у Пинегина в садочке шебуршились десятка два карасиков с ладошку и чуть покрупнее. Самая, кстати подчеркну, вкусная рыба, еще не нарастившая мелких острых костей в спинке, но уже вполне пригодная и для жарки, и для ухи, и на таранку к пивку. Конечно, это — проза, а процесс рыбалки — поэзия. Я уже говорил? Ну ладно, лишний раз не помешает…
Удовольствие, радость, наслаждение — Вадим и сам бы не объяснил, чего на сей момент больше. Наверное, всего поровну. В общем и целом, Пинегин наслаждался процессом и не заметил, как со спины (подлейшее дело для рыбака) кто-то к нему подошел. И когда раздался голос, Вадим невольно сжался и вздрогнул.
— Эй, ты! Ктой-то тебе разрешил тут ловить?
Вадим напрягся, в памяти сразу возникли образы теледикторши и двух усатых «арендаторов». Он полуобернулся. Почти вплотную к его стульчику стоял красномордый, с месяц небритый, пропитой мужичонка с мутными, злыми поросячьими глазками-пуговками. Сразу видно, местный, коренной, кондовый…
— Какие проблемы, браток? — Вадим улыбнулся. — У кого я должен разрешения спросить?
— Хер ли ты скалишься? Это я тут карасей запускал!
— И документы есть? — Вадим смахнул улыбку с лица, поджал губы в ниточку. — На частное владение?..
— Ты мне херню не пори! — мужичонка затряс головой. — Хватай, говорю, жопу в горстя и вали отсюда, пока морду не набили и удочку не поломали!
— А вот это ты зря. Удочка — моя частная собственность, морда — тоже. Имею полное и бесповоротное право на самозащиту.
— Ну гляди, бля! Сейчас мужиков приведу! — красномордый повернулся и сноровисто припустил к деревне.
Настроение было испорчено напрочь. Поклевки и улов уже не радовали, но уходить Вадим не собирался. Он не боялся. Его не учили бояться, по большому счету он даже не знал толком, что такое трусость. Чувство страха, конечно, ему было присуще, как всякому разумному человеку, но от страха он никогда не убегал, а принимал адекватные меры, чтобы избавиться от него.
Мужичонка привел троих таких же небритых и замурзанных личностей, как и он сам. Среди них затесался какой-то пацаненок лет семи-восьми с пунцовыми от любопытства ушами и раскрытым буквой «О» ртом.
Вадим поднялся со стульчика, шагнул от водного уреза, пружиня тело к схватке, мгновенно выхватил из ножен на армейском ботинке десантный нож.
— Не бзди, мужики, у него шлеп-нога! — красномордый зачинщик кинулся на Вадима. — Бей его, суку рваную!
В следующий момент мужичонка получил торцом рукоятки в лоб. Ударом плеча Вадим развернул его спиной к себе и кончиком тесака вспорол ему портки от пояса до задницы. Остальные в схватку так и не вступили. Пацаненок, восторженно глядя на Вадима, сказал:
— А лужа эта ничейная! Лови, дядь…
Сейчас с Вадима взята подписка о невыезде, и его ждет суд.
Всё!
У ЛЫСОЙ ГОРЫ
Третий час смолю сигарету за сигаретой, с тоской взирая на два своих поплавка, будто приклеенных посередине тихого омуточка на живописной речушке Вашане. И, в который раз!, прихожу к выводу, что сия вредная привычка усугубляется до неприличия, паче того, полного и абсолютного безобразия именно на рыбалке. Воистину: нет клёва — куришь одну за другой, поскольку больше-то делать нечего; клюет — тот же пердюмонокль! Избыток адреналина чем-то надо гасить. Ежели я не прав, сами обратите внимание на кучи окурков в насиженных хроническими рыболовами местах по берегам рек, речушек, озер, прудов и прочих водоемов…
Каждый раз, собираясь на рыбалку, зарекаюсь не курить до первой поклевки, да вот фигушки! — ничего не получается. Кстати, было бы просто здорово, коль мужики-рыбаки, бросившие курить, поделились бы со страниц «РР» с бедолагами, подобными мне, собственными способами и предпринятыми действиями по избавлению от дымовой заразы. Наверняка ведь есть у кого-то радикальный рецепт от дьявольского наваждения. Поделитесь, мужики. И нам польза, и вам зачтется.
Ну, а в общем-то мой рассказ совсем о другом. Этот рассказ о Донке. Вот так, с большой буквы, понеже хочу я вам поведать в чем-то анекдотичную, но реальную историю о существе, получившем данное имя в результате экстремального происшествия.
…Да, сижу я, значит, смолю поганое курево и медленно, однако сам подозреваю, неуклонно теряю остатки утреннего рыбацкого энтузиазма. Нахальная, белесая от старости ворона, умостившись на голом суку здоровенной коряги метрах в пяти от берега, смотрит на меня натурально презрительным взглядом, время от времени прикладывая когтистую лапу к голове и побрёхивая по-собачьи. Пень ты, мол, бестолковый, сидишь тут без дела. Хоть бы червяков копал… Тоска, одним словом.
И вдруг окружающую среду и мою мятущуюся душу будто каким-то живительным теплом тронуло. Такое нежное и ласковое тепло, такое ни с чем не сравнимое счастье я испытывал в раннем детстве, когда бабушка Татьяна проводила по моим щекам пушистым кроличьим хвостиком. Поворачиваю голову влево. О штанину трется незнамо откуда взявшаяся трехцветная молоденькая кошечка. Рыже-бело-черная, субтильная такая, аккуратно сложенная кошечка! И чувствую я, вот-вот начнется клев. Без тени сомнения чувствую, ибо трехцветные кошки приносят удачу. Это настолько верно, что и к бабке не ходи…
Достаю из кармана рюкзака коробку с бутербродами, предлагаю кошечке кусочек колбасы. Существо мурлычет, из вежливости надкусывает острыми зубками краешек угощения и снова принимается ласкаться. Выходит, сыта. А может тут совсем другой коленкор? Из всего ведь нынешнего изобилия наименований колбас условно съедобными можно назвать один-два. Не то что та давнишняя мокрая колбаса с янтарными вкраплениями шпика, по два двадцать за кило, что мы возили из Москвы. Едва ли не единственный сорт вареной колбасы был на весь СССР, а вкус до сих пор помнится. Вкус мяса! Не сои, не крахмала с известкой, а мяса…
Поглаживаю кошечку по спинке, показываю вороне надкусанный кружок колбасы. Старуха снимается со своего насеста, тяжело шмякается метрах в полутора от нас с кошечкой. Бросаю вороне гостинец. Пара ударов клювом и от колбасы не остается никакого воспоминания. Старуха довольно хрюкает, ковыляет к нам и устраивается почти рядом с кошечкой, которая, кстати, ничуть не пугается означенного соседства. Идиллия!
Поплавок резко дергается и уходит вправо. Подсекаю и вытаскиваю карася в две ладошки. Мгновенно заплясал левый поплавок. Подсечка! Есть почти килограммовый голавль. Не знаю, кому как, а мне по душе грубоватая снасть: килевые поплавки-оливки на 3—4 грамма, основная леска ноль двадцать два или ноль два, поводковая ноль четырнадцать — ноль шестнадцать. И с одинаковым успехом, коли масть пошла, ловлю я на эту снасть и уклейку (крючки, правда, заглотыши или двоечка-троечка), и пескаря, и двух-трехкилограммового сазана. Замечу, без подсачка! А намедни щучку подцепил весом два двести. На крохотный шарик манной каши! Хотите- верьте, хотите-нет.
— Здорово, земляк! — басовито раздается у меня за спиной. — Фекла, и ты тут, старая вешалка! Побираешься. Не стыдно? Земляк, а ты Донку мою не видел?
Оборачиваюсь, слегка ошалев от напористой обоймы из приветствия, констатации факта и вопроса, опорожненной мгновенно одним нажатием курка. Батюшки-светы! Надо мной нависает огромный мужичище быковатой наружности. Прямо как в бесконечных сериалах о доблестной, суперинтеллектуальной, благородной полиции и тупой, жестокой, изворотливой мафии, где безмозглые быки-шестерки направо и налево забивают стрелки, устраивают кровавые разборки и, ничтоже сумнящеся, устилают трупами как виновных, так и безвинных жертв всю поголовно окружающую среду. Такого красавца встретишь на узенькой болотистой тропинке — в грязь спрыгнешь…
— Привет, — говорю — добрый человек. Не обессудь, поверь на слово, сижу уже часа два. Были бы тут донки, заметил бы, как пить дать. Тут ведь даже подпуск заметить не проблема — вода чистая.
И все это я, весь, простите, словесный понос, выдаю на едином дыхании, умильно заглядывая в глубоко посаженные глаза гориллоподобного мужика.
И в этот момент кошечка пулей вылетает из-под моего стульчика, в мгновенье ока прыгает на его штаны из чертовой кожи, взбирается мужику на плечо и принимается тереться о щёку, поросшую недельной щетиной.
— Озоруешь, Донка. Что вот хороший человек о тебе подумает? Иди, вон, давай, с Феклой покуролесь… — лицо мужика, доселе каменное, расплывается в смущенной широкой улыбке, а глаза прямо-таки лучатся неподдельным счастьем.
— Ты не подумай чего… — обращается ко мне мужик, тщетно пытаясь загасить по-детски открытую, обезоруживающую улыбку, — Она у меня послушная. Молодая еще, вот и озорует. Меня Витькой зовут, а тебя?
Напряженность, характерная в нынешние нигилистические времена и вовсю поддерживаемая телевидением и прочими средствами массовой информации, как-то вдруг и сразу покинула меня. Передо мной переминался с ноги на ногу такой же зомбированный тележутиками бедолага-россиянин, как и я сам.
— Ну, Виктор, слава Богу, а то ведь я, грешным делом, обвиняемым себя почувствовал. Кстати, почему, Донка?
— Донка-то?.. Погоди, Володь, потом расскажу. Дай хоть поплавок замочить. Правый, правый у тебя повел! Рот не разевай.
Я оборачиваюсь к воде, судорожно хватаю удилище. Палка гнется в дугу, леска натужно звякает. На крючке темно-золотистый лапоть сорок последнего размера. Лещ! Килограмма на три! Аккуратно, без слабины вывожу его к берегу, пологому, голому и осклизлому от росы. Душа поет, а тут и левый поплавок принимается приплясывать. Ну уж нет! Не буду дергаться и прыгать за двумя «зайцами».
Виктор подбегает на выручку и вытаскивает,.. кого бы вы подумали? Стерлядку! В локоть по размеру.
Ошалело переглядываемся, веря и не веря моей удаче. И не столько лещ нас шарашит, хотя и хорош, чертяка, сколько стерлядка. Вашана — речка невеликая. По протяженности, как бы не соврать, километров семьдесят с небольшим. Ее даже на карте области не скоро найдешь. С того редкого для бурной Вашаны пологого спуска к воде, где я пристроился, видна Лысая гора, о которой ходят легенды. Собственно, это и не гора вовсе, а большой, оплывший от времени курган без единого кустика, деревца на склонах и макушке. Краеведы и местные музейщики находят на малых раскопах поражающие воображение артефакты: плоские и овальные камни с нанесенными на них рисунками фантастических животных, крылатых людей, машин и аппаратов, коим нет аналогов на Земле, наглядных инструкций по применению лазерных технологий в хирургии и много всякого другого, о чем современная наука пока что и не мечтает. Камешкам же тем и вырезанным в них рисункам, как показывает структурный анализ, более миллиона лет! А еще в окрестностях Лысой горы происходят изредка невероятные чудеса. То время там остановится: кажется, минут пятнадцать прошло, а на самом деле часов пять минуло. То туман вдруг в солнечный день нагрянет и выступают из него расплывчатые очертания чего-то прекрасного и пугающего, а то и вовсе летающие тарелки принимаются барражировать над головой. Сам я, правда, ничего, кроме камней с трехмерными изображениями, не видел, однако такого чувства трепетной причастности к тайне, как на Вашане, нигде более не испытывал. Видать, поэтому и браконьеры остерегаются безобразничать в этих загадочных местах. Кстати, стерлядку мы с Виктором выпустили. Жалко было до соплей, но запечатлели на мобильники и выпустили. А то ведь неровен час…
Краем глаза поглядываю на ворону и на Донку. С ними сплошная потеха. Кошечка лежит впритирку с Феклой, изредка трогая ее лапкой, на что ворона реагирует совсем уж странным образом: гладит кошечку клювом вдоль спинки и сама, похоже, мурлычет, прикрывая бусинки глаз матовой пленкой. Опасаюсь собственные гляделки вывернуть наизнанку, понеже клев-то и не думает ослабевать. Я уже успел отправить в садок десяток шершавых, будто кирзовый сапог, окуней, столько же серебристых плотвиц, двух линей по килограмму и без счета гибридных карасей. Виктор одну за другой стебает сковородочных плотвиц на болтушку, и я все больше и больше начинаю уважать его, ибо мужик не пижон. Снасть у него погрубей моей: леска ноль двадцать пять и поплавок шестиграммовый. К месту сказать, при всем моем уважении к рыболовам-спортсменам с их супертонкими и архилегкими снастями, я не раз бывал свидетелем, когда даже невеликая рыбешка рвала у них снасти и уходила погибать с крючком и поводком во рту.
Почему у меня нынче сказочный улов? Вроде бы такое видовое разнообразие рыб не должно собираться в единую кучу? Задаю Виктору эти вопросы, втайне балдея от собственной удачливости. Виктор улыбается, смешно щурясь на ярком солнышке:
— Наверное, детство у тебя было тяжелое. Нехватка витаминов, да игрушки все деревянные, к полу прибитые…
Время к обеду. Предлагаю Виктору перекусить. Скрепя сердце, вытягиваю снасть из воды, дабы не отвлекаться понапрасну на любое шевеление поплавка и усваивать пищу в спокойной обстановке. Виктор поддерживает мою инициативу, тоже осушив две свои удочки.
— От греха подальше, — говорит он. — В прошлом году вот так же решил маленько червячка заморить. Поднялся на полянку, раскинул газетку, а тут как клюнет, как поведет! Подхватываюсь, спотыкаюсь. Чай за пазуху, а моя туша кувырком в воду! Картина, я тебе скажу…
— Со мной тоже бывало подобное, — отзываюсь я. — Так что науку задницей превзошел…
Облюбовав местечко в тени цветущей, одуряющее пахучей липы, выкладываем «тормозки» в общую кучу прямо на травку. Виктор достает из рюкзака огромный, на полведра, термос и две металлические кружки. На мой слегка удивленный взгляд и соответствующее хмыканье отвечает с улыбкой:
— Чаёк у меня знатный, всякую усталость снимает. Поэтому и ношу две кружки. Давай-ка, сперва чайку глотнем, а замесы в брюхо после будем кидать.
Чаёк и вправду знатный. Осушив кружку, я уже вроде как и не голоден. Выясняю: половина черного цейлонского и половина элитного зеленого. «Прицепом» ровно двадцать процентов к смеси сушеный смородиновый лист и четверть чайной ложки крупной соли. Обалдеть!
Жуём и, между делом, перекидываемся репликами. Виктора возмущают новые правила любительского рыболовства. Где это, мол, видано, отдавать в аренду участки рек. Ладно, пруды, озера всякие. Хочет с них куркуль-буржуй навар поиметь, нужда заставит и рыбку запускать, и кормить ее до товарного размера. За такой сервис и заплатить не грех, а вот на речке-то за какой хрен ему, куркулю, бабло отстегивать? Плывет себе рыбка по течению. Плывет ничейная, дармовая, прикинь, народная, то бишь. Заплывает к голимому куркулю на участок и становится его, что ли, частной собственностью? А потом, когда спустится за границу этого участка, снова ничейной делается? Хрень какая-то голимая…
Конечно же, я разделяю тревоги Виктора, но пытаюсь подсластить пилюлю. Дескать, арендатор рыбопромыслового участка навесы-грибочки, лавочки, мостки там разные построит, злодеев браконьеров отвадит, насадочку-прикормочку нам поднесет на блюдечке. В ответ Виктор, как намедни ворона Фёкла, крутит пальцем у виска:
— Сам-то веришь в свою сказку?
— Не очень…
— Вот то-то же… Фёкла, блин, не тырь картошку! На вот, яичко точи. Донка! Жри, говорю! Топ-модель хренова! Не кошка, прищепка бельевая… Давай-ка, Володь, еще чайку бухнем.
— Слушай! Ты обещал про Донку что-то рассказать. Колись! И о Фекле поведай, будь ласков.
— А чего? Фекла, она домашняя. У соседки моей, бабки Люды жила. Мы еще пацанятами с этой Фёклой водились. В прошлом году бабка Люда померла, и ворона теперь общая. Наша, деревенская. Знаешь, у нас в деревне на сто дворов алкашей почти нет. Фёкла пьяниц не любит. Увидит какого бухнютку голимого, задразнит, запозорит в прах! Тебе смешно, а она ведь слова всякие знает. Не веришь? А вот, прикинь: сядет на столб, а то и на крышу дома, где алкаш живет, и принимается орать благим матом: дур-рак, дур-рак! Изо дня в день будет блажить, давить на совесть…