Царство

Дружинники Олега, стоявшие за спиной княжича, глухо зарычали. Десятки рук одновременно легли на рукояти мечей и топоров. Еще мгновение — и они бы разорвали бастарда на куски прямо у ног царя. Но Олег вскинул окровавленную ладонь вперед.

— Стоять! — рявкнул он так, что дрогнули факелы.

— Это мой спор! Воины замерли, но не отступили, превратившись в живую стену. Жир с их кожаных панцирей остро вонял в духоте залы. Олег перевел взгляд с лица брата на высокий трон отца. Взгляд Святослава оставался мутным, воспаленным, но теперь в нем плескалось темное, мрачное одобрение.

Усмешка вернулась на лицо Олега, но теперь она была страшной — оскалом хищника, которому дали разрешение на травлю.

— Что ж… — протянул он, медленно вытягивая свой длинный варяжский клинок из ножен. Сталь зазвенела о кожу, издавая низкий, голодный звук.

— Раз отец дозволяет…

Владимир ответил мгновенно. Короткий франкский меч со свистом покинул свои ножны. Лязг стали о сталь взорвал тишину быстрее, чем успели закричать старейшины. Бой начался.

Владимир ростом был меньше своих братьев, но по силе ничуть им не уступал. Его тело было суше, жилистее — сложено не для того, чтобы носить тяжелые доспехи в парадном строю, а для выживания. Тренироваться ему приходилось тайно, с самого рассвета до темноты, со своим дядькой Добрыней. Воевода, прошедший сотни сеч, лучший мечник царя, выбивал из племянника дурь и учил главному: хитрости. Там, где Олег полагался на вес секиры и грубую мощь, Владимир двигался как вода. В отличие от Ярополка, просиживающего штаны над свитками, Владимир не меньше Олега бывал в настоящих битвах — в жестоких стычках на северных границах, где варяги резались с чудью стенка на стенку. Он знал вкус чужой крови и боль сломанных ребер. И сейчас Владимир ничуть не испугался. Левая нога предательски скользнула по липкому от пролитого меда полу, но он успел перенести вес, удержав баланс.

Олег обрушил сверху сокрушительный вертикальный удар, вкладывая в него всю массу своего огромного тела. Земля содрогнулась там, куда вошло лезвие варяжского клинка, высекая сноп искр из каменных плит пола. Князь рассчитывал просто располовинить бастарда вместе со щитом или вбить его в пол по пояс. Но Владимира там уже не было. Он скользнул под руку брата, уходя вправо так низко, что колено едва не коснулось земли. Просвистевший мимо воздух взъерошил его волосы. Не выпрямляясь, Владимир нанес быстрый, жалящий укол снизу вверх — в бедро, под кольчужную юбку. Сталь вошла легко, разрывая плоть. Олег взревел скорее от ярости, чем от боли, и крутанулся на месте, пытаясь достать младшего обратным широким махом. Владимиру пришлось бросить щит. Тяжелый деревянный диск отлетел в сторону, сбив по пути глиняную братину, когда он перекатом ушел через плечо назад, разорвав дистанцию. Гридница наполнилась тяжелым дыханием князей и звоном сталкивающейся стали. Они кружили между перевернутых лавок и разбитой посуды. Запах свежего мяса смешался с острым ароматом железа. Владимир чувствовал, как горячий пот щиплет порез на скуле, оставленный случайной щепкой.

Олег пошел напролом. Он рубил без изысков — справа, слева, снова справа, превращая свой клинок в стальную мельницу. Он давил массой, заставляя Владимира отступать шаг за шагом к стене, зажимая в угол. Казалось, еще немного, и бешеный бык просто сомнет более легкого противника.

— Сдохни! — прохрипел Олег, замахиваясь для удара, который должен был расколоть череп.

Владимир позволил себе качнуться назад, почти касаясь спиной бревен стены. В глазах бояр это выглядело как отчаяние. Но вместо того чтобы блокировать удар, он резко упал на спину, прямо в осколки глиняной посуды, подтянув колени к груди. Лезвие варяжского меча с влажным хрустом вонзилось в дерево стены в дюйме от его лица, глубоко завязнув в дубе. Раздался громкий треск рвущихся волокон. На миг Олег оказался открыт. Он попытался выдернуть оружие, уперевшись ногой в стену, но застрял намертво. Пот ручьями тек по его багровому лицу.

Владимир не стал терять этот шанс. Из положения лежа он выстрелил телом вперед, как пружина. Это был прием Добрыни — «волчий бросок». Он врезался плечом князю в солнечное сплетение, используя инерцию падения. Огромный Олег потерял равновесие и рухнул навзничь, увлекая за собой бастарда. Тяжелый меч остался торчать в стене, мелко подрагивая. Они покатились по полу, среди луж пролитого меда, рассыпанной крупы и объедков. Владимир оказался сверху. Он не пытался фехтовать в партере. Вместо этого он выпустил рукоять своего короткого меча, перехватил запястье правой руки Олега, которой тот тянулся к засапожному ножу, и заломил её с такой силой, что затрещали связки. Левой рукой Владимир прижал горло брата к грязному полу, уперев костяшки пальцев в кадык.

Олег захрипел, лицо его побагровело. Он бился под Владимиром, как пойманный медведь, пытаясь сбросить его весом, но младший брат сидел на нем плотно, используя каждую унцию веса, вбитую Добрыней в его мышцы. Владимир чувствовал кожей живота горячую мокрую ткань штанов Олега — кровь из раны на бедре пропитала портки насквозь.

Владимир медленно наклонился. Свободной рукой он вытащил свой франкский клинок из-под себя — лезвие было покрыто липким слоем медовой браги и пыли. Он приставил острие холодного металла прямо к горлу Олега, чуть ниже челюсти. Легкое нажатие — и князь истечет кровью прямо здесь, на пиру отца.

Тишина стала абсолютной. Было слышно только тяжелое сопение дружинников, натужный хрип придавленного Олега и треск факелов. Бой закончился. Бастард стоял над законным наследником, готовый убить его по праву сильного. Боярин Путята за троном судорожно сглотнул, делая крошечный полушаг вперед, но рука Святослава, лежавшая на посохе, не шевельнулась. Старый царь ждал.

Глава 3. «Спасение хуже смерти»

Свежий воздух ударил по легким подобно молоту. Игорь надрывно закашлялся, выплевывая черные хлопья сажи вперемешку с желчью, пытаясь вдохнуть хоть каплю кислорода, не отравленного гарью. Мир вокруг состоял из серого тумана и оглушительного треска рушащихся балок.

Чьи-то руки – жесткие, как дубовая кора, – подхватили его под мышки и рывком выдернули из ревущего жерла амбара прямо в ледяную утреннюю росу улицы. Игоря затрясло крупной дрожью: жар обожженного лица столкнулся с морозом мокрой одежды. Тело превратилось в безвольную куклу. Пальцы лишь слабо царапнули по раскаленному дереву ларя на прощание.

Он заставил себя приоткрыть глаза, чтобы увидеть лицо того, кто рискнул войти в огонь ради него. Сквозь пелену слез и копоти он разглядел силуэт. Спаситель был высок, невероятно худ, словно высушенная ветром сосна. На нем была странная одежда из выделанной кожи, прошитая жилами крест-накрест. Но Игоря зацепила борода – длинная, редкая, заплетенная в толстую смоляную косу, перехваченную медным кольцом.

«Так у нас не делают», – пронеслась в голове отстраненная, чужая мысль прежде, чем боль окончательно взяла свое.

Огонь, бесновавшийся за спиной спасителя, полыхнул особенно яростно. Волна жара, способная плавить железо, ударила Игорю в лицо. Опаленные брови мгновенно съежились, ресницы исчезли. Боль от ожога ослепила его. Мир вспыхнул белым пламенем и тут же погас.

Игорь обмяк, проваливаясь в глухую, звенящую темноту. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание – это резкий запах: смесь горелой смолы, мокрой псины и чего-то кислого, чужого, пахнущего далекими степями и конским потом, а не родным лесом. Затем мир сузился до двух ощущений: невыносимого жара снаружи и ледяного холода чужой хватки. Его поволокли прочь от пожара, навстречу чему-то гораздо более страшному, чем смерть в огне.

Поздняя ночь окутала поселение лесных людей непроглядным саваном. Луны не было – небо затянуло низкими тучами, пахнущими гарью и близким ледяным дождем. В этой кромешной тьме единственным источником света был гибнущий амбар. Он пылал, как исполинский погребальный костер, выхватывая из мрака искаженные ужасом лица общинников и превращая летящий пепел в черный снег.

Поляна жила истерикой. Сонная деревня, поднятая по набату, металась в панике. Мужики с безумными глазами рубили горящие стропила тяжелыми топорами-дроворубами, пытаясь обрушить крышу до того, как рухнут стены. Они работали почти вслепую, ориентируясь лишь на жар, обжигая руки о раскаленное дерево. Бабы и девки, босые и простоволосые, таскали воду кожаными ведрами из черной реки, спотыкаясь в грязи, роняя ношу и тут же поднимаясь под ругань соседей. Детский плач тонул в треске пламени и надсадном кашле задыхающихся мужчин.

Волк стоял в самом сердце этого ада. Здесь не было правителей со стороны; здесь правили Старшие – самые опытные охотники и воины, чей авторитет держался только на уважении и силе. Но сейчас Волк возвышался над всеми. Его лицо казалось высеченным из камня: черное от копоти, освещенное снизу багровым светом огня. Правая рука висела плетью, замотанная в обгоревшую тряпицу, но он словно не замечал боли. Он работал сам, плечом к плечу со своими людьми, раскачивая тяжеленную слегу, которой пытались пробить кровлю, чтобы выпустить столб жара вверх.

И вдруг сквозь рев пламени прорвался новый звук – резкий, влажный хруст. Задняя стена амбара, прогнившая от старых дождей, не выдержала веса пылающих бревен и обвалилась внутрь. На головы стоящих посыпались искры и куски горящего торфа. Жар стал невыносимым, заставляя людей отступить на десяток шагов назад, закрывая лица руками.

Но это стало спасением. Огонь, лишенный опоры крыши и жадно пожравший внутреннее зерно, начал захлебываться. Поднявшийся внезапно холодный ветер погнал дым вдоль земли. Рев пламени сменился низким, утробным шипением. Люди поняли это раньше, чем увидели: угроза миновала. Амбар мертв, но деревня жива.

Медленно, один за другим, лесные люди опускали свои ведра и топоры. Тишина наступала оглушающая, прерываемая лишь стонами обожженных да воем ветра в голых ветвях елей. Поляна погрузилась во мрак – свет остался только от тускло тлеющих углей внутри остова строения.

Волк тяжело выдохнул, опуская слегу прямо в грязь. Плечо под мокрой повязкой пульсировало тупой болью. Он молча шагнул к дверному проему сгоревшей клети. Переступил через порог, хрустя сапогами по стеклянистому пеплу. Внутри воняло горелым зерном, паленой шерстью и сыростью.

Он опустился на одно колено прямо в лужу грязной воды, натекшей при тушении. Пошарил рукой в золе там, где должен был находиться массивный замок его собственной работы. Железо должно было быть раскаленным, но пальцы обожгло мертвенным холодом металла.

Волк выдернул находку из пепла, очистил от сажи и поднес к глазам. Замок лежал на его ладони. Целый корпус, крепкие заклепки… но пудовая стальная дужка была перерублена одним точным ударом секиры так чисто, что металл блестел свежим срезом даже в темноте. – Дверь была заперта изнутри на дубовый брус, – голос Волка стал низким, вибрирующим от ярости, которая сейчас была холоднее льда.

Он резко обернулся. У входа, среди теней, переминался с ноги на ногу Дозорный – молодой парень с нашитой на рубаху волчьей лапой, знак ночной стражи.

– Ты стоял на северном склоне? – прорычал Волк, поднимаясь во весь рост. От него исходил такой жар, что дозорному пришлось отступить на шаг.

– Кто подходил к клети после того, как мы пошли на белый камень?

– Никто, старшой! – выпалил парень, бледнея.

– Клянусь когтем… Я обходил круг. Там никого не было!

– Ложь, – отрезал вожак. Он разжал кулак, показывая ровный срез стали.

– Эту сталь грызли не наши зубила. Это чужое железо. Ищи Луку. Дозорный сглотнул так громко, что этот звук был слышен даже сквозь треск остывающего дерева. Не смея перечить или задавать вопросы, он со страхом метнулся в толпу, расталкивая мокрых от воды общинников и исчезая в темноте между шалашами.

Волк проводил его тяжелым взглядом, затем снова сжал изуродованный замок в ладони. Металл еще хранил тепло пожара, но это не успокаивало. Он развернулся и медленно пошел обратно к черному провалу амбара. Он двигался тяжело, припадая на одну ногу – ожог давал о себе знать. Волк вошел внутрь сгоревшей клети один, согнувшись под низкой притолокой. Люди видели лишь его черный силуэт на фоне тлеющих углей. Он шарил руками в золе, переворачивал обугленные доски ларей, принюхивался к воздуху, пытаясь уловить запах пота незваных гостей среди едкой вони гари. Но огонь стер все следы лучше любой метлы. Чужаки не оставили ничего, кроме пустоты.

Когда он вышел наружу, сжимая в руке только горсть черного пепла, тишина встретила его совсем иначе. Если во время битвы с огнем люди работали единым механизмом, то теперь община распалась на отдельные, шепчущиеся островки. Надежда спасти запасы умерла вместе с последними искрами, и на смену ей пришел холодный липкий страх голодной зимы.

Старейшины качали седыми головами, опираясь на свои клюки. Их лица были скрыты тенями, но голоса звучали глухо и осуждающе:

– Замок перекушен…

– Хороший защитник должен быть крепостью для своих людей. А если воин спит, когда режут стадо, какая от него польза?

– С таким претендентом нас первый же мороз доконает. Белый камень ему сегодня отказал, а зима откажет в хлебе.

Женщины, забыв про усталость, прижимали к себе ревущих детей. Слезы прочерчивали светлые дорожки по их закопченным лицам. Они смотрели на дымящиеся руины, где еще час назад лежала еда на всю долгую зиму, и горе их было тихим, животным. Одна из старух заголосила в голос, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Ой, детушки… Чем я вас кормить стану? Корой березовой? Где ж оно видано, чтобы у лесных людей хлеб крали прямо из-под носа!

Шепотки сливались в единый тревожный гул, похожий на шум ветра перед бурей. Страх всегда ищет виноватого, и сейчас вся вина ложилась на широкие плечи стоящего посреди двора Волка. Он чувствовал эти взгляды спиной – колючие, тяжелые, полные разочарования. Еще вчера они шли за ним в любую топь, веря в его удачу, а сегодня увидели лишь человека, чей дом сожгли. Один из старцев с лицом, покрытым глубокими морщинами, шагнул вперед, опираясь на посох из черного дуба. Его голос прозвучал хрипло, но властно, перекрывая ропот толпы:

– Выборы на белом камне переносятся до выяснения обстоятельств. Пока мы не узнаем, чье железо перерубило замок, никто не назовет себя хозяином этой земли. Расходитесь!

Слово старейшин упало как камень в воду. Толпа замерла на мгновение, переваривая услышанное, а затем пришла в движение. Люди начали медленно расходиться – понуро, устало, уводя плачущих детей к остывающим землянкам. Праздник выбора превратился в похороны их сытой зимы.

Волк стоял неподвижно, провожая взглядом сгорбленные спины общинников. Дым ел глаза, плечо пульсировало тупой болью. Он проиграл эту ночь без боя. Внезапно подкатившая к горлу тошнота едва не свалила его с ног – спазм голода. Зима уже стояла у порога, скалясь беззубым ртом.

Именно в этот момент, когда толпа начала редеть, обнажая черную, вытоптанную землю поляны, Волк заметил движение возле группы Валеса. К нему быстрым шагом подошел один из его слуг. Он наклонился к самому уху господина и что-то прошептал так быстро, что слова растворились в ночном воздухе.

Валес не изменился в лице. Ни торжества, ни удивления – лишь едва заметный кивок. Это было страшнее любого крика. Не сказав ни слова Старшим или Волку, даже не взглянув на догорающий амбар, они развернулись одновременно. Слуга занял место чуть позади хозяина. Они двинулись прочь.

Волк проводил их тяжелым взглядом. Инстинкт охотника кричал: проследи. Узнай, куда ведет этот тайный путь в ночи, пока следы еще горячи. Он уже сделал полшага следом, намереваясь скользнуть в тень ольшаника бесшумной тенью…

– Старшой! Резкий окрик заставил его замерить и резко обернуться. К нему подбежал Дозорный – тот самый парень с волчьей лапой на рубахе. Лицо дозорного было бледным от бега и страха, грудь тяжело вздымалась.

– Лука… Его нигде нет.

Волк нахмурился:

– Как это «нет»? Среди дыма задохнулся?

– Нет! Мы обшарили всё! – выпалил парень.

– На белом камне его не видели, старейшины говорят, он стоял с самого края. В землянке пусто. Никто из тех, кто таскал воду к амбару, его тоже не помнит. Он просто… исчез. Растворился, как только огонь занялся.

Исчез. Слово идеально подходило этой ночи, которая глотала звуки и людей.

Волк отпустил дозорного легким кивком. Преследовать Валеса вслепую через бурелом – верная смерть даже для него. Лес сейчас принадлежал тьме. Он чувствовал это кожей: тяжелый, сырой запах болота полз вниз по склону, гася последние искры пожара.

Он посмотрел на свои ладони. Они были черными. Вся его жизнь, все труды последних лет превратились в этот уголь. Позади слышался робкий шепот общинников, расходящихся по землянкам. Страх всегда ищет щель, чтобы пролезть внутрь.

Волк сделал шаг назад, в круг света от углей. И замер. На черной земле, прямо на границе выжженного пятна, лежало что-то маленькое и светлое. Перышко сойки. Оно выглядело слишком чистым для места, где только что плясало пламя.

Волк медленно присел. Перо было воткнуто в землю вертикально, словно игла. Рядом виднелся четкий отпечаток каблука с медной набойкой. Отпечаток смотрел в сторону деревни. Кто-то стоял здесь, наблюдая за пожаром, когда всё закончилось. Стоял совсем недавно, когда дым уже начал рассеиваться. По спине пробежал мороз, не имеющий отношения к ночной прохладе. Это была метка. Насмешка. Огонь погас. Охота только начиналась.

– Старшой… – снова подал голос дозорный, ежась под этим взглядом.

– Люди валятся с ног. Нужно развести костры у землянок…

Волк заставил себя выпрямиться. Сейчас он был нужен деревне живым, а не мертвым героем, замерзшим в болоте в погоне за призраком.

– Костры жечь до рассвета, – хрипло бросил он.

– Дозоры удвоить. Никого не впускать и не выпускать без моего слова. А я пойду посчитаю наши потери.

Он развернулся и пошел к своей землянке тяжелой походкой раненого зверя. Но прежде чем скрыться в темноте входа, он обернулся еще раз. Лес молчал, скрывая свои тайны.

«Спи пока, братец Валес, – подумал Волк, стискивая кулаки так, что ногти впились в ладонь. – До рассвета осталось недолго».

Валес со своим слугой шли по лесу, пробираясь через густые заросли ольшаника и цепкого можжевельника. Здесь не было троп – только черная, чавкающая под ногами земля да лапы вековых елей, роняющие на головы холодную росу. В лесу слышны были только тоскливый вой волков где-то вдалеке да тревожный треск разбуженных птиц в кронах. Ни голосов людей, ни лая собак.

Валес никогда не отличался смелостью в бою, в отличие от своего троюродного брата Волка, но всегда отличался хитростью и умом. Пока Волк защищал поселение от врагов мечом, принимая удары на себя, Валес торговался с купцами из-за реки и добывал для поселения припасы без единого пролития крови. Именно поэтому их двоих и выдвинули Старшие на белый камень: один был щитом общины, другой – её разумом. Но сегодня ночью щит раскололся, а разум показал зубы. «Лука обещал мне власть без риска, – думал Валес, оскальзываясь на гнилом корневище. – „Брат сгорит в собственном доме, а ты выйдешь к народу утешителем“. Что ж, свою часть сделки старый бортник выполнил».

– Долго идти! Грузно! – рявкнул Валес своему слуге, оступившись о скрытый во мху корень.

Парень тут же метнулся вперед, раздвигая гибкие ветви руками, словно живой таран.

– Уже близко, хозяин, – пропыхтел он, обливаясь потом.

– За тем оврагом будет суше.

Они выбрались из сырой низины, перебравшись через поваленную сосну. Впереди открылся крутой склон глубокого оврага, на дне которого шумела невидимая вода. Подъем дался тяжело, бархатные сапоги Валеса скользили по глине, и ему пришлось хвататься за руку слуги – унижение, которое он стерпел молча ради скрытности.

Выбравшись наверх, они оказались на краю становища. Это была не просто стоянка лесных бродяг, а укрепленный лагерь. Поляна была заставлена пятью плотными кожаными палатками степного покроя. Между ними ходили около двух десятков вооруженных людей – все как на подбор жилистые, с обветренными лицами чужаков. У большого костра жарилось мясо, пахло кислым кобыльим молоком и конским потом. Этого хватило бы, чтобы вырезать половину их поселения до того, как мужчины успеют схватиться за топоры.

«Странно, – промелькнула ядовитая мысль у Валеса, пока его глаза привыкали к свету факелов. – Как мой братец Волк, великий воин лесных троп, не узнал об этом месте? Неужели его нос перестал чуять чужаков?» Едва они переступили невидимую границу лагеря, из темноты между палатками бесшумно шагнули тени. Это произошло быстрее, чем Валес успел вдохнуть запах жареного мяса. Двое рослых воинов возникли по бокам так внезапно, что слуга едва не вскрикнул от неожиданности.

Холодное лезвие ножа жестко уперлось в кадык Валеса чуть ниже уха. Второй клинок – короткий и широкий тесак – прижался к горлу его спутника. Ни один мускул на лице Валеса не дрогнул, но внутри всё сжалось в ледяной комок. Он ожидал теплого приема, а получил волчий капкан. – Кто такие? Куда несет степных псов в наш лес? – прорычал голос прямо над ухом. От воина пахло сырым мясом и медвежьим жиром.

Слуга испуганно дернулся, но Валес едва заметно качнул головой, приказывая стоять смирно. Свободной рукой он медленно, чтобы не спровоцировать удар ножом, полез за ворот кафтана. Вытащил тонкую полоску выделанной кожи. На ней был выжжен знак – вздыбленный конь, окруженный лучами солнца.

Лезвия чуть отодвинулись. Воин-часовой грубо выхватил повязку, поднес к глазам, осмотрел со всех сторон и коротко кивнул своим людям. Давление клинков исчезло так же мгновенно, как и появилось.

– Следуйте за мной, – буркнул старший караула.

– Руки держать на виду.

Их повели через весь лагерь прямиком к самой большой центральной палатке, стоявшей на небольшом возвышении. Полы тяжелого кожаного полога были откинуты, выпуская наружу желтый свет очага и густой запах кислого вина.

Зайдя внутрь, Валес сразу увидел Луку. Старый бортник сидел на грязных шкурах, скрестив ноги, и обжирался свежей дичью. Жир стекал по его бороде, пачкая некогда приличную рубаху. При виде господина Лука поперхнулся куском оленины, судорожно попытался спрятать кость за спину и неуклюже поклонился, расплескав брагу из чаши.

Но главным здесь было не это. В дальнем углу, куда почти не доставал свет очага, сидела девушка. Русская девка, полностью голая, если не считать широких кровоподтеков, покрывавших ее бедра и ребра, словно лиловые печати жестокости. Она куталась в одну лишь тонкую собачью шкуру, пытаясь прикрыться ею, но дрожь била ее так сильно, что ткань сползала. Ее шею охватывал грубый железный ошейник, намертво приклепанный к тяжелой цепи, которая тянулась к центральному столбу шатра. Глаза девушки были пустыми, лишенными всякого выражения – она смотрела сквозь вошедших, давно смирившись со своей участью вещи. Из тени, куда не доставал свет очага, раздался низкий, скрипучий голос: – Нравится?

Валес медленно перевел взгляд. Из темноты выступил тот самый высокий и худой человек с бородой, заплетенной в длинную косу.

– Имя мое Ролло, а откуда я – тебе знать не стоит.

Он двигался плавно, перетекая по палатке, как змея.

– Единственное, что нужно знать: я наемник. Кто мне больше заплатит, за того я и пойду. Твой друг Лука меня нашел, помощи попросил. Много крови хотел…

– Ролло усмехнулся, обнажив желтые зубы.

– Но щенок твоего брата сделал всё за нас.

Он подошел к низкому деревянному сундуку в углу, накрытому тяжелой медвежьей шкурой. Одним движением ноги он отбросил крышку. Сундук был пуст внутри – если не считать человеческого тела.

Ролло рывком выволок наружу связанного Игоря. Парень был без сознания, голова безвольно мотнулась, ударившись о край сундука. На плече сквозь разорванную рубаху чернело пятно страшного ожога, пахнуло паленым мясом. Веревки глубоко впились в запястья, на бледном лице запеклась кровь из разбитой брови.

Валес смотрел на племянника без малейшего сострадания. Он видел лишь сломанную фигуру, лишние расходы на лечение и опасного свидетеля. Если мальчишка выживет и заговорит, родовое проклятие падет на них всех. Холодный расчет подсказывал: оставлять его нельзя. Но убить собственноручно… это оставляло слишком много следов.