Царство

Том 1.

Глава 1. «Вече»

Устье глотало туман вместе с верхушками старых елей. Обычное утро, если не считать того, что к вечеру решится, кому дышать этим воздухом свободно, а кому просить милостыню на торгу. Игорь ворочал скользкую морду верши, стараясь не думать о главном идоле на поляне. Там уже разложили белый камень.

Волк наточил свой топор до зеркального блеска и надел лучшую рубаху — ту самую, ради которой мать два месяца меняла меха на иноземный лен. Брат хочет власти. А Игорю досталась грязь, ледяная вода и надежда, что старая щука не прогрызла прутья снасти. Одна дыра в плетении — и вместо почета они получат насмешки всей общины.

Игорь намотал мокрую веревку на кулак и потянул. Тяжелая снасть не поддалась, а затем резко дернулась, едва не вывихнув ему плечо. Не мертвая коряга — живое, упругое сопротивление дна. Зацеп. Холодная вода мгновенно пропитала обмотки на ногах. Выругавшись сквозь зубы, Игорь побрел к берегу. Выходить пустым из реки перед выборами — дурной знак, оставить дорогую морду валунам он не мог. Скользя по раскисшей глине, он нырнул в густой ольшаник — околок, что стеной стоял у самой воды. Здесь пахло прелью и грибницей. Где-то здесь, под выворотнем, Волк прятал свой плотницкий топор с широким лезвием — им удобнее всего было обрубать старые путы.

Игорь уже протянул руку к сырой древесине, когда голоса заставили его замереть. Они доносились совсем рядом, за густым лапником — там, где охотники обычно свежуют дичь. Он узнал бас старого бортника Луки, чей род всегда держал сторону Валеса. Второй голос был незнакомым, пришлым — сухим, с легкой картавостью лесного народа с верховьев.

— …на белом камне всё решают стрелы старейшин, — цедил пришелец.

— Ваш вожак думает своим железом напугать Каму. Дурак. Пока он будет красоваться в своей рубахе перед бабами, мои люди затешутся в толпе. Как только старцы поднимут руки…

— Кровью харкнет,

— глухо закончил Лука.

— Валес велел бить сразу в горло, чтоб не успел даже за рукоять взяться. Сказал: голова Волка мне нужна до того, как первый дым дойдет до небес. После этого община сама кинет серебро в мой пояс. Старики любят тишину больше, чем громкие обещания.

У Игоря похолодело в груди. Это была не просто торговая свара или спор за охотничьи угодья. Заговор. Открытый, наглый, озвученный прямо здесь, в десяти шагах от общинного круга. Его брат, стоящий сейчас у идола и уверенный в своем праве сильнейшего, шел прямиком в ловушку. И никто об этом не знал. Даже сам Волк.

Сухая ветка предательски хрустнула под коленом Игоря. Голоса за лапником мгновенно смолкли, словно их отрезало ножом. Игорь замер, вжимаясь животом в ледяную жижу и гнилые прошлогодние листья. Он слышал только, как тяжело ворочается кровь в ушах и где-то высоко, невидимый за туманом, тоскливо скрипит одинокая сосна.

— Там кто-то есть? — голос пришлого прозвучал совсем рядом, с другой стороны выворотня. Хрустнула кожаная портупея.

— Проверь, Лука. Если это медведь-шатун, зима будет голодной. Если чужой человек — Валес захочет познакомиться с ним раньше старейшин.

Игорь понял, что топор ему уже не достать. Пальцы сами собой нащупали теплую костяную рукоять засапожного ножа. В голове билась одна паническая мысль: «Только бы обмотки не соскользнули, только бы нога не поехала». Лука шумно втянул ноздрями сырой воздух и начал ломиться сквозь кусты прямо на него, раздвигая тяжелые ветви. Вместо того чтобы вскочить и бежать, выдав себя треском валежника, Игорь сделал то, чего сам от себя не ожидал: он медленно, сантиметр за сантиметром, пополз по дуге обратно к воде, уходя против ветра. Песок и острая крошка ракушечника забивались под ногти. Колючки шиповника рвали рубаху на спине. Когда бортник проломил лапник в том месте, где секунду назад лежала голова Игоря, тот уже скатился с обрыва обратно в реку, укрыв тело за широким выступающим корнем старой черной ольхи.

Лука постоял на краю околка, всматриваясь в серую муть, сплюнул и побрел прочь, громко ругая расплодившихся росомах. Шаги стихли. Туман снова поглотил звуки.

Игорь остался лежать в воде. Холод больше не чувствовался — его сменило тянущее, липкое онемение в бедрах. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая вдохнуть. Нужно бежать к идолу. Выдернуть брата из толпы, крикнуть во весь голос… Но воображение тут же нарисовало лицо Волка. Не благодарность увидит Игорь в этих холодных глазах, а брезгливую усмешку. «Налакался болотной водицы, младшой? Почудилось?» Старейшины переглянутся, поднимут свои стрелы, и белый камень сегодня точно достанется Валесу. Сумасшедший родич, путающийся под ногами перед самым сходом — худшая примета для вождя. Спасая жизнь брата силой, он убьет его политически.

Раздался тихий шелест кожи о кожу — Лука вытащил нож, звук был похож на точильный брусок.

— Собака залаяла на выселках, — громко сказал бортник своим обычным, хозяйским тоном, давая понять товарищу, что тревога ложная.

— Пойдем, до полудня еще шесты тесать. Шаги окончательно удалились вглубь леса, туда, где Валес ждал вестей. Игорь отпустил корень. Веревка верши давно выскользнула из разжавшихся пальцев и теперь тихо покачивалась на свинцовой воде.

Он выполз на берег, цепляясь пальцами за корни, и рухнул на колени. Заговорщики ушли готовить убийство, а он, единственный свидетель, оказался слишком труслив или слишком горд, чтобы вмешаться напрямую. Теперь их судьбы разделились окончательно: Волк шагнет на белый камень навстречу заговоренной стали, уверенный в своей правоте, а Игорь останется здесь, среди прели и грибницы, зная, что через час станет свободным сиротой. И эта свобода пугала его куда больше, чем ледяная вода.

Игорь отпустил рукоять ножа. Пальцы не слушались, сведенные судорогой от пережитого ужаса и ледяной воды. Нет, он не станет выскакивать на поляну с безумными глазами

— Волк лишь поморщится от стыда за трусливого брата. Если Игорь хочет спасти род, это должно выглядеть как общая беда, а не семейная истерика. Рассудок, холодный и острый, как осенний нож, взял верх над страхом. Чтобы выдернуть копье из груди брата, нужно ударить в самое сердце общины. Белый камень далеко, там только слова. А здесь, в центре поселения, стоит общинное капище-хранилище: пушнина для княжьей дани, соль, что дороже золота, камышовые вязки для крыш и смола для лодок.

Сгорит это — сгорит их жизнь до самой весны. Старейшины забудут о выборах быстрее, чем упадет первая искра. Насквозь мокрый, продрогший до костей, Игорь скользнул по краю околка. Он двигался бесшумно, сливаясь с тенями старых елей, обходя дозорные места Валеса. Сегодня деревня была пуста — все живые души стянулись к белому камню слушать речи. Тишину нарушал лишь треск разгорающегося вдалеке первого костра, который он запалил для отвода глаз. Дорога к амбару была свободна.

Тяжелый замок поддался сразу — петли разбухли от вечной сырости, и створки ворот разошлись со скрипом, похожим на стон. Внутри пахло богатством: терпкой сухой травой, соленой рыбой и зверем. В темноте угадывались горы собольих шкурок, лари с солью и пузатые бочки. Игорь нашел ушат с густой черной жижей — той самой дёгтем-смолой, которой конопатили днища ладей перед ледоставом. Руки начали мелко трястись. Он зачерпнул липкую массу глиняным черепком и плеснул на ближайший ворох отборных куньих мехов. Затем облил связки сухого камыша и край деревянного настила.

Он остановился, сжимая в пальцах тлеющую лучину. Сердце пропустило удар, а потом ухнуло вниз. Перед глазами встала картина: обугленные бревна, плачущие дети и пустой котел. Жизнь его брата… или голод всей деревни? Если убьют Волка сегодня, не вырежут ли всю семью завтра, решив, что они станут мстить? Но будет ли им сама месть, если община вымрет от голода этой зимой, лишившись всех запасов? Будет ли чистота крови стоить соли, за которую весной купят зерно?

Руки затряслись так сильно, что едва не выронили огонь. Выбор исчез. Оставалось только пламя.

Не ради тебя, — прошептал Игорь в душный полумрак амбара, глядя на стену, где висела старая сеть отца.

— Ради них.

Пламя лизнуло черную лужу. Огонь взвыл. Это был не робкий огонек первой верши — это взревел жадный, рыжий зверь. Смола вспыхнула мгновенно, перекидываясь на сухие стены. Жар ударил в лицо с такой силой, что Игорю показалось, будто загорелись брови. Дым мгновенно забил легкие, выжигая глаза. Ослепленный и кашляющий, он бросился к выходу, выставив руки вперед. По ту сторону толстых досок послышался тот самый тяжелый, уверенный шаг. Пришелец с верховьев. Сапоги глухо бухнули совсем рядом, остановились.

Игорь припал глазом к широкой щели между неплотно пригнанными воротинами. Он видел только стоптанные каблуки чужих кожаных чобот, заляпанных речной грязью. Заговорщик тоже остановился, привлеченный ревом пламени. Послышался тихий, довольный смешок.

— Вот дурак щенок… Сам себя спалил.

К тому моменту, когда шаги незнакомца стихли, поляна вокруг амбара уже гудела растревоженным ульем. Люди бежали кто с ведрами, кто с мокрыми воловьими шкурами. Сквозь дым и туман мелькали факелы. Рев огня пытался перекричать гул толпы.

Волк и Валес первыми проломили живую цепь зевак. Они работали вместе — плечом к плечу, передавая друг другу бадьи с водой из общего колодца, забыв о белом камне и вражде ради спасения «общака».

Игорь отшатнулся от ворот, словно чужие сапоги за досками могли дотянуться и схватить его. В ушах стоял тяжелый, довольный смешок незнакомца. Он не выбежал на поляну. Не бросился к брату.

Страх перед всеобщим порицанием — «сам же поджег», «опозорил род» — оказался сильнее страха смерти. Он развернулся и, пошатываясь, побрел вглубь горящего амбара, в самый дальний угол за ларями с солью. Здесь дым висел уже сплошной, удушливой пеленой.

— Умру как собака,

— прохрипел Игорь, оседая на земляной пол.

— Сам себя спалив… Зато брата спас. И семью от их ножа.

Это была страшная, горькая правда. Если он сейчас выйдет оттуда обгоревшим безумцем, старейшины увидят лишь труса, который ради спасения одного человека сжег хлеб всей деревни. Волка закидают камнями еще до того, как заговорщики достанут свои ножи. А так… смерть в огне искупает вину. Это просто несчастный случай. Глупый мальчишка уснул с лучиной. Брат чист перед общиной.

Дым запечатывал легкие плотной, горячей пробкой. Каждый вдох раздирал горло изнутри. Голова стала пустой и легкой. Перед глазами поплыли красные круги, сменяющиеся густой чернотой. Боль от ожогов отступила, сменившись странным, ватным теплом. Игорь завалился набок, прижимая к лицу мокрый рукав собственной рубахи, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, но ткань только обжигала ноздри запахом гари. Сознание начало медленно погружаться в багровую муть.

Вдруг сквозь эту полуобморочную пелену он почувствовал резкий рывок. Чьи-то руки грубо впились ему под мышки, отрывая от земли. Тяжелое, хриплое дыхание совсем рядом. Игоря поволокло назад, к выходу, через завалы из тлеющих шкур и рухнувших балок. Он даже не смог сопротивляться. Тело превратилось в безвольную куклу. Пальцы лишь слабо царапнули по раскаленному дереву ларя. Мир сузился до двух ощущений: невыносимого жара снаружи и ледяного холода чужой хватки.

Его выволокли сквозь ревущее пламя прямо на утреннюю улицу.

Глава 2. Царевич

В гриднице князя Святослава стоял густой, осязаемый дух: хмельной мед, жареная вепрятина и кислый запах немытых тел, который не могли перебить даже приторные греческие благовония Ярополка. В спертом воздухе висел сизый чад от сальных факелов, оседая жирной копотью на бородах бояр.

Святослав сидел во главе дубового стола на высоком кресле, похожем на погребальный трон. Он пил вино из тяжелой серебряной чаши византийской работы — жадно, проливая густые красные капли на седую бороду.

По левую руку от него сидел Олег.

По правую — Ярополк.

Золотая середина рода. Закон.

Владимир стоял у каменной колонны в тени. На нем была простая рубаха тонкого льна без единого золотого шитья — слишком бедная для княжьего сына, но слишком чистая для слуги. Место ему было отведено здесь, в сумраке, среди младших дружинников и музыкантов-дудочников. Тень отца, которую никто не звал под свет факелов. Пальцы сами собой теребили дешевый костяной оберег на шее — последний подарок матери.

— За удачу! — рявкнул Олег, поднимая тяжелый турий рог. С его губ сорвались алые брызги вина.

— Не за победу. Победа любит порядок, а мы идем брать лесных людей. Там нет порядка, там только топи да волчьи ямы. Нам нужна удача, братья! Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули пустые братины. Через три дня их дружина выступает к устью Перьмы. Олег уже видел себя победителем, тем, кто принесет отцу голову вожака болотных дикарей.

Ярополк поморщился, промокая губы краем дорогого шелкового плата.

— Удача пьянит дурнее меда, братец, — ровным голосом произнес он.

— От твоего рева осыпается позолота с колонн. А казна пустеет быстрее, чем ты успеваешь занести меч над головой врага. Война стоит дорого. Торговля приносит золото тихо. Зачем нам жечь лесную деревню ради десятка собольих шкурок? Посади туда своего тиуна, пусть берет оброк бобрами.

Святослав медленно опустил чашу. Звук дерева о камень прозвучал как удар набата. В наступившей тишине стало слышно, как трещат дрова в очаге и жалобно попискивает мышь под половицей.

— Вы оба слепцы, — голос царя был тяжелым, как могильная плита.

— Ты, Ярополк, считаешь монеты, забыв, что их защищают кровью. А ты, Олег, ломаешь черепа, не думая, кому достанется эта земля, когда твоя кровь впитается в неё.

Олег вскинулся первым. Его лицо, обожженное степным солнцем и покрытое сеткой свежих шрамов у виска — памятью о хазарской стреле, — исказилось от ярости. Он перегнулся через стол, нависая над братом. От него пахло конским потом, железом и диким медом.

— Считать шкуры будешь, когда глаза выцветут! — рявкнул Олег, и его рука сама собой легла на рукоять меча. Костяшки пальцев побелели.

— Лесные люди понимают только железо. Мы придем туда через три дня. Мои гридни пройдут по их тропам так же легко, как кабан проходит сквозь камыш. Мы сожжем их гнилые землянки, перебьем мужчин, которые посмеют схватиться за рогатины, а баб и девок уведем на торг. Это язык силы. После этого весь лес до самой Камы будет знать: с князем не торгуются. Ему платят страхом. Он говорил это с упоением, почти ласково. Для Олега война была единственным естественным состоянием мира. Кровь для него была просто смазкой для клинка.

Ярополк даже не дрогнул под этим напором. Он лишь чуть приподнял бровь, глядя на брата с холодным сожалением, будто наблюдает за беснующимся зверем.

— Если ты убьешь всех мужчин, кто повезет меха в Киев? — негромко спросил он. — Если ты заберешь женщин, кто выделает эти шкуры к зиме? Страх быстро тухнет, братец. На нем нельзя строить казну. Страх нужно продавать другим князьям, а своим людям нужна надежда… или хотя бы понятный налог. Ярополк взял со стола серебряную византийскую монету, повертел её между пальцами, ловя блики огня. — Я предлагаю иное. Мы придем к ним не с огнем, а с весами. Их старцы мудры, они видят, что лед становится тоньше, а пушной зверь уходит севернее. Им нужны соль, которой нет в болотах, и защита от людей Кришы, которые режут их охотников ради забавы. Мы предложим им закон. Наш щит в обмен на их серебро. Они станут платить урок — строго, но честно. И каждый год мы будем получать полные ладьи бобра, не потеряв ни одного дружинника в топях. Это язык выгоды. После этого они сами будут следить, чтобы твои разбойники не заходили на их территорию.

Олег зарычал. Он вскочил на ноги, опрокидывая лавку. Дерево с треском рухнуло на пол, расплескав остатки мясной похлебки прямо на сафьяновые сапоги ближнего боярина.

— Закон?! — взревел он, обнажая зубы.

— Какой закон защитит нас, когда из чащи вылетит сулица? Твоя выгода умрет в первой же засаде! Эти волчата плюют на твои договоры. Они живут тем, что отнимают. Чтобы победить волка, нужен другой волк! Он сорвал с пояса тяжелую боевую секиру с широким лезвием и с размаху всадил её глубоко в дубовую столешницу прямо между своей пустой чашей и чашей Ярополка.

Лезвие вошло в дерево с глухим хрустом, расколов пополам серебряную тарелку с моченой брусникой. Полетели щепки и красные брызги ягод. Остро запахло свежей древесиной и кислой брагой.

В гриднице повисла такая тишина, что стало слышно, как тяжело дышит Олег и потрескивают факелы на стенах. Смех умер мгновенно. Дудочники оборвали мелодию на высокой ноте, словно сами испугались звука собственного инструмента, и нырнули под край длинного стола, путаясь в своих гуслях. Гости застыли: кто-то так и не донес кусок вепрятины до рта, у кого-то замерла рука с братиной — хмельной мед тонкой струйкой полился на грязные доски пола.

Ярополк медленно вытер пальцы о льняную салфетку. Он не вздрогнул от удара стали по дереву. Его движение было плавным, почти ленивым, но именно эта неторопливость напугала зал больше, чем крик Олега. Законный наследник поднялся во весь свой огромный рост. Если Олег был поджарым степным волком, то Ярополк напоминал матерого лесного медведя-шатуна, вставшего на задние лапы. Он был широк в плечах настолько, что казался квадратным; дорогая соболья шуба делала его фигуру еще массивнее, превращая человека в живую гору меха и мышц. В тесноте дубовых скамей он выглядел неуместно, слишком велик для этого зала.

Его правая рука легла на рукоять собственного топора. Это была не легкая боевая секира Олега, а тяжелый двуручный франкский бродэкс с широким лезвием в виде полумесяца, способный разом срубить голову коню вместе со всадником. Рукоять из темного ясеня затрещала, когда длинные пальцы Ярополка стиснули её. — Ты забылся, брат, — голос Ярополка прозвучал негромко, но густой бас прокатился по всей гриднице, перекрыв шепоток страха. Он сделал шаг вперед, выходя из-за стола. Дубовые половицы прогнулись под его весом. Братья стояли друг напротив друга, разделенные дубовым столом и воткнутой секирой. Воздух между ними дрожал от ненависти. Олег скалился, как волк перед прыжком, его пальцы нервно поглаживали лезвие застрявшего топора. Ярополк не скалился — он просто смотрел сверху вниз темными, непроницаемыми глазами убийцы, и в этом спокойствии было куда больше угрозы.

Словно по беззвучной команде, лавки с грохотом полетели на пол. Люди братьев обнажили свои клинки. Дружинники Олега — лесные хмурые люди в кожаных панцирях, пахнущие дымом, — выхватили короткие тяжелые мечи и засапожные ножи. По другую сторону стола сверкнула дорогая сталь: ближняя дружина Ярополка, закованная в чешую и кольчугу, выставила вперед длинные варяжские мечи и широкие щиты-капли. Десятки воинов замерли в полуприседе, готовые ринуться через столы. Седобородый воевода Путята, стоявший позади трона, незаметно положил ладонь на навершие своего меча, готовый исполнить волю государя. Каждый был готов умереть за своего князя прямо сейчас, среди обглоданных костей и пролитого меда. Князь Святослав не поднимался с трона. Его старое тело внезапно стало каменным, а взгляд — острее византийской стали. Царь едва заметно кивнул — почти незаметно для других, но Олег уловил это движение. «Он мне больше не нужен, — читалось в этом кивке. — Если ты сломаешь ему хребет или выпустишь кишки здесь, я назову это уроком почтения». Рождение Владимира всегда казалось старому князю досадной ошибкой, пятном на чести рода, которое пора стереть.

— В ножны! — голос царя ударил по гриднице хлыстом. Громко, пронзительно, так, что задрожали слюдяные окна. — По местам! Пока я дышу, только мой меч имеет здесь силу и слово!

Слово Царя подействовало на дружину сильнее любого приказа воевод. Звенящая ярость схлынула, сменившись привычным животным страхом перед гневом господина. Люди Ярополка первыми опустили клинки, глухо щелкнув металлом о перевязи. Лесные головорезы Олега помедлили секунду дольше, их пальцы побелели на рукоятях, но дисциплина предков взяла верх. Они отступили, освобождая проход.

Олег дернул рукоять. Затрещало дерево столешницы, посыпалась щепа вперемешку с каплями брусники. Лезвие вышло из дуба с влажным сосущим звуком, оставив после себя дымящуюся черную рану. Он закинул секиру на плечо, словно это была простая палка, и, расталкивая своих же людей широким плечом, пошел прочь. Не к выходу, где стояли слуги, а напрямую сквозь толпу притихших бояр, заставляя их вжиматься в стены. За ним молчаливой, темной тенью двинулась его дружина, волками протискиваясь между гостями. Идя мимо толпы, Олег заметил Владимира. Кровь еще стучала в висках от публичного унижения перед отцом и старцами, а ярость требовала выхода. Желание размазать кого-то по стене стало почти невыносимым. И тут он увидел младшего брата — прямую мишень.

Олег остановился так резко, что шедший за ним дружинник едва не налетел на его спину. Князь медленно повернул голову. На разбитых губах расцвела хищная, предвкушающая усмешка.

— Смотрите-ка… — протянул Олег, и его голос разнесся по притихшей гриднице ядовитым шелестом.

— Кого я вижу. Выблядок греется у трона?

Он сделал шаг к Владимиру, намеренно перекрывая ему путь к отступлению. Толпа бояр испуганно подалась назад, образуя живой круг для зрелища. Кто-то из купцов истово перекрестился, ожидая крови.

— Может, ты нам скажешь, книжник? — Олег перехватил тяжелую секиру обеими руками, играючи крутанув ее в воздухе. Древко со свистом рассекло душный воздух.

— Как лучше поступить с лесными племенами? Вырезать их до седьмого колена, как велит честь воина, или милостыню просить у болотных жаб, как хочет твой любимый братец?

Владимир был не из робкого десятка. Тяжелое детство незаконнорожденного сына царя, над которым открыто издевались все — от боярских отпрысков до кухонной челяди, — закалило его характер лучше каленой стали. Он привык сносить плевки, глотать обиду и ждать своего часа в тени. Но в этот раз он решил промолчать по иной причине: он просто не хотел конфликта здесь и сейчас. Не перед лицом отца, который едва держится на ногах. Однако слова Олега задели незаживающую рану. Перед внутренним взором на долю секунды встало лицо Малуши — не заплаканное лицо ключницы, а смеющиеся глаза женщины, которая тайком приносила ему теплую лепешку в холодный подклет.

— Ступай, брат, — ровно ответил Владимир, глядя поверх плеча Олега.

Голос его звучал глухо, но без дрожи. — Тебе скоро выступать. Поход будет трудным, тебе нужен отдых.

Олег замер. На секунду хищная усмешка сползла с его лица, сменившись недоумением. Никто не смел указывать ему, князю крови, что делать. А уж тем более бастард, которому место в псарне.

— Ты смеешь мне указывать, ублюдок? — прошипел Олег.

Его голос стал низким, вибрирующим от ярости. Он шагнул вплотную, нависая над Владимиром горой мышц и грязного льна. Секира опустилась ниже, почти коснувшись лезвием макушки младшего брата. Олег упивался моментом, желая растоптать его прилюдно, заставить скулить у своих ног. В каждом слове он вбивал гвоздь в статус Владимира.

— Или твоя мамаша-шлюха забыла научить тебя служить царям? Служить мне?

Для Владимира это стало точкой кипения. Мать была единственным человеком в этом холодном каменном мешке, кто дарил ему любовь. Малуша, ключница княгини Ольги. Рабыня, чей статус позволял всем считать Владимира пустым местом. Услышать грязный намек на её ложе из пасти пьяного брата означало потерять лицо навсегда. Это было хуже смерти. Мир сузился до красной пелены. Холодный расчет исчез. Остался только зверь, которого слишком долго держали на цепи.

Не раздумывая ни секунды, Владимир ударил первым — не мечом, а телом. Он всем весом врезался в Олега, отталкивая его от себя прочь из живого круга бояр. Князь, не ожидавший такой дерзкой наглости от младшего, пошатнулся и сделал тяжелый шаг назад, чтобы удержать равновесие. Следующим движением кулак Владимира с сухим треском впечатался прямо в лицо брата. Удар пришелся точно в переносицу. Олег взревел скорее от ярости, чем от боли; хмельная кровь брызнула на дорогую парчу его рубахи. Он отшагнул вбок, тряхнул головой, размазал тыльной стороной ладони кровь по губе и посмотрел на Владимира уже без усмешки — с первобытным желанием убивать.