Дело императорского двойника

Глава 1. Смерть на Исаакиевской.

Декабрь 1879 года встречал Петербург так, словно сам Господь решил напомнить грешным о смерти. Сырой, пронизывающий ветер с Невы задувал в промерзшие щели экипажей, стелил по торцам мостовых колючую поземку и гасил тусклые огни керосиновых фонарей. Город жил в лихорадочном ожидании. Третьего апреля казнили Соловьева, покушавшегося на Государя, и с тех пор воздух столицы пропитался страхом – тем особым, чисто петербургским страхом, который не имеет ни запаха, ни цвета, но заставляет оглядываться на каждом углу.

На Малой Морской, в доме купца Торлецкого, где размещалась сыскная полиция, было душно. Натопленные изразцовые печи гудели, а на закопченных стенах в конторе пристава дрожали тени от масляной лампы.

Коллежский асессор Иван Петрович Воронов, титулярный советник по званию, но сыщик по призванию, сидел над ворохом бумаг. Ему было тридцать семь, но из-за глубоких складок вокруг рта и привычки хмуриться, даже когда он пил чай, казалось – под пятьдесят. Сюртук его, хоть и чистый, был застиран на локтях, а сапоги требовали смены каблуков. Воронов не гнался за внешним лоском, считая, что настоящая работа делается в грязных подворотнях и трактирах, а не в приемных графа Лорис-Меликова.

В кабинет, громыхая саблей и отдуваясь, влетел околоточный надзиратель Масленников – человек простой, исполнительный, но совершенно лишенный воображения, что в их деле Воронов считал хуже косноязычия.

– Ваше благородие, – выпалил Масленников, стряхивая снег с усов. – На Исаакиевской беда. Пристав велел вас срочно кликать. Там такое… тьфу.

– Что именно? – Воронов отложил перо, вымазанное в фиолетовых чернилах. – Опять «народовольцы» прокламации раскидали? Или кого из генералов в экипаже обухом огрели?

– Хуже-с, – Масленников понизил голос до траурного шепота. – Там, у самого сквера, в карете нашли господина. Известного. Только вот… он уже того. И самое-то главное, ваше благородие, – лицо у него точь-в-точь как у… не могу вымолвить.

Воронов медленно поднялся, накинул шинель на рыжих бобрах и сунул в карман револьвер системы Смита-Вессона, который носил не столько для защиты, сколько по привычке.

– В пути расскажешь.

Исаакиевский собор, громадой нависающий над площадью, казался сейчас черным призраком империи. Золотой купол потускнел под тяжестью туч. Несмотря на поздний час, у сквера толпились городовые, оттесняя зевак, которых, впрочем, было немного: в такую погоду и в такое время порядочные люди сидят по домам, а непорядочные боятся патрулей.

Карета стояла в тени, ближе к Мойке. Это был дорогой, хоть и без гербов, ландо, запряженный парой гнедых. Кони, покрытые испариной, заиндевели, и пар валил от них в свете факелов, которые по приказу Масленникова зажгли жандармы.

Воронов подошел. Дверца была распахнута. Внутри, откинувшись на бархатные подушки, сидел мужчина. Одного взгляда хватило, чтобы понять: смерть наступила не от болезни. Шея убитого была неестественно вывернута, темно-синий галстук вдавлен в горло, а на лице застыла гримаса удивления и… узнавания. Он смотрел на того, кого никак не ожидал здесь увидеть.

Но не это заставило Воронова, человека, видавшего виды, побледнеть. Масленников был прав: лицо убитого было точным, хоть и искаженным агонией, отражением лица самого Императора. Те же черты, та же бородка, тот же разрез глаз.

– Господи Иисусе, – перекрестился стоящий рядом городовой. – Это же… двойник?

Воронов взял фонарь у ближайшего жандарма и посветил внутрь. Он прищурился, разглядывая детали. Бархатный воротник шинели высокого покроя, перстень с печаткой на безымянном пальце. Двойник. Бедный, безвестный двойник.

– Масленников, – голос Воронова стал вкрадчивым, почти ласковым – признак того, что он взял след. – Кто хозяин кареты? Кто этот человек?

– Документов при нем не обнаружено-с. Карманы чисты, словно вылизано. «Только вот», —Масленников протянул дрожащей рукой небольшой клочок бумаги, который держал в носовом платке. – Это валялось на полу у ног. Бумажка странная.

Воронов развернул листок. Это была не прокламация и не письмо. На плотной, дорогой гербовой бумаге каллиграфическим почерком, ломающим строки, было выведено всего четыре слова, но от них у сыщика похолодело под ложечкой:

*«Охота началась. Следующий – настоящий».*

Воронов сунул записку во внутренний карман и поднял глаза на купол собора, блеснувший в разрыве туч холодным, мертвенным светом.

– Кто знал, что он здесь будет? «Кто видел лицо этого несчастного?» —спросил он, обращаясь скорее к темноте, чем к Масленникову.

– Никто-с. Стояла карета с полчаса, не больше. Извозчики видели, как из подъезда вон того дома, – Масленников махнул рукой в сторону Мариинского дворца, – выбежал господин, сел и велел ехать к Зимнему. Только кучер, царствие ему небесное, тоже при смерти.

– Как так? – Воронов резко обернулся.

– Так же-с. Сидит на козлах, вожжи в руках держит, а сам уже окоченел. Прямо на ходу коней остановил и замер. И на лице у него… ваше благородие, – Масленников сглотнул, – точно такое же выражение, как у барина внутри. Будто увидел черта.

Воронов выпрямился. Он вдруг остро ощутил всю тяжесть декабрьской ночи, всю беспомощность империи, которая никак не может поймать неуловимых убийц, но сталкивается с чем-то куда более страшным и изощренным.

– Масленников, – сказал он, чеканя слова. – Немедленно заприте все двери в доме, откуда вышел покойный. Опрашивать дворников и жильцов – тихо, без шума. Если это то, что я думаю, то мы имеем дело не с грабителями и не с революционерами-недоучками. Это – предупреждение. Игра с тем, кого охраняет все государство.

Он еще раз взглянул на мертвого двойника, на его застывшие глаза, в которых замерло предсмертное изумление.

– Только вот зачем? – прошептал Воронов сам себе. – Зачем убивать тень, если цель – сам оригинал?

Сзади, со стороны Адмиралтейства, послышался тяжелый цокот копыт. Это ехали жандармские ротмистры из Третьего отделения. Воронов знал, что сейчас начнется обычная игра в перетягивание одеяла, где его, скромного сыщика градоначальства, скорее всего, отодвинут в сторону. Но, спрятав записку в карман, он твердо решил: это дело он не отдаст.

Потому что эта записка была адресована не только императору. Она была адресована ему, Воронову, и всем, кто взялся бы расследовать это зверство. *«Охота началась»*.

Свистел ветер, перемешивая снег с пылью Исаакиевской площади, а в темном окне одного из домов напротив, как показалось сыщику, на мгновение мелькнул свет – чей-то внимательный взгляд следил за местом преступления, убеждаясь, что спектакль сыгран по нотам.

Вот подробная история жизни коллежского асессора Ивана Петровича Воронова, вплетенная в ткань повествования. Я постарался создать полный, психологически достоверный портрет сыщика, его окружения и пути к тому моменту, где мы его оставили у кареты с убитым двойником.

Глава 2. Корни и крона.

Иван Петрович Воронов родился в 1842 году в Петербурге, в семье мелкого чиновника. Отец его, Пётр Алексеевич Воронов, служил столоначальником в Департаменте государственных имуществ – человек незаметный, переписывающий бумаги до онемения пальцев, но обладавший одной странной страстью: он коллекционировал уголовные хроники. В тайне от жены он вырезал из «Ведомостей» и «Северной пчелы» заметки о преступлениях, наклеивал их в толстые амбарные книги и по вечерам перечитывал, шевеля губами.

Мать, Варвара Сергеевна, происходившая из обедневшего дворянского рода, считала это «неприличным для образованного человека» и мечтала, чтобы Иван пошел по юридической части и стал присяжным поверенным – это было и доходно, и уважаемо после судебной реформы 1864 года.

Иван рос мальчиком не по годам серьезным, с цепким взглядом. Отец, сам того не желая, воспитал в сыне сыщика. Вместо сказок Пётр Алексеевич рассказывал десятилетнему Ване о запутанных делах: как поймали фальшивомонетчика Семёнова, как разбойничала шайка «Червонных валетов». Мальчик слушал, затаив дыхание, а потом на прогулке на Фонтанке выискивал «приметы» – чьи-то следы на снегу, странные взгляды прохожих, брошенные вещи.

В тринадцать лет Иван пережил удар, который определил всю его жизнь. Отца убили. Ограбили прямо на Морской, когда тот возвращался с получки. Удар затылком об угол дома – и титулярный советник Воронов, человек, никогда никому не сделавший зла, захлебнулся кровью в луже талого снега. Убийц не нашли. Полиция, отмахнувшись, записала дело как «несчастный случай с участием неизвестных злоумышленников» и сдала в архив. Варвара Сергеевна после похорон слегла, а четырнадцатилетний Иван поклялся себе, что больше ни одна смерть не останется безымянной.

Окончив 3-ю Петербургскую гимназию с серебряной медалью, Воронов, вопреки материнским настояниям, поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Но не ради карьеры присяжного поверенного – его влекла к себе только что созданная судебная палата, новые уставы, где преступление и наказание перестали быть тайной канцелярской.

Именно в университете он сошелся с двумя людьми, ставшими ему ближе родных.

Первый – Алексей Николаевич Звягинцев, однокурсник, выходец из богатой московской купеческой семьи. Звягинцев был полной противоположностью Воронова: широкоплечий, румяный, громогласный, любитель выпить и поспорить о судьбах России. Он учился блестяще, но без усердия – схватывал всё на лету. Воронов же вгрызался в каждую статью Уложения о наказаниях. Их дружба скрепилась на третьем курсе, когда Воронов спас Звягинцева от исключения: тот проиграл в карты казенные деньги, выделенные на научную экспедицию. Воронов продал отцовские часы и отцовскую же коллекцию амбарных книг с вырезками, чтобы покрыть долг. Звягинцев тогда, пьяный от стыда и благодарности, объявил: «Ваня, я твой должник навек. И знаешь что? Ты рожден не бумаги перебирать. Ты – охотник. У тебя нюх».

Второй друг – Константин Дмитриевич Ветлицкий, из обрусевших немцев, сын аптекаря. Тихий, близорукий, с вечно дрожащими руками и страстью к химии. Ветлицкий был гением микроскопа и реторты. Он мог просидеть ночь напролет, определяя состав чернил на анонимном письме, и говорил, что «преступление оставляет след не только в душе, но и в материи». Воронов, познакомившись с ним в университетском химическом кружке, мгновенно понял ценность такого человека. Ветлицкий же видел в Воронове единственного, кто не смеялся над его «алхимией» и признавал ее полезной для правосудия.

Там же, в университете, случилась и первая, и единственная настоящая любовь Воронова. Софья Николаевна Львова, дочь профессора римского права, была девушкой с огненным характером, читала Герцена, носила платья без кринолина и мечтала о «новой жизни». Воронов, тогда еще прямой и наивный, сделал ей предложение. Софья согласилась, но поставила условие: он должен оставить службу, которая «пахнет жандармами», и заняться адвокатурой, защищать политических. Воронов отказался. Он не мог защищать тех, кто бросал бомбы – для него преступление оставалось преступлением, вне зависимости от убеждений. Они расстались тяжело, с криками и битьем посуды. Софья вскоре вышла замуж за известного народовольца, уехала за границу, и, по слухам, погибла при неудачном изготовлении динамита где-то в Швейцарии. Воронов после этого никогда не женился. Говорил, что «жена сыщика – вдова при живом муже», но в глубине души знал: он просто больше не смог.

Начал Воронов в 1864 году, сразу после университета, младшим помощником пристава в Казанской части. Это было не службой, а каторгой. Писарская работа, мелкие кражи, пьяные драки. Но Воронов впитывал всё. Он понял главное: преступление раскрывается не в кабинетах, а в ночлежных домах на Сенной, в трактирах на Лиговке, в разговорах с извозчиками и старьевщиками.

Чин коллежского секретаря он получил за первое громкое дело – в 1866 году. В Петербурге орудовала банда «карточных шулеров», которая не просто обирала, но и убивала купцов, заманивая их в подпольные игорные притоны. Полиция была бессильна. Воронов, рискуя жизнью, внедрился в эту среду под видом провинциального помещика, проигравшего состояние. Три месяца он играл, проигрывал, пил с убийцами, спал на одном с ними тюфяке. И вывел всю верхушку. Четверо убийц были отправлены на каторгу. За это дело его перевели в сыскную полицию и дали первый внеочередной чин.

Дело о «Волжском душителе» (1870) – серийный убийца, работавший на пристанях. Воронов вычислил его по особому узлу, которым тот связывал жертв. Узел был рыбацкий, и сыщик нашел преступника среди отставных матросов в Коломне.

Дело о поджоге Екатерингофской мануфактуры (1873) – Воронов доказал, что пожар – поджог с целью страховки. Он нашел поджигателя – мелкого конторщика, – когда обнаружил у того в сапоге пепел специфической бумаги, которая использовалась только в бухгалтерии фабрики. Здесь ему помог Ветлицкий, проведший первый в российской практике химический анализ пепла.

Дело о «Золотых конях» (1875) – дерзкая кража императорских подарков из Эрмитажа. Пропали две золотые статуэтки, подаренные Николаем I. Воронов раскрыл дело, когда обратил внимание, что все подозрения пали на хранителей, а он пошел на толкучку и через неделю вышел на мелкого воришку, который взял статуэтки «на заказ» для одного коллекционера. К этому времени Воронов уже стал титулярным советником.

Коллежский асессор (чин VIII класса, дающий потомственное дворянство) достался ему в 1876 году – за совокупность заслуг и за спасение градоначальника Трепова от покушения. Воронов случайно оказался рядом, когда молодой народоволец выхватил револьвер. Сыщик не растерялся – бросился на ствол, получил пулю в плечо, но спас начальника. Трепов, человек жесткий и неблагодарный, тем не менее, был вынужден представить Воронова к чину и ордену Святого Станислава 3-й степени. Пуля сидела в плече до конца жизни, и к сырой погоде Воронов начинал хромать – ныла старая рана.

Он жил один. После смерти матери в 1870 году снял небольшую квартиру в доходном доме на Гороховой, в трех комнатах. Квартира была обставлена спартански: письменный стол, заваленный бумагами, жесткая кровать, шкаф с книгами (от уголовного права до химии), и на почетном месте – отцовская амбарная книга с вырезками, которую он так и не продал. Ту единственную, где было дело об убийстве отца.

Домовладелица, Амалия Карловна Штольц, пожилая немка, сдававшая комнаты, тайно в него влюбленная, каждое утро приносила ему кофе и пирожки, вздыхая: «Герр Воронов, вы себя губите. Женились бы». Он вежливо улыбался и уходил в управу.

Звягинцев сделал блестящую карьеру. Он ушел в прокуратуру и теперь служил товарищем прокурора окружного суда. Их дружба была странной: Звягинцев обвинял, Воронов искал. Часто они сталкивались по одному делу, спорили до хрипоты в трактире, но никогда не переходили грань. Звягинцев был единственным, кому Воронов верил, как себе. Именно Звягинцев после дела о поджоге мануфактуры сказал: «Ты, Иван, не сыщик. Ты – художник. Только вместо кисти – улики». При этом сам Звягинцев был женат, имел троих детей и жил на Знаменской, и каждый год звал Воронова на Рождество, и каждый год Воронов приносил детям книги с дарственными надписями, а сам уходил за полночь, потому что не выносил семейного уюта – слишком сильно он напоминал ему о том, чего у него не было.

Ветлицкий остался при университете, но после покушения на царя в 1879 году его лабораторию привлекли к работе в сыскной части. Он создал первый в России подобие криминалистической лаборатории – маленькую комнату в здании управления, заставленную пробирками и микроскопами. Начальство относилось к нему с подозрением («химик, стало быть, бомбы делать умеет»), но Воронов отстаивал друга. Ветлицкий был нелюдим, жил с сестрой, имел слабость к морфию – нервы, постоянная работа с ядами – и только Воронов знал об этой тайне и старался держать друга в узде.

Врагов у Воронова было двое, и оба – опасные.

Первый – ротмистр Отдельного корпуса жандармов Борис Аркадьевич Строганов. Красавец, аристократ, из столбовых дворян. Строганов представлял Третье отделение и считал сыскную полицию «выскочками», а Воронова – «мужиком в чиновничьем мундире». Их противостояние началось после дела о «Золотых конях», когда Воронов нашел вора раньше, чем Строганов «выбил» признание из невиновного хранителя. Строганов поклялся, что Воронов еще «пожалеет, что сунул нос не в свое дело». В 1879 году, на фоне охоты на царя, влияние Строганова выросло, и он не упускал возможности уколоть Воронова, называя его методы «мещанским шпионством». Воронов платил ему ледяной вежливостью и тем, что всегда оказывался прав, что бесило Строганова вдвойне.

Второй враг – Антон Кириллович Горев, в прошлом мелкий контрабандист, которого Воронов в 1872 году сдал на каторгу на десять лет. Горев, был умен, хитер и обладал редкой способностью к перевоплощению. Отсидев пять лет, он вышел по манифесту (в связи с коронацией) и исчез. Воронов знал, что Горев вернулся в Петербург, что он связался с самыми темными силами и, возможно, с революционным подпольем. Горев, поклялся отцу на каторге, при свидетелях: «Как выйду, первым делом Воронова уберу. А перед смертью заставлю на себя посмотреть». Воронов относился к Гореву с уважением к его уму, но с абсолютной непримиримостью. Он знал, что рано или поздно они встретятся.

Воронов был человеком, который никогда не повышал голоса. Он говорил тихо, вкрадчиво, глядя собеседнику прямо в зрачки. У него была странная привычка: на месте преступления он первым делом закрывал глаза и просто стоял, втягивая носом воздух, словно пытался услышать запах случившегося. Коллеги посмеивались, но он говорил: «Место преступления врет меньше, чем свидетели».

Он не любил «горячих допросов» с битьем и криком. Его оружием было терпение. Он мог сутками сидеть в засаде, простужаясь до хрипоты, мог трижды опрашивать одного и того же дворника, меняя вопросы, чтобы поймать на противоречии.

Его слабостями были чай (пил его без сахара, литрами), папиросы «Букет» (дымил беспрерывно) и вера в то, что любое преступление можно раскрыть, если не лениться. Он был глубоко верующим, но в церковь ходил редко, предпочитая молиться «на ходу», крестясь в темноте перед выходом на опасное дело.

Сейчас, стоя у кареты на Исаакиевской площади, глядя на мертвого двойника и держа в кармане записку с надписью «Охота началась», Воронов понимал: это дело станет главным в его жизни. Потому что здесь переплелось всё – и его давний враг, и политический сыск, и личная боль за империю, которую он служил не за страх, а за совесть.

Он отошел от кареты, подозвал Масленникова.

– Городовых к дому, откуда вышел покойный. По два человека на каждый подъезд. Ветлицкому передайте, чтобы немедленно ехал сюда – пусть посмотрит на узлы, на кучерскую подушку. И… – он замялся, – узнайте, где сейчас Звягинцев. Пусть приедет в управу. Мне понадобится человек, который умеет говорить на языке закона, когда начнутся крики из Третьего отделения.

– А как же ротмистр Строганов? – шепотом спросил Масленников. – Он уже здесь, вертится, требует дело себе отдать. Говорит, государственная важность.

Воронов усмехнулся краем рта – той усмешкой, которая делала его лицо одновременно усталым и опасным.

– Пусть вертится. Пусть просит. Но дело, Масленников, – он положил руку на дверцу кареты, где еще не остыло тело, – это дело мое. Потому что такие записки не пишут тем, кого можно запугать. Такое пишут тем, кого знают. И я хочу узнать, кто пишет.

Он поднял воротник шинели и пошел в сторону управления, оставляя за спиной Исаакиевский собор, убитого двойника и вой жандармских свистков, разрезающих декабрьскую ночь надвое.

Глава 3. Ужин на Невском.

От Исаакиевской площади до сыскной части было рукой подать, но Воронов не пошел в управу. Не сейчас. Он чувствовал, что если немедленно не поест и не выпьет горячего чаю, то рухнет прямо в коридоре перед кабинетом пристава, и тогда Строганов получит дело без всякой борьбы.

Два дня он питался чем Бог послал. Вчера – калач на ходу, запитый кружкой сбитня у Знаменского моста. Сегодня утром – стакан чаю в трактире на Сенной, где он допрашивал торговок-старьевщиц. После обеда – и вовсе только папиросы. Рана в плече ныла с утра – верный признак, что организм требует отдыха и тепла.

– Масленников, – сказал он, останавливаясь у фонарного столба. – Я через час буду в управе. Скажите приставу, что я собираю материалы на месте.

– Так дело-то срочное, ваше благородие! – Масленников, запыхавшийся, едва поспевал за ним. – Строганов уже там, требует бумаги, кричит, что «штатские не доросли» …

– Строганов, – Воронов поморщился, как от зубной боли, – пусть покричит. Горло прочистит. Ему же полезно. А я, Масленников, если не поем, завтра буду гнить в госпитале, а Строганову только того и надо.

Он свернул на Невский проспект. Несмотря на поздний час, здесь было оживленно: горели газовые рожки, цокали подковами извозчичьи пролетки, у Гостиного двора сновали запоздавшие покупатели. Воронов миновал ярко освещенные витрины ювелирных магазинов и остановился у ресторана «Лейнер» – заведения, которое пользовалось дурной славой среди петербургских чиновников: слишком дорого, слишком шумно, слишком много иностранцев. Но Воронов знал другое: здесь кормили по-настоящему, быстро и не задавали лишних вопросов. А еще здесь можно было остаться незамеченным – публика в «Лейнере» собиралась пестрая, и на скромно одетого человека с усталым лицом никто не обращал внимания.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь.

Внутри было жарко, пахло жареным луком, кофе и дорогими сигарами. Люстры горели в полную силу, отражаясь в зеркалах, отчего зал казался вдвое больше. Оркестрик из трех венгров наигрывал что-то бравурное, но тихо – так, чтобы не мешать разговорам.

Швейцар, увидев потертую шинель и немодный сюртук, смерил Воронова оценивающим взглядом, но тот сунул ему в руку двугривенный, и сомнения рассеялись.

– Столик, – сказал Воронов хрипло. – Только не в зале. Там, в углу, у колонны.

– Слушаю-с.

Его провели в дальний угол, где колонна из искусственного мрамора создавала небольшую нишу. Отсюда было видно почти всё помещение, но самого Воронова в полумраке угла было трудно разглядеть. Именно это ему и требовалось.

Он сел, снял шинель, повесил на спинку стула и с наслаждением вытянул ноги. Тело гудело от усталости.

– Меню-с, – официант, юркий француз с масляными усиками, протянул карту.

Воронов даже не стал вглядываться. Он знал, чего хочет.

– Порцию битков с яйцом. Солянку сборную. Расстегай с вязигой. Огурцов соленых. Чайник чаю. И.. – он замялся, – графинчик рябиновой. Для сугреву.

– Слушаю-с.

Пока ждали заказ, Воронов позволил себе расслабиться. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Перед глазами всё еще стояло лицо убитого – это застывшее выражение узнавания. «Кого он увидел? – думал Воронов. – Кого настолько близкого, что смерть пришла без борьбы?»

Он машинально потер правое плечо – старую рану. Декабрьский холод вытягивал боль из костей.

Заказ принесли быстро. Расстегай – румяный, с золотистой корочкой, пар валил от него столбом. Воронов перекрестился машинально и впился зубами. Горячий сок брызнул на тарелку. Он ел жадно, с той основательной медлительностью, с какой едят люди, долго голодавшие, – каждый кусок пережевывая тщательно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Солянка была наваристая, с лимоном и маслинами, от нее шел густой пар. Битки – сочные, в яичной глазури – таяли на языке.

Официант принес чайник и графин. Воронов налил себе стопку рябиновой, выдохнул, выпил залпом. Настойка обожгла горло, и он, поморщившись, закусил соленым огурцом. Хруст огурца показался ему необыкновенно вкусным.

– Теперь можно жить, – прошептал он сам себе и налил чаю в толстый стакан в серебряном подстаканнике.

Он уже допивал второй стакан, когда внимание его привлекла дама, вошедшая в зал. Она была одна – явление для такого заведения в поздний час необычное. Лет двадцати пяти, высокая, стройная, в темно-вишневом платье с высокой шейкой и в маленькой шляпке с вуалью. Вуаль была поднята, и Воронов успел рассмотреть бледное, тонкое лицо с большими серыми глазами и решительным подбородком. В ней чувствовалась порода – та особая стать, которая отличает потомственных дворянок от купчих и мещанок.