Доверенные лица императорского двора. Книга 2. Имперский золотой жетон «За верность правде»

Глава 3.

Летний сад в этот воскресный день был прекрасен, как старая, тронутая благородной патиной картина. Золото и багрянец листвы, ещё не полностью сброшенной, горели в лучах низкого осеннего солнца, придавая всему окружающему налёт торжественной, чуть печальной красоты. Аллеи, усыпанные пожухлыми листьями, шуршали под ногами, и этот звук — мирный, домашний — почему-то особенно остро давал почувствовать хрупкость того покоя, который Гаршин и его спутники обрели за обедом.

Мраморные статуи, давние обитатели сада, возвышались на своих пьедесталах, равнодушно взирая на редких прохожих. Амуры, нимфы, античные герои — все они застыли в вечном танце, не подозревая, что где-то там, за чугунной оградой, бурлит, клокочет, задыхается от интриг и заговоров настоящая жизнь. Гаршин любил этот сад именно за его неподвижность, за то, что здесь, среди вековых дубов и мраморных изваяний, можно было хотя бы на минуту забыть о том, что ты — сыщик, что за твоей спиной — год борьбы, а впереди — неизвестность.

— Папа, смотри, — Соня указала на статую, изображавшую девушку с кувшином. — Как будто она сейчас оживёт и уйдёт.

— Не оживёт, — усмехнулся Сомов, шагавший сзади. — Мрамор, он мёртвый. Красивый, но мёртвый.

— А мне, кажется, — возразила Саша, — что в каждой статуе есть душа. Просто она спит. И когда никто не смотрит, она просыпается и гуляет по саду.

— Вы, барышня, — Сомов покачал головой, — слишком много читаете романов. Жизнь, она проще. И грубее.

— Как вы, Андрей Петрович, — парировала Саша, и все засмеялись.

Ленорман, которая сегодня была особенно молчалива, шла чуть поодаль, задумчиво глядя на аллею, уходящую вглубь сада. Гаршин заметил её напряжённую спину, слишком прямую даже для этой женщины, привыкшей держать себя в руках, и нахмурился.

— Мадемуазель, — обратился он к ней, поравнявшись. — Вас что-то беспокоит?

— Беспокоит? — Ленорман бросила на него быстрый взгляд. — Нет, Лев Ильич. Просто… не нравится мне этот сад сегодня. Слишком тихо. Слишком много теней.

— Теней? — Гаршин огляделся. Действительно, тени от деревьев ложились на аллеи длинными, косыми полосами, и в их сгущениях можно было разглядеть всё что угодно — и фигуры людей, и неясные силуэты, и даже, как показалось ему на миг, чьи-то подстерегающие взгляды.

— Вам кажется, — сказал он, хотя сам уже не был в этом уверен. — Воскресенье. Люди гуляют.

— Люди, — Ленорман кивнула в сторону скамейки, где сидела пожилая пара с внуком. — Да. А вон там, за кустами, — она указала взглядом влево, — не люди. Или люди, но не гуляющие.

Гаршин проследил за её взглядом. В той стороне, где начиналась боскетная аллея, скрытая густыми ещё не до конца облетевшими кустами сирени, действительно мелькнула какая-то тень. Одна, потом вторая. Он прищурился, но тени исчезли, словно их и не было.

— Сомов, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — У нас хвост.

— Вижу, — так же тихо ответил Сомов, и в голосе его появилась та самая спокойная, деловитая нотка, которую Гаршин знал по прошлым делам. — Человека три-четыре. Держатся на расстоянии, не приближаются.

— Соня, Саша, — Гаршин остановился, делая вид, что завязывает шнурок на ботинке, — идите вперёд, не оборачивайтесь. Мы с Сомовым и мадемуазель Ленорман вас догоним.

— Папа, что случилось? — Соня, вся подавшись вперёд, попыталась заглянуть ему в лицо.

— Ничего, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто проверим кое-что. Идите.

Девушки обменялись взглядами, но послушались. Они пошли дальше по аллее, взявшись за руки, и их светлые платья, мелькавшие среди пожухлой листвы, казались двумя выпавшими из осенней палитры цветами.

Гаршин выпрямился, опираясь на трость.

— Что думаете, Андрей Петрович?

— Думаю, Лев Ильич, — Сомов незаметно передёрнул плечами, проверяя, легко ли вынимается револьвер из кобуры, — что это те самые, о которых мадемуазель говорила. Из газеты.

— Те самые, кто хочет нас запугать, — Гаршин кивнул. — Или что-то узнать.

— Или и то, и другое, — вставила Ленорман, и в голосе её прозвенел металл. — Я с ними разберусь.

— Нет, — Гаршин остановил её жестом. — Сначала посмотрим, что им нужно. Не будем нападать первыми.

— А если они нападут?

— Тогда, — Гаршин усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика, — тогда вы им покажете, мадемуазель, что такое настоящий цирк.

Они прошли ещё шагов пятьдесят по аллее, когда впереди, за поворотом, послышался шум — быстрые шаги, приглушённые голоса, металлический лязг. Гаршин успел заметить, как Соня и Саша, уже было скрывшиеся из виду, внезапно остановились, а потом побежали назад, навстречу ему.

— Папа! — кричала Соня, размахивая руками. — Там люди! С палками! Бежим!

Гаршин не побежал — он, хромая, двинулся вперёд, заслоняя собой дочь. Сомов выхватил револьвер. Ленорман, вытащив из рукава тонкий стилет — дамское оружие, которое она всегда носила с собой, — встала рядом.

Из-за поворота выскочили четверо. Все в тёмных сюртуках, с лицами, скрытыми под надвинутыми шляпами. В руках у них были дубинки — не изящные трости, а настоящие, окованные железом кистени, которыми обычно орудовали вышибалы в портовых кабаках.

— Господин Гаршин? — спросил один из них, самый высокий, делая шаг вперёд. — Тот самый?

— Допустим, — спокойно ответил Гаршин, не выпуская трости. — А вы кто такие и что вам нужно?

— Нам нужно, — высокий усмехнулся, и в усмешке этой было что-то до омерзения знакомое, — чтобы вы забыли о некоторых вещах. О некоторых делах. О некоторых людях. И перестали совать свой длинный нос туда, куда не следует.

— А если я откажусь?

— Тогда, — высокий поднял кистень, — мы вам поможем забыть. Навсегда.

Он шагнул вперёд, и в этот момент Сомов выстрелил в воздух. Грохот револьвера, усиленный тишиной сада, прокатился по аллее, и на секунду все замерли — и нападавшие, и их жертвы.

— Следующий выстрел, — сказал Сомов, целясь в грудь высокому, — будет в вас. И не промахнётся.

Но высокий, кажется, не испугался. Он махнул рукой, и трое его товарищей бросились вперёд — двое на Сомова, один на Ленорман. Гаршин остался стоять, заслоняя Соню и Сашу, и в его руке трость превратилась в клинок — тонкий, острый, смертоносный.

Он не успел им воспользоваться.

Из-за деревьев, с той стороны, откуда никто не ждал помощи, вылетела стремительная фигура в пёстром трико. Федька-Стрекоза — акробат, гимнаст, лучший ученик Ленорман, — возник словно из воздуха, перекувыркнулся через голову одного из нападавших и, приземлившись у него за спиной, нанёс точный удар в основание черепа. Тот рухнул, как подкошенный.

— А вот и я! — крикнул Федька, сверкнув белозубой улыбкой. — Мадемуазель сказала, что я могу пригодиться. И не ошиблась!

Второй нападавший, тот, что пытался достать Сомова, получил дубинкой по руке — не от Сомова, а от самого себя. Андрей Петрович, уйдя в сторону, дёрнул налётчика за руку, и тот, потеряв равновесие, налетел на собственную дубину, с размаху ударившись о ствол дерева.

Ленорман справилась со своим противником ещё быстрее. Её стилет, сверкнув в воздухе, полоснул по пальцам налётчика, разжав их, и дубина, описав дугу, улетела в кусты. Сам же горе-нападавший, получив коленом в пах, согнулся пополам и замер, хватая ртом воздух.

Остался только высокий. Он стоял, глядя на своих поверженных товарищей, и лицо его под надвинутой шляпой исказилось от злобы и страха.

— Вы ещё пожалеете, — сказал он, пятясь назад. — Вы все пожалеете.

— Стоять! — крикнул Сомов, взводя курок. — Ни с места!

Но высокий не послушался. Он развернулся и бросился бежать, но Гаршин, опережая его, метнул трость — не клинок, а саму трость, тяжелую, с волчьим набалдашником. Она ударила налётчика под колени, тот споткнулся и рухнул лицом в листву.

Федька подскочил к нему мгновенно, прижал коленом к земле.

— Лежать, — сказал он весело. — И не дёргаться. А то я щекотки боюсь.

Гаршин подошёл к пленнику, опираясь на поданную Сомовым трость. Нога после резкого движения заныла, но он не обращал внимания.

— Кто послал? — спросил он, глядя на налётчика сверху вниз.

— Не скажу, — прохрипел тот, сплёвывая кровь на листья. — Не дождётесь.

— Скажешь, — спокойно сказал Гаршин. — Может быть, не сейчас. Но скажешь. В участке, например. Или у меня в конторе. Я умею уговаривать.

Налётчик засмеялся — зло, срывающимся голосом.

— Участок, — повторил он. — Вы думаете, в участке меня будут слушать? Меня? Я там такой же гость, как и вы. Или даже более желанный.

Сомов нахмурился.

— Кто ты, парень? — спросил он, наклоняясь ближе. — Лицо знакомое.

— Не узнаёте, Андрей Петрович? — налётчик поднял голову, и шляпа съехала набок, открывая лицо — молодое, наглое, с живыми, умными глазами. — А мы с вами год назад на Лиговке встречались. Я тогда от вас удрал. А сейчас — вот, попался.

Сомов присмотрелся, и лицо его вытянулось.

— Петька Косой? — спросил он неверяще. — Ты? Как же тебя из острога выпустили?

— А так, — Петька усмехнулся. — Замолвили словечко. Люди, которые сильно выше вас, Андрей Петрович. Люди, которым вы не чета.

Гаршин слушал этот разговор, и в голове его складывалась картина. Петька Косой — тот самый налётчик, которого они поймали год назад, когда шпана пыталась обокрасть их после крепости. Тот самый, кто дал показания против Шувалова-Бельского. Значит, кто-то вытащил его из тюрьмы. Кто-то, у кого достаточно связей, чтобы замять дело, освободить преступника и использовать его в своих целях.

— Кто тебя нанял, Петька? — спросил Гаршин, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Кто?

Петька молчал, глядя в землю. Потом поднял глаза — живые, дерзкие, но в глубине их уже поселился страх.

— Скажу, — сказал он неожиданно. — Только вы меня потом отпустите. И не в участок. Я больше в участки не хочу.

— Говори.

— Человек, который меня нанял, — Петька оглянулся на своих подельников, которые лежали без сознания, потом на Соню и Сашу, стоявших поодаль, — он сказал, чтобы я вам кое-что передал. Если получится подойти.

Гаршин нахмурился.

— Передал что?

— Слова, — Петька понизил голос до шёпота. — Он сказал: «Дело № 47 не закрыто. Шувалов-Бельский был не главным». И ещё: «Пусть Гаршин ищет не там, где светло, а там, где темно. Там, где тени. И пусть бережётся».

Вокруг повисла тишина — такая плотная, что слышно было, как шуршат листья, падая с деревьев. Гаршин стоял, не двигаясь, и чувствовал, как внутри, где-то в самом сердце, разрастается тот самый холод, который он испытывал год назад, когда понял, что Ключарев мёртв. Теперь Ключарев был жив, но враг, который тогда казался побеждённым, оказался сильнее и хитрее.

— Кто этот человек? — спросил он, хотя уже знал, что Петька не скажет.

— Не знаю, — Петька покачал головой. — Честно, Лев Ильич. Я его никогда не видел. С нами говорил его человек — чисто одетый, с бородой. Деньги дал, велел передать слова и… и побить вас немного. Для острастки. Чтобы вы забыли дорогу в Зимний дворец.

— Забыл, — горько усмехнулся Гаршин. — Я ещё год назад забыл. Но враги мои не забыли.

Он поднял голову, посмотрел на небо, где облака снова начали сгущаться, затягивая голубизну серой пеленой.

— Сомов, — сказал он. — Забирайте этих. В участок. Пусть Ефремов их допросит. Но Петьку — отдельно. И без жестокости. Он нам ещё может пригодиться.

— Понял, — Сомов кивнул, начал связывать налётчиков сыромятным ремнём.

Ленорман подошла к Гаршину, взяла его под руку.

— Лев Ильич, — сказала она тихо. — То, что он сказал… вы верите?

— Верю, — Гаршин кивнул. — Потому что это совпадает с письмом Ключарева. Кто-то очень влиятельный действительно выжил. Кто-то, кого не тронуло следствие. И этот кто-то теперь хочет, чтобы я прекратил поиски. Или, может быть, наоборот — чтобы я их начал. Не пойму пока.

— Вы думаете, это ловушка?

— Думаю, это игра, — Гаршин посмотрел на аллею, где уже собралась небольшая толпа зевак — гуляющие, испуганные выстрелами, теперь с любопытством рассматривали связанных налётчиков. — Игра, в которой мы — пешки. Но кто-то из нас станет ферзём.

Когда налётчиков увели, а Сомов уехал с ними в участок, Гаршин, Соня, Саша, Ленорман и Федька остались в саду одни. Толпа поредела, солнце скрылось за тучи, и аллеи, ещё недавно казавшиеся такими уютными, теперь выглядели мрачными, враждебными.

— Папа, — Соня подошла к отцу, взяла его за руку. — Это из-за нас? Из-за того, что мы вчера прочитали?

— Из-за того, что мы вчера прочитали, — подтвердил Гаршин. — И из-за того, что мы знаем. И из-за того, что мы не боимся.

— А мы боимся? — спросила Саша, и в голосе её прозвучала та детская, наивная храбрость, которая так тронула Гаршина.

— Боимся, — честно ответил он. — Кто не боится, тот глуп. Но страх — не повод отступать. Страх — повод быть осторожнее.

— И что теперь? — спросила Ленорман.

Гаршин помолчал. Потом сказал:

— Теперь мы будем искать. Того, кто стоит за Шуваловым. Того, кто вытащил Петьку из тюрьмы. Того, кто оплачивает статьи в европейских газетах. Того, кто тридцать лет назад был главным и остался в тени.

— А если этот человек — во дворце? — тихо спросила Саша.

Гаршин посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Если во дворце, — сказал он, — значит, во дворце. Будем искать там.

— Это опасно, — заметила Ленорман.

— Это правда, — ответил Гаршин. — А правда всегда опасна. Мы это знаем.

Он взял Соню за руку, и они пошли по аллее к выходу. Золотая листва падала им под ноги, шуршала, как старые письма, которые уносит ветер. Впереди, за оградой Летнего сада, ждал Петербург — большой, холодный, равнодушный. И в этом Петербурге ждал враг, которого они должны были найти.

— Папа, — сказала Соня, когда они уже выходили из сада. — А ты не думал, что этот человек — кто-то из наших? Кто-то, кого мы знаем?

Гаршин остановился. Посмотрел на дочь — на её серьёзные, повзрослевшие глаза.

— Думал, Соня. Думал. И теперь буду думать ещё больше.

Он повернулся и, опираясь на трость, пошёл в сторону Малой Садовой, где в конторе его ждали старые бумаги, старые письма и, возможно, старая правда, которую он так долго искал.

Враг был рядом. Он чувствовал это каждой клеткой своего израненного тела. И он знал: этот враг не отступит. Но и он, Гаршин, не отступит. Потому что правда — это не то, что можно найти и успокоиться. Правда — это то, за что нужно бороться каждый день.

А он умел бороться. Он научился этому за долгую, трудную жизнь.

И он не собирался сдаваться.

Глава 4.

Утро понедельника началось для Гаршина не с кофе, не с привычного обхода утренней почты и не с неторопливого разговора с Сомовым о планах на предстоящую неделю. Оно началось с тяжелого, настойчивого стука в дверь, от которого задребезжали стекла в старых рамах, а каминная заслонка жалобно звякнула.

Гаршин, еще не проснувшийся толком, накинул сюртук и, хромая, побрел к выходу. Соня, спавшая в соседней комнате, уже выглянула в коридор, протирая заспанные глаза.

— Папа, кто это в такую рань?

— Сейчас узнаем.

Он отодвинул тяжелый засов — тот самый, который поставил год назад после событий на Крестовском, когда понял, что старые враги не дремлют, — и открыл дверь. На пороге стоял раскрасневшийся, запыхавшийся Ефремов — тот самый городовой с Лиговки, который помогал им в прошлом деле. Мундир его был расстегнут, фуражка съехала набок, а в руках он держал свежий номер «Петербургского листка», еще пахнувший типографской краской.

— Лев Ильич, — выдохнул он, не успев даже поздороваться, — беда. Вы читали?

— Не читал, — Гаршин взял газету, взглянул на первую полосу и почувствовал, как кровь отливает от лица.

Крупный, в пол-листа, заголовок, набранный жирным шрифтом, кричал:

«ПРАВДА О СЫЩИКЕ ГАРШИНЕ: КАК ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ДОВЕРЯЛ ИМПЕРАТОР, ПРЕДАЛ ДОВЕРИЕ.»

Ниже, более мелким шрифтом, но всё еще вызывающе:

«Наш корреспондент располагает неопровержимыми доказательствами того, что год назад сыщик Гаршин не раскрыл заговор, а, напротив, помог его участникам скрыться от правосудия. Ключарев, якобы убитый, жив и находится за границей на средства, полученные от Гаршина. Циркачка Ленорман, известная своими связями с европейскими революционерами, продолжает свою деятельность под покровительством бывшего титулярного советника. Кто следующий?»

Гаршин перечитал заголовок дважды, потом перевел взгляд на статью, занимавшую почти всю первую полосу. Имя его повторялось в каждом абзаце — обвинения, намеки, полуправда и откровенная ложь, перемешанные в такой пропорции, что неискушенному читателю было невозможно отличить одно от другого.

— Кто это написал? — спросил он, и голос его прозвучал спокойно — тем особым, ледяным спокойствием, которое появлялось у него в минуты самой страшной опасности.

— Не знаю, — Ефремов переступил с ноги на ногу. — В редакции говорят, что статья анонимная, но материал прислал кто-то из высоких. Очень высоких. Выше, чем можно предположить.

— Выше, чем я могу предположить? — Гаршин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Что ж, значит, наш враг не только богат, но и знатен.

Соня, подбежавшая к отцу, взяла газету из его рук, пробежала глазами по строчкам и побледнела.

— Это ложь, — сказала она, и голос ее дрожал. — Папа, это же ложь! Ты не предавал императора. Ты спас его! Ты спас правду!

— Знаю, — Гаршин погладил ее по голове. — Знаю, Соня. Но тот, кто это написал, хочет, чтобы в эту ложь поверили. И многие поверят. Потому что люди всегда охотнее верят в плохое, чем в хорошее. Плохое проще, оно не требует от них усилий.

Из соседней комнаты, разбуженная шумом, вышла Саша — она осталась ночевать у Гаршиных после вчерашнего происшествия в Летнем саду. Увидев бледное лицо Сони, встревоженного Ефремова и мрачную фигуру Гаршина у двери, она всё поняла без слов.

— Статья? — спросила она тихо.

— Статья, — ответил Гаршин. — И очень хорошая. Для тех, кто хочет меня уничтожить.

— Что теперь будет?

— Теперь, — Гаршин подошел к окну, отодвинул занавеску, — теперь начнется то, что в старину называли «травлей». Придут зеваки, будут смотреть на контору, как на зверинец. Придут журналисты, будут задавать дурацкие вопросы. Придет полиция — или не придет, в зависимости от того, кому я сейчас нужен. И все они будут обсуждать меня, мою семью, моих друзей. И никого не будет волновать правда.

Он повернулся к Ефремову.

— Вы, Ефремов, скажите своим на Лиговке: пусть не вмешиваются. Это не их война. И пусть берегут Петьку Косого — он теперь главный свидетель. Если с ним что-то случится, мы потеряем нить.

— Понял, — Ефремов козырнул и вышел, торопливо застегивая мундир на ходу.

Первые любопытные появились у конторы уже через час. Сначала это были просто прохожие, замедлявшие шаг, чтобы заглянуть в окна, потом — мальчишки, прилипшие носами к стеклу, потом — солидные господа в сюртуках и цилиндрах, которые не стесняясь глазели на дверь, под которой висела табличка «Сыскная контора Л.И. Гаршина».

Гаршин сидел у камина, делая вид, что читает старые дела. Но Соня видела, как его пальцы сжимают перо так, что оно вот-вот сломается. Она села рядом, взяла его за руку.

— Папа, может, нам уехать? На время? Пока всё не утихнет?

— Куда? — усмехнулся он. — В Саратов? К тетке? Там уже, наверное, тоже читают эту газету. От нее не спрячешься, Соня. От таких вещей не прячутся. Их переживают.

— И как ты собираешься это переживать?

— Работать, — сказал он. — Работать, искать, копать. Пока я работаю, я жив. Пока я живу, у меня есть шанс доказать, что я не предатель.