Государь, час пробил

Я намеренно умолчал о Шувалове. Я ни словом не обмолвился о «Астрее», о «Государе», о тайных собраниях и потайном ходе. Я написал так, словно расследование зашло в тупик, но я, как прилежный служака, продолжаю копать. Это был блеф. Я надеялся, что люди фон Штерна, имеющие, несомненно, своих осведомителей в Управе, прочтут этот рапорт и решат, что я испугался, что я оставил в покое Шувалова, но при этом сохраняю лицо перед начальством. Я надеялся выиграть время. Время, чтобы найти Кулика или его тело, чтобы разыскать свидетелей, чтобы нащупать настоящие улики.

Начальник Управы, старый бригадир Афанасий Петрович Лопухин, прочитал мой рапорт, хмыкнул в седые усы и махнул рукой:

— Ну, копай, Репнин. Только смотри, без шума. Государыня не любит, когда в столице болтают о мертвецах с кислыми лицами. Дурная примета.

Я поклонился и вышел, чувствуя, как на плечи давит невидимая тяжесть. Я сделал ход. Теперь мяч был на стороне противника.

Я просчитался. Горько, фатально просчитался. Люди, с которыми я имел дело, не были обычными преступниками, которых можно обмануть бумажной отпиской. Они были мастерами интриги, прошедшими школу придворных заговоров и масонских таинств. Они не поверили в мою показную пассивность. Они решили уничтожить меня наверняка.

Ровно через неделю, когда я по утрам разбирал почту в своем кабинете, дверь без стука распахнулась, и вошел бригадир Лопухин. Лицо его, обычно румяное и благодушное, было багровым от гнева. В руке он держал несколько листов бумаги, исписанных мелким, убористым почерком.

— Полюбуйся, капитан! — рявкнул он, швыряя бумаги на стол. — Полюбуйся, что о тебе пишут добрые люди!

Я взял листы и начал читать. С каждой прочитанной строкой внутри меня всё холодело. Это был донос. Составленный по всем правилам подлого жанра, процветавшего в Российской империи со времен Анны Иоанновны. Анонимный, разумеется, но подкрепленный такими деталями, что не поверить было невозможно.

В доносе утверждалось, что я, капитан Иван Дмитриевич Репнин, «вопреки присяге и долгу службы, вступил в преступный сговор с лицами, промышляющими контрабандой и фальшивомонетничеством». Что я «за мзду немалую покрываю злодеев и отпускаю виновных, препятствуя правосудию». Далее следовали конкретные обвинения.

«В прошлом, 1791 годе, при расследовании дела о фальшивых ассигнациях у Смоленского кладбища, капитан Репнин получил от главаря шайки, купца третьей гильдии Савелия Крутова, взятку в размере пятисот рублей серебром, после чего дело было закрыто, а Крутов отпущен с миром».

«В том же годе, при поимке контрабандистов в порту, капитан Репнин присвоил себе часть изъятого товара — два бочонка французского коньяку и ящик лионского шелку, каковые были впоследствии обнаружены в его имении под Царским Селом».

«Ныне же, в деле об убитом у Аничкова моста, капитан Репнин намеренно скрывает истинных виновников, ибо связан с ними круговой порукой и получает от них ежемесячное жалование за молчание».

Даты, имена, суммы — всё было подогнано с дьявольской точностью. Я узнал почерк: это была работа профессионалов. Люди Шувалова не поленились поднять архивы, найти старые дела, по которым были осуждены или оправданы разные лица, и переиначить факты так, чтобы я выглядел преступником. Более того, они подделали показания свидетелей и даже, вероятно, подкупили кого-то из моих сослуживцев, чтобы те подтвердили наветы.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие, — это клевета. Чистейшей воды клевета. У меня нет ни имения под Царским Селом, ни знакомства с купцом Крутовым, ни бочонков с коньяком. Это ложь от первого до последнего слова.

— Ложь?! — Лопухин стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — А это ты как объяснишь?

Он вытащил из-за обшлага еще одну бумагу. Это было «свидетельство», писанное корявым почерком и заверенное подписью и печатью того самого нотариуса Кузнецова, что заверял вексель Пьера. В нем утверждалось, что я лично внес в ломбард значительную сумму серебром, происхождение коей не могу объяснить.

— Это фабрикация, — повторил я. — Нотариус Кузнецов в сговоре с заговорщиками. Проведите дознание, проверьте мои счета, допросите свидетелей...

— Дознание будет проведено, — перебил меня Лопухин ледяным тоном. — А до тех пор, капитан, вы отстраняетесь от должности. Сдайте дела, оружие и казенные бумаги. И оставайтесь в городе под подпиской о невыезде. Ежели попытаетесь бежать — будете объявлены государственным преступником.

Он развернулся и вышел, оставив меня одного посреди рушащегося мира. Я смотрел на закрывшуюся дверь и не мог поверить в происходящее. Я, капитан лейб-гвардии, потомственный дворянин, верой и правдой служивший престолу, в одночасье превратился в изгоя, в подозреваемого. Заговорщики нанесли удар, от которого, казалось, не было защиты.

Уже к вечеру того же дня я заметил слежку. Соглядатай — неприметный человек в сером сюртуке и картузе — следовал за мной от Управы до самого дома на Гороховой. Он не прятался особо, словно хотел, чтобы я знал: ты под колпаком. Каждый мой шаг известен, каждое слово может быть услышано. Сослуживцы, еще вчера здоровавшиеся со мной за руку, теперь отводили глаза и переходили на другую сторону улицы. В Управе меня встретили ледяным молчанием. Даже старый писарь Тихон, с которым мы не раз коротали вечера за чаем, лишь виновато потупился и пробормотал что-то о «государевой службе».

Дома меня ждала Анна. Увидев мое лицо, она всё поняла без слов. Она не плакала, не причитала — не та была порода. Жена моя, урожденная княжна Вяземская, обладала твердым характером и ясным умом. Она лишь крепко сжала мои руки и тихо спросила:

— Что будем делать, Ваня?

— Ждать, — ответил я. — Ждать и надеяться, что Господь не оставит нас.

Ночами я лежал без сна, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит ветер и скребутся о карниз ветви старой липы. Я прокручивал в голове все возможные варианты. Бежать? Это значило признать свою вину и навсегда погубить не только себя, но и Анну, и всё наше будущее. Остаться и бороться? Но как, если я лишен власти, за мной следят, а враг могуществен и неуловим?

Мысль о крепости — о сырых казематах Петропавловки, где томились враги престола, — теперь не казалась такой уж далекой. Еще один шаг, еще один донос — и меня закуют в кандалы. Заговорщики торжествовали. Они думали, что сломали меня, выбили почву из-под ног, превратили в загнанного зверя.

Но они ошибались. В моей груди, под мундиром, который у меня отобрали, билось сердце офицера, прошедшего турецкую кампанию. И я знал, что отчаяние — плохой советчик, но хороший учитель. Нужно было только выждать, собраться с мыслями и найти ту единственную нить, которая выведет меня из этого лабиринта. Заговорщики совершили свою главную ошибку: они оставили меня в живых. А значит, игра еще не окончена.

Глава 5. Новая ловушка.

Решение пришло не сразу. Несколько дней после отстранения от должности я провел в доме на Гороховой, словно зверь в клетке. Слежка не ослабевала: серый человек в картузе неизменно маячил на углу, а когда я выходил прогуляться, за мной увязывался еще один — будто случайный прохожий с тростью. Петербург, город, который я привык считать своим, вдруг стал враждебным. Каждый швейцар у богатого дома казался осведомителем, каждый извозчик — соглядатаем. В Управе Благочиния, куда я зашел забрать личные вещи, писаря отводили глаза, а бывшие сослуживцы делали вид, что не узнают. Лишь старый архивариус Михеич, помнивший меня еще безусым корнетом, шепнул, сунув в руку просфору:

— Уезжай, барин, от греха подальше. Здесь тебя сгноят.

Я понимал: оставаться в столице — значит ждать, пока заговорщики нанесут новый удар. Медлить нельзя. И тогда я решил применить старую военную хитрость: отступить, чтобы ударить. Сделать вид, что я сломлен, уехать в деревню и там, в тишине, подготовить ловушку, наживкой в которой буду я сам.

Анна, жена моя, восприняла весть об отъезде со свойственной ей решимостью. Она не стала плакать или уговаривать меня бороться до конца в Петербурге.

— Едем, Ваня, — сказала она твердо, поправляя выбившуюся из-под чепца прядь каштановых волос. — В Осиновой Роще воздух чище, а стены родные. И стены, и люди. Там нас никто не достанет.

Осиновая Роща — так называлось мое небольшое имение в двадцати верстах от Царского Села по старой Московской дороге. Досталось оно мне от покойного дядюшки, бригадира в отставке, и было невелико: господский дом в восемь комнат, обшитых потемневшим от времени деревом, запущенный сад с прудами, где водились караси, да полторы сотни душ крестьян. Не роскошь, но и не нищета. Главное его достоинство заключалось в уединенности. Ближайшие соседи — отставной майор Пустохин, глухой и вечно пьяный, да вдова-помещица Марфа Спиридоновна, интересовавшаяся лишь урожаем репы да сплетнями. Идеальное место, чтобы затаиться и приготовить ответный удар.

Мы выехали ранним утром, еще затемно. Дорога заняла почти целый день. Моросил всё тот же осенний дождь, превращая проселки в месиво из грязи и жухлой листвы. Карета, запряженная парой сытых, но ленивых лошадок, купленных мной нарочно, чтобы не привлекать внимания, медленно тащилась по разбитому тракту. Я смотрел в окно на голые поля, на черные остовы берез, на низкое, словно налитое свинцом небо, и думал о том, как стремительно изменилась моя жизнь. Еще месяц назад я был капитаном Управы Благочиния, уважаемым человеком, чьи доклады ложились на стол самой императрицы. Теперь я — беглец, отстраненный от службы, за которым по пятам следуют наемные убийцы.

Но жалость к себе я гнал прочь. Я знал: они не успокоятся, пока не уберут меня навсегда. Им нужен был козел отпущения. Человек, на которого можно повесить и убийство у Аничкова моста, и возможный будущий заговор. Я решил стать этим козлом добровольно. Вернее, притвориться им.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.