«Литейный мост» Дело, в котором решилась судьба империи
- -
- 100%
- +
— Ефим Семенович, — спросил Арсений. — А кто вчера входил в лавку, кроме вас?
— Покупатели. Много. День-то субботний.
— А кто из них задерживался дольше пяти минут?
— Табачник с Линии. Старовер, кстати, свой. Ключи отдавал наточить — замок в подсобке скрипел. Он минут десять возился, пока я ему ключ подбирал.
— А где он стоял?
— У прилавка. Прямо у кассы.
Арсений подошел к кассе. Склонился, принюхался. Слабый запах — табак, махорка, дешевый. И еще кое-что. Чуть сладковатый, с горчинкой. Модест Ильич учил: «Запах — это память преступления. Если преступник что-то курил на месте — он оставил часть себя».
— Он курил? — спросил Арсений.
— Курил, как зашел. Я ему сказал — у меня не курят, он потушил вон в ту жестянку.
Жестянка из-под консервов стояла у ножки стула. В ней — пепел и три окурка. Два — махорочные, самокрутки. Один — фабричный, папироса «Беломор» с фирменным золотым ободком.
Арсений взял окурок пинцетом (научил Модест Ильич — никогда не брать улики голыми руками). Поднес к свету. На папиросной бумаге — жирное пятно. Не от губ — от пальца. След машинного масла.
— Ефим Семенович, а табачник — он какой рукой ключи подавал?
— Правой. А что?
— А зажигалку?
— Тоже правой.
— Значит, левой он держал папиросу? — Арсений показал на окурок. — Но след масла на правой стороне фильтра. Если бы он курил правой, масло было бы с левой. Значит, он левой держал папиросу, но масло — правой? Нестыковка.
Он обошел прилавок и посмотрел на пол. Пыль, крошки, сор. И среди сора — странный след, почти незаметный. Не ноги — предмета. Прямоугольник, размером с коробку сигарет, слегка вдавленный в доски. Отпечаток на пыли.
— Он что-то ставил на пол, — сказал Арсений. — Пока вы возились с ключом. Что-то тяжелое. И забыл поднять.
Они с Ефимом Семеновичем обошли лавку. Под стеллажом с крупой — железная коробка из-под печенья. Открыли. Внутри — связка отмычек, три рубля мелочью и фотография женщины с надписью: «Милому Ванечке от любящей Глаши».
— Ваня? — переспросил Ефим Семенович. — Табачник-то — Иван. И фамилия — Гладышев. А Глаша — это, выходит, полюбовница?
— Или сообщница, — сказал Арсений.
Они заявили в полицию. Табачника арестовали на следующий день — он оказался членом шайки, воровавшей из лавок по всей губернии, а коробку с отмычками случайно забыл, когда торопился. Тридцать два рубля нашли у его любовницы — Глаши, бывшей портнихи, которая умела вскрывать замки иголкой.
Ефим Семенович Лапшин сдержал слово — дал десять рублей. А сверху — принес щенка. Сеттера, двух месяцев от роду, рыжего с белым, с огромными лапами и ушами-лопухами.
— Джеком звать, — сказал раскольник. — Породистый, но глупый. Как и все умные щенки. Принимай, Ветров. Пес — он не предаст. В отличие от людей.
Арсений назвал щенка Джеком. И ошибся: пес оказался умнее многих людей, которых он встретит потом в Петербурге. Но это будет позже. А тогда, в четырнадцать лет, Арсений впервые почувствовал, что его дар — видеть то, чего не замечают другие — не проклятие, не странная болезнь, а оружие.
С друзьями того времени — Колькой и Лёлькой — они жили как три мушкетера, только без шпаг, денег и королевы. Колька Стеклов был коренаст, медлителен в разговоре, но быстр в деле. Сын кузнеца с Закавказской улицы, он с десяти лет ковал гвозди, а в двенадцать мог согнуть подкову голыми руками. Модест Ильич говорил: «У этого парня не мускулы — арматура. Но голова — пенек». Колька не обижался. Он знал, что глупым не бывает тот, кто умеет молчать и слушать.
Однажды Колька спас Арсения от Огульцовской шайки — когда Борька с тремя приятелями загнал Ветрова в тупик у Волжского обрыва. Колька подошел, взял Борьку за шиворот одной рукой и сказал своим низким, чуть удивленным голосом:
— Ты, Огульцов, отойди. А то я тебя как наковальню уроню. Стук будет — на всю губернию.
Борька отступил. И затаил злобу. На Кольку, на Лёльку, на Арсения — на всех, кто был сильнее его духом, богаче сердцем.
Лёлька Шерер — Елена Карловна, дочь обрусевшей немки и русского приказчика — была девчонкой с языком, как бритва. Острый подбородок, острые глаза, острые фразы. Она первой в гимназии начала носить юбку выше щиколотки («не для моды, а чтобы бегать быстрее мальчишек»). Она умела плакать так, что никто не видел слез, и смеяться так, что плакать хотелось всех вокруг.
— Арсений, ты дурак, — говорила она спокойно, глядя прямо в глаза. — Но дурак хороший. Не как другие.
Лёлька была верна, как скала. Когда отца Арсения — уже окончательно спившегося — хотели выселить за неуплату, Лёлька стащила из маминой шкатулки три золотых червонца и отдала Ветрову со словами: «Отдашь, когда сможешь. А не сможешь — не отдавай. Дружба дороже».
Он отдал через два года, когда выиграл в карты у проезжего купца (нечестно — Модест Ильич научил его и этому, «на всякий пожарный»). Лёлька деньги не взяла. Сказала: «Купи собаке мяса. Джек худой».
В 1901 году, когда Арсений уезжал в Петербург поступать в университет, Колька и Лёлька провожали его до пристани. Колька подарил нож — самодельный, из булатной стали, с рукоятью из оленьего рога («не дай бог, конечно, но если что — бей и беги»). Лёлька поцеловала в щеку — быстро, будто обожглась — и сказала:
— Пиши. И не пропадай. Ты нам нужен.
— Зачем? — улыбнулся Арсений.
— Затем, что без тебя скучно. С кем я еще буду ругаться?
Теплоход отчалил. Волга шумела. Джек, уже взрослый пёс, сидел у ног хозяина и смотрел на удаляющийся Саратов с мудрой грустью, свойственной только собакам и философам.
Арсений махал рукой до тех пор, пока две фигуры — один здоровенный кряжистый, вторая легкая, как тростник — не растворились в дымке над пристанью.
Недругом того детства был Борька Огульцов. Но не только он. Самым страшным недругом оказался отец.
Платон Сергеевич Ветров впал в запой после смерти жены — и не выходил из него почти десять лет. Пил дешевое портвейно, потом сивуху, потом одеколон. Потерял место, потом квартиру (съехали в подвал у Верхнего базара), потом человеческое лицо.
Арсений помнил один вечер — ему было двенадцать. Отец пришел пьяный в стельку, разбил лампу, упал посреди комнаты и зарыдал. Арсений попытался его поднять, но Платон Сергеевич оттолкнул его со словами: «Не трогай! Я сам! Я — человек! Я — столоначальник!».
— Ты никто, — тихо сказал Арсений. — И я тоже никто. Но я хотя бы пытаюсь стать кем-то.
Отец посмотрел на него мутными глазами, улыбнулся кривой улыбкой — и вдруг протянул руку.
— Прости, сын.
В первый раз за все годы — извинился.
Арсений не ответил. Он лег спать на голый матрас, отвернулся к стене и заплакал — не от жалости, а от ярости. Потому что прощать не умел. И боялся, что никогда не научится.
Платон Сергеевич умер в 1904 году — в больнице для хронических алкоголиков, куда его определил уже сам Арсений, студент-первокурсник, приехавший на каникулы. Отец не узнал сына. Он смотрел в потолок и шептал: «Вера… Верунька… прости…»
Арсений стоял у койки, держал его холодную руку и молчал. А потом вышел во двор, сел на скамейку и выкурил папиросу «Беломор» — те самые, с золотым ободком, которые курил табачник-вор из далекого детства.
Джек положил голову ему на колени. А где-то над Волгой гремела гроза. И казалось, что весь мир смывает эту грязь — боль, стыд, отчаяние — чтобы начать сначала.
Но Россия не умела начинать сначала. Она умела только терпеть. И Арсений это знал лучше других.
Теперь, сидя в Петербурге 1911 года, перебирая в памяти эти годы, Арсений Платонович Ветров думал: детство его кончилось не тогда, когда умерла мать. И не тогда, когда упал с крыши. И не тогда, когда отец назвал себя ничтожеством.
Детство кончилось в тот миг, когда он понял: спасать других можно только после того, как спас себя.
А он себя еще не спас. Он только построил фасад — бывший присяжный поверенный, частный детектив, человек с браунингом и логикой. Но внутри, где-то в саратовском подвале, всё еще жил мальчишка, который боится высоты и ненавидит подлецов.
— Ничего, — сказал он вслух, глядя на портсигар с инициалами «А.К.». — Мы еще поднимемся. С расчётом.
Джек, дремавший у печки, поднял голову и вильнул хвостом. Пес помнил всё. И ничего не прощал.
Хорошая собака. Хороший друг. Хорошее начало.
Глава 3.
Петербург 1909 года встретил Арсения Ветрова сыростью, вонью канализации и равнодушием. Он приехал из Саратова с тремястами рублями в кармане, с дипломом юридического факультета и с убеждением, что столица обязана его заметить. Столица не заметила.
Два года он мыкался по адвокатским конторам, переписывал жалобы купцов на не поставку товаров, составлял завещания для старух, которые всё равно умирали бедными. В двадцать девять он получил место помощника присяжного поверенного при знаменитом адвокате Льве Александровиче Купернике — толстом, лысом, с хриплым голосом и репутацией человека, который мог вытащить из петли даже удавленника. Куперник был стар и капризен, платил гроши, зато научил главному: «В суде не бывает правды. Бывают факты. Умей найти факт — и ты победишь». Но настоящей победы не случилось. В 1910 году Куперник умер от разрыва сердца прямо в зале суда, защищая подростка-беспризорника, обвинённого в краже булки. Подростка осудили на три года. Арсений вышел из зала с холодным потом на спине и понял: он больше не может быть частью системы, где правда умирает раньше приговора.
Сыскное бюро «Ветров и Ко» открылось на Знаменской улице, в квартире, которую он снимал у вдовы коллежского асессора. Вывеска была маленькой, скромной: «Частное сыскное агентство. Бывший присяжный поверенный. Розыск людей, вещей, фактов». Под объявлением в «Петербургской газете» Арсений дал три строки — и получил за месяц ровно два заказа. Первый — от купчихи, потерявшей мопса. Мопс нашёлся через три часа в борделе на Лиговке (унесла горничная, продала за пять рублей). Второй — от статского советника, заподозрившего жену в измене. Жена не изменяла — она играла в карты с подругами, проигрывая казённые деньги мужа. Советник был так благодарен, что заплатил десять рублей вместо пяти обещанных. Но денег не хватало даже на дрова.
Клиенты боялись. Петербург после 1905 года жил в паранойе. Каждый думал, что частный сыщик — это либо провокатор охранки, либо вымогатель, либо шпион. Арсений не был никем из перечисленного, но объяснять это было бесполезно. Он сидел в промёрзшей конторе, поил Джека чаем с молоком (пёс болел на холоде) и думал: «Что дальше?»
Ответ пришёл через месяц — в виде толстой папки с сургучной печатью и запиской: «Явитесь к восьми вечера в гостиницу "Астория". Спросите господина К.».
Господин К. оказался капитаном первого ранга Андреем Петровичем Ларионовым — высоким, костистым, с лицом, изъеденным оспой и морскими ветрами. Он ждал Ветрова в номере, заставленном картами Балтийского моря и моделями кораблей. На столе лежал серебряный портсигар с гравировкой «За Цусиму» — знак того, что Ларионов был из тех немногих, кто выжил в той страшной катастрофе 1905 года. Арсений заметил, что правая рука капитана слегка дрожит — нервный тик, последствие обстрела или, может быть, просто старости.
— Садитесь, Ветров, — капитан указал на стул. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Я читал о вас. Дело с мопсом — это, конечно, не Трепов, но почерк чувствуется.
— Вы пригласили меня не ради мопса, господин капитан.
— Верно. — Ларионов выдвинул ящик стола, достал карту — не морскую, а архитектурную, с какими-то пометками красным карандашом. — Вы слышали об аэроплане «Россия-А»?
— В газетах писали. Летающая этажерка с мотором в пятьдесят лошадей.
— Не этажерка. — Ларионов поморщился. — Машина, которая может изменить ход любой будущей войны. Дальность — двести вёрст, скорость — восемьдесят вёрст в час, потолок — тысяча саженей. Это вам не игрушки. Военное ведомство заказало два экземпляра. Чертежи хранились в сейфе артиллерийского управления. И три недели назад они исчезли.
— Украдены?
— Испарились. Сейф не вскрыт, замки целы, стража на месте, опечатки нет. Тот, кто это сделал, имел ключи и код. Исчезли не только чертежи «России-А», но и секретные расчёты по новой винтовке, и схема минных заграждений в Финском заливе.
Арсений помолчал, обдумывая.
— Почему вы обратились ко мне, а не в охранку?
— Охранка уже месяц топчется на месте, — капитан горько усмехнулся. — А у меня есть основания думать, что вор — не посторонний. Свои. И среди "своих" есть те, кто сливает информацию охранке же. Двойное дно, Ветров. Мне нужен человек со стороны. Человек, который не вплетён в эту паутину.
— Гонорар?
— Тысяча рублей при успешном завершении дела. Плюс расходы. Но — предупреждаю: это опасно. Те, кто украл чертежи, уже убили одного инженера и двух свидетелей.
Арсений посмотрел на Джека, который спал у его ног, и подумал о том, что тысяча рублей — это год спокойной жизни. Или смерть в какой-нибудь подворотне.
— Я согласен, — сказал он.
Ларионов протянул ему конверт. Внутри были фотографии места преступления, список сотрудников, имевших доступ к сейфу, и одна странная улика — замшелый камень, размером с кулак, найденный на столе начальника управления. Камень был покрыт зеленоватым налётом и пах тиной. Экспертиза определила: мох и водоросли с берегов Невы, в районе Литейного моста.
— Он оставил это специально, — сказал Арсений, разглядывая камень. — Улика-послание. Или насмешка.
— Или приглашение, — ответил Ларионов.
Первым делом Арсений отправился в чайную «У Золотого льва» — ту самую, где студент Глеб Есенич назначил встречу после их приключения у Литейного моста. Чайная находилась в подвале дома на Малой Конюшенной, и вход в неё был таким неприметным, что мимо прошли бы даже голодные крысы. Но внутри оказалось тепло, накурено и шумно. Пахло сбитнем, жареным луком и мокрой шинелью.
Фёкла Кузьминична — хозяйка заведения — сидела за стойкой и перебирала счётные костяшки. Это была женщина лет сорока пяти, пышная, с ярким румянцем на щеках и весёлыми, но цепкими глазами. В молодости она играла в Александринском театре — на вторых ролях, но, как говорили, утёрла бы нос любой примадонне, если бы не любовь к купцу, который разорился и оставил её с долгами. Теперь Фёкла держала чайную, где кормили по-домашнему, поили чаем из самовара и, главное, не задавали лишних вопросов.
— А, сыщик! — воскликнула она, увидев Арсения. — Глебушка говорил, что вы придёте. Садитесь, голубчик, я вам щей налью. Бесплатно, первый раз в честь знакомства.
Щи оказались наваристыми, с капустой и говядиной, до такой степени хорошими, что Арсений чуть не заказал вторую порцию, но сдержался — надо было сохранять достоинство. Фёкла села напротив и, подперев щеку рукой, уставилась на него с любопытством кошки, которая решила, что мышь всё равно никуда не денется.
— Ну, рассказывайте, — потребовала она. — Зачем пожаловали? Глебушка сказал, вы по делу, и дело опасное. Я таких сразу чую — от вас пахнет порохом и враньём.
— От меня пахнет щами, — возразил Арсений.
— Это сейчас. А так — порох и враньё. Но я не осуждаю. Мужчины все врут. Вопрос — зачем.
Он коротко пересказал суть: пропавшие чертежи, заказ от военного ведомства, камень с Невы. Фёкла слушала, кивала, а потом вдруг сказала:
— А знаете, Ветров, в моей чайной каждый вечер сидят чиновники из артиллерийского управления. Пьют, жалуются на жизнь, баб обсуждают. Выпивают — языки развязываются. Я иной раз такую информацию собираю, что волосы дыбом. Хотите — послушаю, о чём они про чертежи говорят?
— Фёкла Кузьминична, это будет огромная помощь.
— Помощь — это хлеб и соль. А плату я возьму потом. Когда вы разбогатеете. — Она хитро прищурилась. — Или, когда умрёте. Тогда уж всё равно.
Глеб Есенич нашёлся на следующий день. Он жил в каморке на Васильевском острове, в доме, где пахло мокрыми тряпками и кошками. Когда Арсений постучал, дверь открыл сам студент — с опухшим лицом, синяком под глазом и явным похмельем.
— А, Ветров, — зевнул он. — Проходите. Только не наступайте на чертежи.
В комнате действительно царил хаос. Столы, стулья, подоконник — всё было завалено картами, набросками, кальками. На стене висела увеличенная карта Петербурга с какими-то разноцветными линиями, похожими на паутину. Глеб заметил взгляд Арсения и усмехнулся:
— Моё хобби. Я картограф-любитель. И альпинист. Люблю высоту и планы. А вы, как я понял, расследуете то, что произошло у Литейного моста?
— Расследую. И вы мне нужны, Глеб Иванович.
— Чем я могу помочь?
— Вы альпинист. Значит, умеете лазить по крышам, карнизам, водосточным трубам. А ещё вы студент-медик — умеете обращаться с ранеными и с мёртвыми. Это может пригодиться.
Глеб помолчал, налил себе воды из графина, выпил залпом и посмотрел на Арсения с неожиданной серьёзностью.
— Я согласен. Но вы должны кое-что обо мне знать. Чтобы потом не было сюрпризов. — Он сел на стул и заговорил, глядя в пол. — Мой отец — полковник Иван Есенич. Был командиром сапёрного батальона. В 1904 году его обвинили в растрате казённых средств на строительстве моста через Вислу. Он не воровал — его подставили. Но суд был скорый, а адвокат — продажный. Отца разжаловали, лишили чинов, орденов и выслали в Вологодскую губернию. Там он и умер в прошлом году — от чахотки. Мне остались долги и ненависть к системе, которая убивает честных людей.
— И вы скрываетесь от кредиторов?
— Скрываюсь. Академия даёт отсрочку — студентам не предъявляют иски. Но если меня выловят полицейские приставы, всё — исключат, сошлют в солдаты. Так что, Ветров, я человек опасный. Если меня арестуют по вашему делу — вы будете соучастником.
Арсений протянул руку.
— Тогда не дадим вас арестовать.
Глеб пожал её — крепко, с той молчаливой благодарностью, которую нельзя выразить словами.
Панкратий появился в деле случайно. Через три дня после разговора с Глебом Арсений вернулся в чайную «У Золотого льва» и застал там странную картину. Фёкла ругалась с маленьким, грязным человеком в лохмотьях, который сидел за дальним столиком и пил чай из блюдца, громко прихлёбывая.
— Я тебе говорю, Панкратий, — кричала Фёкла, — нечего шляться по моему заведению! Воняешь как... как король сточных труб!
— А я и есть король, — обиженно ответил мужичонка. — Все подземные ходы знаю. Каждый люк, каждый коллектор. Кто, как не я, ваш погреб от крыс чистил?
Арсений прислушался. Подземные ходы — это была идея. Нева промерзает, вода уходит, и под набережными открываются старые дренажные системы, подземелья, заброшенные коллекторы. Идеальное место для тайника.
— Панкратий, — позвал он. — Подойдите.
Нищий подошёл. Пахло от него действительно — сыростью, нечистотами и старой водкой. Но глаза были ясные, живые, с хитрецой. Арсений выложил на стол три рубля.
— Ты говоришь, знаешь все ходы под набережной? От Литейного моста до Дворцовой?
— А то! — Панкратий обиженно засопел. — Я там как у себя дома. Только дом-то у меня — труба, а не палаты графские.
— Мне нужно найти место, где могли спрятать украденные чертежи. Тайник, погреб, нишу — что-то недавно использованное.
Панкратий задумался, почесал затылок, потом вдруг заулыбался беззубым ртом.
— Есть одно место. Под Литейным мостом, со стороны Выборгской стороны. Там старый коллектор, его ещё при Николае Первом строили. Своды кирпичные, лестница железная. Годами никто не ходил — сыро, темно, крысы. А в прошлом месяце я заметил — ступеньки чищены. Кто-то лазил.
— Проводишь меня туда? Завтра ночью?
— Проведу. Но если там черти — ты меня прикроешь?
— Прикрою, — пообещал Арсений и подумал, что черти, возможно, меньшее зло по сравнению с теми, кто прячет военные тайны под землёй.
Знакомство с новыми друзьями, как водится, сопровождалось скандалами и ссорами. На четвёртый день совместной работы Глеб и Арсений чуть не подрались.
Повод был пустяковый: Арсений заметил, что один из конвертов с уликами — снимки места кражи и опросы свидетелей — переложен в его папке. Фотографии были не на своих местах, а на одной из них (на обороте) оказался незнакомый почерк: «А. К. — ключ к шифру». Арсений не помнил, чтобы делал эту пометку. Подозрение упало на Глеба — из всех соратников только он имел доступ к столу, пока Арсений отлучался в уборную.
— Ты что, обыскивал мои вещи? — спросил Ветров, сжимая папку. Голос был спокойным, но внутри кипело.
— С какой стати мне это делать? — огрызнулся Глеб.
— Ты сын разжалованного офицера. У тебя могли быть обиды на военное ведомство. Может, ты и украл эти чертежи? Или подрабатываешь на стороне?
Глеб побелел. Потом медленно встал, сжал кулаки и сказал тем тоном, каким говорят приговорённые к казни:
— Значит, так? Я вам жизнь спас у Литейного моста, а вы меня в шпионы записываете? Спасибо, Ветров. Благородно.
Он схватил своё пальто и пошёл к двери. Арсений остановил его:
— Постой. Я, может быть, погорячился.
— Погорячились? — Глеб развернулся, и в глазах его блестели слёзы — не от обиды, от ярости. — Вы не имеете права так со мной! Я рисковал собой, чтобы вытащить вас из-под пуль! Я вам душу открыл — про отца, про долги! А вы меня — в грязь лицом? Да пошли вы, Ветров!
Он вылетел из чайной, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Фёкла, всё это время стоявшая у стойки с полотенцем, покачала головой:
— И дурак же ты, Арсений Платонович. Мальчишка преданный, как пёс, а ты его — ножом под дых. Зачем?
— Конверт был переложен. Почерк не мой.
— А ты спросил у Панкратия? У меня? Может, сама положила, да забыла? Грех-то какой...
Ветров не ответил. Он сидел, сжимая в пальцах карандаш, и чувствовал, что действительно сделал глупость. Нельзя было подозревать без доказательств. Но правда открылась через два часа, когда пришёл Панкратий и, шмыгая носом, сообщил:
— А я вчера вечером к вам в комнату заходил. Дверь была не заперта. Вы в сортире были. Я просто хотел спросить, не нужно ли чего починить по хозяйству. Увидел папку на столе, открыл — интересно же, что там. Полистал, положил обратно. Может, перепутал листочки? Извиняюсь, господин хороший, я ж нечаянно...
Арсений закрыл глаза. Панкратий. Конечно, Панкратий. Грязные руки, любопытный нос, привычка всё трогать.
Он нашёл Глеба на набережной, у того самого Литейного моста. Студент сидел на парапете, глядя на чёрную воду, и курил. Рядом валялась пустая бутылка из-под пива — уже третья, судя по количеству окурков.
— Глеб, — сказал Арсений, садясь рядом. — Я дурак. Это был Панкратий. Он переложил бумаги по чистой случайности.
— Я знаю, — глухо ответил Глеб, не оборачиваясь. — Фёкла прибегала, всё рассказала.
— Простишь?
Глеб помолчал. Потом повернулся, и в его глазах уже не было злости — только усталость.
— Прощу. Но запомни, Ветров: ещё раз заподозришь — уйду навсегда. И не вернусь. У меня в жизни было достаточно предательств. От отца — не надо.
— Не будет, — пообещал Арсений и протянул руку.
На этот раз рукопожатие было тяжелее, суше, но Глеб не отвернулся.
На следующий день разразился новый скандал — теперь с Фёклой. Арсений пришёл в чайную утром и нашёл её в слезах. Крупная, цветущая женщина сидела на стуле, закрыв лицо руками, и плечи её вздрагивали. На столе лежал свёрток — крафтовая бумага, перевязанная бечёвкой, и пакет из-под муки, набитый деньгами. Пахло от него сыростью и плесенью.
— Что случилось? — спросил Арсений, подходя ближе.
— Подбросили, — прошептала Фёкла, поднимая заплаканное лицо. — Ночью кто-то залез в чайную — через окно в подвал — и положил этот... этот мешок. Там три тысячи рублей. И записка: «За сведения от Ф. К. Аванс. Остальное после дела».
— Что за сведения?
— Не знаю! — всхлипнула она. — Я никому ничего не продавала! Я только слушала чиновников в своей чайной — как вы просили! Языками треплют, а я ушами хлопаю! И вдруг — деньги!