Монеты для сна. Книга 2

Глава 1. Тени прошлого

Петербург, февраль 1835 года.

Зима в этом году выдалась лютая. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а извозчики замерзали на козлах, не дождавшись седоков. Неву сковало льдом так крепко, что по ней ходили пешком — от Петропавловской крепости до Адмиралтейства, и детишки катались на самодельных коньках, не боясь провалиться. Дым из труб поднимался прямыми столбами и застывал в воздухе, образуя над городом серую, тяжёлую пелену.

На Лиговке, в квартире коллежского асессора Павла Кирилловича Разина, было холодно, несмотря на протопленную печь. Стекла заиндевели так, что глядеть в них было всё равно что в матовое стекло. За окнами редкие прохожие кутались в шубы и тулупы, торопились по своим делам, и только вороны — чёрные, наглые, жирные от городского корма — расхаживали по сугробам, как хозяева жизни.

Разин сидел за столом, пил остывший кофе и перечитывал письмо, которое принесли ему с утренней почтой. Конверт был толстый, с сургучной печатью, на которой красовался старинный герб — двуглавый орёл, но не имперский, а какой-то чужой, с расправленными крыльями и странной короной над головами. Почерк на конверте был твёрдый, военный, с нажимом.

«Милостивый государь Павел Кириллович, — писал автор. — Имею честь обратиться к вам как к единственному человеку в столице, кто способен понять и помочь. Моя дочь, Софья Алексеевна Волконская, впала в состояние, которое врачи называют нервной горячкой. Но я, старый солдат, знаю: это не болезнь. Это нечто иное. Умоляю вас приехать. Я заплачу любые деньги, но прежде всего — я отдам всё, что имею, только бы спасти дитя. Ваш покорный слуга, генерал-аншеф князь Алексей Петрович Волконский».

Разин перечитал письмо дважды, потом отложил в сторону и подошёл к окну. Попытался разглядеть что-то сквозь иней, но увидел только собственную бледную физиономию, отражённую в морозных узорах. За четыре года, прошедших с тех событий, он постарел — не столько лицом, сколько глазами. В них поселилась та глубокая усталость, которая бывает у людей, видевших слишком много, слишком рано.

Он думал о том, что та зима, когда они сожгли монеты и закрыли врата, казалась такой же холодной. Тогда он верил, что всё кончено. Что проклятие снято, что Хозяйка снов уничтожена, что сад навсегда закрыт. Но прошло три года, и вот — новое письмо, новые просьбы, новые тревоги.

«Неужели я никогда не смогу отдохнуть?» — подумал он.

— Карл Иванович ушёл в больницу, — сказал он вслух пустой комнате. — Сказал, что будет к вечеру. А я сижу и жду очередного призрака.

Однако в голосе его не было злобы. Была усталая покорность судьбе — та самая, которую он научился носить как шинель, защищающую от ветра.

Он оделся, накинул шинель, взял трость и вышел.

Морозный воздух обжёг лицо, когда Разин вышел на крыльцо. Над Лиговкой висела белая мгла — не туман, не снег, а что-то среднее, похожее на дым, только холодный и колючий. Фонари горели тускло, их свет расплывался желтоватыми пятнами в этой молочной мути.

Он поднял воротник, зашагал в сторону Невского, где можно было поймать извозчика. Хруст снега под ногами казался неестественно громким в тишине мёрзлого города. Вороны, сидевшие на карнизе соседнего дома, проводили его чёрными, блестящими глазами, но не каркнули — только головы повернули, будто следили.

У Гостиного двора Разин наконец нашёл извозчика — старый, облезлый возок, запряжённый клячей, которая, казалось, вот-вот упадёт. Седок был закутан в тулуп, лица не видно.

— На Мойку, к генералу Волконскому, — сказал Разин, садясь.

Извозчик крякнул, дёрнул вожжами. Сани тронулись, скрипя по снегу. В городе было безлюдно — даже обычная сутолока Невского затихла. Редкие прохожие, закутанные до глаз, торопились по своим делам, не глядя по сторонам. Казалось, весь Петербург впал в зимнюю спячку.

Сердце Разина билось ровно, но внутри, глубоко, росла тревога. Он чувствовал её — ту самую, что всегда предшествовала началу чего-то тёмного. Он думал о Катеньке, о княгине Трубецкой, о профессоре Великанове — обо всех, кто ушёл, оставив после себя только память и вопросы.

«Почему ты опять в моей жизни? — спросил он мысленно ту, что стояла за всеми этими смертями. — Чего тебе надо? Мы закрыли врата. Мы переплавили монеты. Мы победили. Почему ты не уходишь навсегда?»

Но ответа не было. Только ветер завывал, да вороны кружили над головами, сопровождая его до самой Мойки.

Дом генерала Волконского.

Особняк стоял на набережной, недалеко от Невского, с колоннами и лепниной, которая от мороза потрескалась и осыпалась. Несмотря на аристократическую вывеску, дом выглядел запущенным, почти бедным. Ставни были закрыты, трубы дымили слабо — будто дом экономил тепло, как старый человек экономит силы.

Разин постучал чугунным кольцом. Дверь открыл старый камердинер, почти такой же древний, как сам дом, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, полными тревоги.

— Господин коллежский асессор? — спросил он дрожащим голосом. — Проходите, барин ждёт.

Вестибюль был холодным, пахло затхлостью и лекарствами. На вешалке висело несколько шинелей, на полу стояли калоши. Разин снял верхнюю одежду и проследовал за слугой в гостиную.

Генерал ждал его у камина. Это был высокий, сухопарый старик с седыми усами и прямым, почти воинственным взглядом. Но в этом взгляде теперь светилась такая боль, что Разин едва удержался, чтобы не отвести глаза.

— Князь Волконский, — представился старик, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, но сухим, как пергамент. — Благодарю, что пришли.

— Ваше сиятельство, расскажите, что случилось.

Генерал не стал церемониться. Он подошёл к креслу, сел, жестом пригласил Разина сесть напротив.

— Софья, — сказал он, и голос его дрогнул, — моя дочь, моя единственная радость. Ей двадцать два года. Она была здорова, весела, собиралась замуж. Жених — хороший человек, капитан Преображенского полка, её ровесник. Всё было прекрасно. А две недели назад она перестала спать.

— Совсем?

— Совсем. — Генерал поморщился, словно от боли. — Она ложится в постель, закрывает глаза, но не спит. Лежит, смотрит в одну точку, и губы её шевелятся. Иногда она говорит: «Она вернулась». Я спрашиваю: кто? А она молчит. Иногда плачет. Иногда смеётся. Последние три дня она не ест. Я приглашал лучших докторов, они пожимали плечами, говорили о нервной горячке, давали опий, но без толку. Даже светило медицины, профессор Зейферт из Германии, который сейчас в Петербурге по приглашению императора, осмотрел её — и только руками развёл. Сказал, что это «сомнамбулический транс неизвестной этиологии». Но я-то знаю, это не транс. Это страх. Настоящий, животный страх. Она боится заснуть, потому что в её снах кто-то есть.

— Кто же?

— Она говорит: «Женщина в белом». Говорит, что та сидит на троне посреди мёртвого сада и зовёт её. Говорит, что если она заснёт по-настоящему, то не проснётся никогда.

Разин почувствовал, как на затылке шевельнулись волосы. Он не перебивал, дал генералу договорить, но внутри него уже закипала тревога.

— Могу я увидеть её?

Генерал встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

— Я не знаю, стоит ли. Она пугает людей. Прислуга боится заходить к ней. Даже я, старый дурак, боюсь, когда она начинает говорить. — Он остановился и посмотрел Разину прямо в глаза. — Но вы, говорят, видели такое раньше. Вы знаете, что это такое.

— Видел, — ответил Разин, и голос его стал твёрже. — Проведите меня к ней.

Она была в спальне на втором этаже. Большая, светлая, с высокими окнами, выходящими на Мойку, но шторы были задёрнуты, и в комнате царил полумрак. Пахло лавандой и чем-то горьким — может быть, лекарствами, может быть, страхом.

Софья лежала на кровати, укрытая до подбородка одеялом. Она была красива той хрупкой, болезненной красотой, которая так ценилась в свете, но сейчас это была красота увядающая — бледная кожа, синие круги под глазами, и глаза были открыты. Они смотрели в потолок, и в них не было ничего, кроме пустоты.

Разин подошёл к ней, присел на край кровати. Она не обернулась, не шевельнулась. Только губы её зашевелились, и он услышал тихий, почти детский голос:

— Она вернулась.

— Кто, Софья? — спросил Разин. — Кто вернулся?

— Она… — повторила девушка. — Из сада… Она идёт по снегу… Я вижу её каждый день… Она зовёт меня в сад, но в саду нет цветов… Только трон… Пустой трон…, и она сидит на нём и плачет.

Разин почувствовал, как по спине пробежал холод. Он медленно, осторожно взял её правую руку — тонкую, почти прозрачную, с голубыми венами. Разжал её пальцы. На ладони, в центре, был едва заметный ожог — красная, воспалённая точка в форме квадрата, с чёткими краями.

— Как давно у неё это? — спросил он у генерала, не оборачиваясь.

Старик подошёл, заглянул через плечо.

— Не знаю. Я не замечал. Она всегда прятала руки. Софья стесняется своих рук — говорит, что они слишком худые.

— Это след от монеты, — сказал Разин, и голос его дрогнул. — Квадратной монеты. Такой же, как те, что я видел раньше. Они оставляют такой ожог, если долго держать их в руке. Особенно если монета «заряжена».

Генерал побледнел так, что его усы стали почти белыми.

— Что это значит? Какая монета? Я не понимаю.

— Это значит, что она получила монету от кого-то. И, скорее всего, тот, кто дал её, знал, что делает. Эта монета — ключ к миру сновидений. Тому самому, где сидит женщина в белом.

— От кого? Откуда? Я никому не позволял приближаться к ней! Она почти не выходила из дома последние месяцы!

— Может быть, она сама не помнит, — Разин посмотрел на девушку. — Софья, кто дал тебе монету?

Софья медленно повернула голову. Взгляд её на миг прояснился, и Разин увидел в нём не пустоту, а страх — настоящий, живой, детский страх.

— Немец, — прошептала она. — Красивый, в чёрном сюртуке. Сказал, что это талисман. Что он принесёт мне счастье. Я взяла, потому что он был добрым и говорил ласково. А потом я увидела сад. И Она сидела на троне и ждала меня. — Девушка заплакала. — Она ждёт меня, Павел Кириллович. Она хочет, чтобы я пришла к ней. Но я не хочу! Там так холодно и пусто!

Разин взял её за руку, сжал.

— Я не дам ей забрать тебя. Обещаю. — Он повернулся к генералу. — Скажите, у неё есть вещи, которые она получила в последнее время? Подарки, письма, что-то необычное?

Генерал нахмурился, потом хлопнул себя по лбу.

— Да! Три недели назад ей прислали посылку. Без обратного адреса. Она сказала, что это от какой-то старой знакомой, но я не поверил. Посылка была в деревянной шкатулке. Я забрал её, хотел вскрыть, но Софья умоляла не трогать. Сказала, что это её тайна. Я не стал настаивать — она взрослая девушка, у неё могут быть свои секреты. Шкатулка до сих пор стоит у неё в будуаре.

— Покажите.

Генерал провёл его в соседнюю комнату — маленький будуар с туалетным столиком, книгами и безделушками. На столике стояла шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная перламутром. Когда Разин взял её в руки, он почувствовал знакомое тепло — такое же, как от монет три года назад.

Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежала квадратная монета. Такая же, как те, что он видел. Но была в ней одна странность — на одной стороне был выгравирован не символ сада, а буква «H». Инициал.

Разин перевернул монету. На другой стороне была дата: «1801». Год убийства императора Павла. Год, когда графиня Шварц исчезла из этого мира.

— Вот оно, — сказал он тихо. — Ключ. И тот, кто оставил его, хочет, чтобы мы знали.

— Что? — переспросил генерал. — Что вы имеете в виду?

— Буква «H» — это, вероятно, инициал человека, который сделал эту монету. Или который оставил её здесь. 1801 год — дата, когда всё началось. Это послание, ваше сиятельство. Вызов. Или предупреждение.

Генерал схватился за сердце.

— Господи, что же мне делать?

Разин спрятал монету в карман.

— Сейчас ничего. Я должен посоветоваться с коллегой, доктором Лерхе. Он знает об этом больше, чем кто-либо. Я вернусь завтра. А пока — никому не говорите о монете. И не давайте Софье ничего, что может напоминать ей о сне.

Генерал кивнул, ссутулившись. Он вдруг показался Разину бесконечно старым и одиноким.

— Вы думаете, это можно остановить?

— Я надеюсь, — ответил Разин. — Иначе зачем мы всё это делаем?

В тот же вечер Разин приехал в больницу. Лерхе сидел за столом, заваленным бумагами, пил кофе и выглядел так, будто не спал вторые сутки. Увидев друга, он поднялся, снял очки, протёр их и снова надел.

— Павел Кириллович! — воскликнул он. — Что за спешка? Ты выглядишь так, будто встретил привидение.

— Хуже, — ответил Разин, садясь без приглашения. — У меня к тебе дело. Серьёзное.

Он вкратце пересказал историю Софьи Волконской, показал монету, описал ожог на руке. Лерхе слушал, не перебивая, только лицо его мрачнело с каждой минутой.

Когда Разин закончил, Лерхе подошёл к шкафу, достал папку с делами.

— У меня тоже есть для тебя новости, — сказал он, кладя папку на стол и раскрывая. — Два пациента. Молодые люди, оба из хороших семей, оба члены каких-то мелких масонских лож. Привезли вчера. Состояние одинаковое: не спят, видят один и тот же сон. Сад, но не цветущий, как в прошлый раз, а мёртвый. Сухие деревья, чёрная земля, и в центре — пустой трон.

— У них есть ожоги?

— Есть. — Лерхе показал бумаги. — Вот смотри: у одного на левой руке, у другого на правой. Форма квадратная. Следы от монет. Я сам осматривал. И они оба говорили о «немце в чёрном».

Разин взял бумаги, пробежал глазами. Внутри него нарастало знакомое чувство — холодное, липкое, как туман над Невой. Чувство, которое он научился распознавать за годы работы: это начало.

— Карл Иванович, — сказал он, — это не совпадение. Три человека, трое разных, из разных кругов, и все видят одно и то же.

— Я знаю, — ответил Лерхе, но в голосе его не было уверенности. — Но, Павел Кириллович, может быть, это просто эпидемия? Мода? В Петербурге сейчас многие увлекаются мистикой, месмеризмом, сомнамбулизмом. Эти масоны — они же вечно ищут что-то тайное, что-то запретное. Может быть, кто-то просто пользуется их доверчивостью?

— Ты сам не веришь в это.

— Я не знаю, во что мне верить! — вдруг вспылил Лерхе. Он встал, снял очки, начал нервно протирать их тряпочкой. — Три года я жил спокойно. Занимался наукой, лечил людей. И тут ты приходишь и говоришь: «Она вернулась». Но мы же её уничтожили! Мы переплавили монеты, закрыли врата, княгиня Трубецкая отдала за это жизнь! Неужели всё было зря?

— Не зря, — твёрдо сказал Разин. — Мы выиграли время. Но врата не были закрыты навсегда. Помнишь, отец Иоанн говорил: «На годы, на десятилетия». Три года — это ещё не десятилетие. И у нас нет никакой гарантии, что она не нашла другой способ вернуться. Или что у неё не было последователей, о которых мы не знали. Этот «немец в чёрном» — кто он? Может быть, тот самый барон фон Хоффман, о котором говорил Герман. Может быть, кто-то другой.

Лерхе сел, закрыл лицо руками. Он молчал долго, потом поднял голову. Глаза его были красными.

— Прости. Я не должен был кричать. Просто… я устал, Павел Кириллович. Устал бояться. Устал думать, что за каждым углом прячется тьма.

— Я тоже, — сказал Разин. — Но бояться не значит отступать. Бояться — значит быть человеком. А отступать — значит позволить тьме победить.

Он подошёл к столу, взял ручку и лист бумаги.

— Давай подумаем. Если монеты появились снова, значит, кто-то их делает. Или где-то есть ещё одна партия, которую мы не нашли. Или кто-то научился создавать новые монеты, используя старые знания. Надо найти этого немца.

— Ты хочешь снова идти в сад? — спросил Лерхе, и в голосе его послышался страх.

— Нет. Пока нет. Сначала — найти того, кто открывает эту дверь. Остановить его, пока он не успел распространить монеты дальше. Если мы найдём его, мы узнаем, откуда у него монеты. И тогда, возможно, поймём, как закрыть врата на этот раз окончательно.

Лерхе вздохнул, поправил очки.

— Хорошо. Я с тобой. Но обещай мне одно: если мы поймём, что это тупик, если это окажется просто совпадением, мы остановимся. Мы не будем искать призраков там, где их нет.

— Договорились, — сказал Разин.

Они пожали руки, и в этом рукопожатии была усталость, и тревога, и надежда — маленькая, робкая, как огонёк свечи в зимней стуже.

Вечер. Квартира Разина.

Он вернулся домой поздно. В квартире было темно и холодно — печь погасла, свечи догорели. Он зажёг новую, сел за стол.

На столе лежало письмо генерала, и рядом с ним — пустая бумага, которую он собирался исписать. Но вместо этого он положил руку на грудь, туда, где под рубашкой висели два креста — афонский, от княгини, и серебряный, от профессора Великанова.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он тихо, обращаясь к пустоте. — Чего ты добиваешься? Я не дам тебе больше ни одной души. Ни одной.

В ответ — только треск догорающего фитиля и вой ветра за окном.

Разин заварил свежий кофе, сел писать заметки. Но мысль то и дело ускользала, возвращаясь к образу Софьи Волконской — её пустым глазам, её дрожащему голосу, её словам о мёртвом саде.

«Она видит тот же сад, но не цветущий, — думал он. — Что это значит? Сад умирает? Или она показывает им то, что будет, если врата откроются снова? Может быть, она хочет, чтобы мы испугались и остановились? Или, наоборот, хочет, чтобы мы вошли?»

Он вспомнил слова Софьи: «Она сидит на троне и плачет». Плачет? Хозяйка снов — и плачет? Это было так странно, так не вязалось с образом чёрной, бездушной сущности, которую он знал.

«Что случилось с тобой, Хозяйка? — спросил он мысленно. — Почему ты плачешь? Неужели ты тоже можешь страдать? Или это ловушка?»

Мысли путались, и он решил отложить записи до утра. Погасил свечу, лёг в постель, закрыл глаза.

И сразу увидел её.

Он стоял в саду. Но не в том, прекрасном, светящемся, который он помнил. Сад был мёртв. Деревья стояли голые, с корявыми, как руки старухи, ветвями. Земля была чёрной, потрескавшейся, и между трещинами сочился какой-то белый пар — холодный, как дыхание смерти.

В центре сада, на холме, стоял трон. Сделанный из почерневшего серебра, он был пуст. Но вокруг него, на коленях, сидели люди. Сотни, тысячи людей. Они не двигались, не дышали — они просто сидели и смотрели на пустой трон.

И среди них была Катенька.

Разин хотел крикнуть, броситься к ней, но ноги не слушались. Он стоял, как вкопанный, и смотрел на неё — такую же прекрасную, как в тот день, когда они встретились. Она сидела в первом ряду, и лицо её было спокойным, почти улыбающимся. Но в глазах стояла пустота.

А рядом с ней сидела Софья Волконская. Такая же бледная, такая же пустая.

— Ты видишь, Павел? — раздался голос. Женский, холодный, но в нём уже не было той уверенности, что раньше. — Они все придут ко мне. Рано или поздно. Ты не можешь закрыть врата навсегда. Ты можешь только отсрочить неизбежное.

Он обернулся. На троне сидела Она. Хозяйка снов. Но какой-то другой — не той, властной и прекрасной. Она была бледнее, сутулилась, и в глазах её, таких же чёрных без зрачков, стояли слёзы.

— Ты плачешь? — спросил Разин.

— Я умираю, — ответила она. — Сад умирает. И я умираю вместе с ним. Вы запечатали врата, и я не могу питаться снами. Я таю, как снег весной. Но я не хочу умирать. Я хочу жить. И я найду способ выжить. Даже если для этого мне придётся уничтожить вас всех.

Она подняла руку, и сад исчез.

Разин проснулся в холодном поту. За окном всё так же выл ветер, и на подоконнике лежало чёрное воронье перо.

Он взял его, повертел в руках. Перо было холодным, но внутри, глубоко, чувствовалось слабое тепло — как будто оно жило своей жизнью.

«Она умирает, — подумал он. — Сад умирает. И она хочет выжить. Она будет бороться. И, возможно, она уже начала борьбу».

Он спрятал перо в ящик стола, к другим вещам, которые хранил как память.

— Начинается, — прошептал он. — Снова.

Разин встал на рассвете. Голова болела, во рту был горький вкус — следствие бессонной ночи и кошмарного сна. Он умылся ледяной водой, заварил крепкий кофе и сел писать письмо Герману в Кёнигсберг.

«Дорогой друг, — писал он, — надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии. В Петербурге вновь появились монеты. И есть основания полагать, что это не случайность. Кто-то, называющий себя «немцем в чёрном», распространяет их среди доверчивых людей. Жертвы впадают в транс, видят мёртвый сад и не могут проснуться. У них на руках ожоги от монет. Я подозреваю, что это может быть барон фон Хоффман, о котором вы упоминали. Знаете ли вы что-то о нём? Может быть, он жив? Пожалуйста, сообщите мне любые сведения. Ваш друг, Павел Разин».

Он запечатал письмо, отнёс на почту. А потом отправился в Обуховскую больницу — к Лерхе.

Обуховская больница. Утро.

Лерхе уже был на месте. Он выглядел бодрее, чем вчера, но в глазах его всё ещё стояла тревога.

— Я думал, — сказал он, — что мы можем навестить тех двух пациентов. Поговорить с ними. Может быть, они вспомнят что-то важное о «немце».

— Хорошая мысль, — ответил Разин.

Они прошли в палату, где лежали молодые люди. Оба были в сознании, но взгляды их были пустыми, как у Софьи. Один из них, темноволосый, с тонким, аристократическим лицом, повернул голову, когда Разин вошёл.

— Вы тот, кто ищет монеты? — спросил он слабым голосом.

— Да. Откуда вы знаете?

— Она сказала мне. Во сне. Она сказала, что вы придёте. И что я должен передать вам сообщение.

— Какое?

Юноша закрыл глаза, и губы его зашевелились. Голос стал чужим — женским, холодным, безжизненным.

— «Ты не можешь меня убить, Павел. Я была до тебя и буду после. Если ты хочешь остановить меня — войди в сад и встреться со мной лицом к лицу. Или смотри, как я забираю их одного за другим».

Разин почувствовал, как по спине пробежал холод. Лерхе, стоящий рядом, побледнел.

— Это она, — прошептал он. — Она говорит через них.

Юноша открыл глаза и снова стал собой. Он посмотрел на Разина с испугом.

— Что это было?

— Ничего, — сказал Разин. — Вам просто приснился дурной сон. Отдыхайте.

Он вышел из палаты, и Лерхе последовал за ним. В коридоре они остановились.

— Она выходит на связь, — сказал Разин. — Она хочет, чтобы мы вошли в сад.

— Ты не сделаешь этого! — воскликнул Лерхе.

— Сделаю, — твёрдо ответил Разин. — Но не один. И не сейчас. Сначала мы найдём этого немца. И выясним, что ему нужно. А потом решим.

Они стояли в пустом коридоре, и за окнами выл ветер, а по небу плыли чёрные тучи, обещая новую метель.

В Петербурге начиналась вьюга. И Разин знал: это только начало.

Глава 2. Бумаги из прошлого

Квартира Разина на Лиговке. Вечер того же дня.

Когда Разин вернулся от Лерхе, в квартире было темно и холодно. Печь давно погасла, и в комнате стоял тот особый, пронизывающий холод, который бывает только в петербургских домах зимой, когда стены промерзают насквозь и никакие дрова не могут прогнать сырость. Он зажёг свечи — одну, вторую, третью, — и жёлтый свет разогнал тьму, но не холод. Холод сидел в костях, как память о старых ранах.

Разин снял шинель, повесил её на спинку стула и подошёл к шкафу, стоявшему в углу. Там, за книгами и старыми бумагами, хранилась вещь, которую он не трогал почти три года — тяжёлая шкатулка чёрного дерева с инкрустацией из перламутра. Та самая, что когда-то принадлежала княгине Трубецкой. Он помнил, как впервые взял её в руки, как княгиня, бледная, с дрожащими пальцами, протянула ему эту шкатулку и сказала: «Здесь всё. Вся правда. И весь ужас». Тогда он не до конца понимал, что берёт на себя. Теперь понимал слишком хорошо.