Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя

Глава 1. Новый чин - новые заботы

Кабинет начальника Особой канцелярии располагался в здании Министерства юстиции, на набережной Фонтанки, — три окна во двор, высокая дверь красного дерева, кафельная печь, что топилась дважды в день, и тяжелые портьеры цвета увядшей зелени. Загорский сидел за письменным столом, разбирал утреннюю почту, и чувствовал себя почти чужим в этом кабинете, хотя минуло уже две недели с тех пор, как он вступил в должность.

Пахло здесь не так, как в его прежней комнатушке на Лиговке. Там пахло дешевым табаком, сыростью и старыми папками — запахом настоящей работы. Здесь пахло полировкой, воском и чем-то еще, неуловимым, от чего хотелось расстегнуть воротник и ослабить галстук. Запахом власти, понял он вдруг. Именно так пахнет власть — скучно и чисто.

Он открыл очередную папку. Дело о подделке векселей в купеческой управе — почерк явно ученический, резные буквы, слегка дрожащая линия. Загорский пробежал глазами показания свидетелей, кивнул своим мыслям, отложил папку в сторону. Под ней лежала другая — о краже в Сибирском банке на Невском. Тоже не бог весть что: кассир, проигравшийся в карты, вынес из сейфа десять тысяч, подставил сослуживца, но запутался в показаниях. Дело дохлое, ясное.

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Две недели — и ни одного серьезного дела. Мелкие кражи, бытовые убийства, мошенничества. То, с чем прежде он справлялся за день-два, теперь занимало уйму времени из-за бумажной волокиты, рапортов, утверждений. Начальник не может сам бегать по городу, напомнил он себе. Начальник руководит.

Но что-то зудело под ложечкой. Скучал. Пять лет опасностей, погонь, ночных засад — и вдруг тишина. Спокойствие, к которому он столько стремился, оказалось невыносимым.

В дверь постучали. Вошел Егоров — в новом мундире коллежского регистратора, сияющий, подтянутый. Он теперь не просто городовой, а чиновник особых поручений при канцелярии. Загорский настоял. Егоров был единственным, кто не раздражал его своим присутствием.

— Ваше превосходительство, — доложил он, вытягиваясь. — В приемной ждут. По делу о векселях. Купец пришел, извиняется, говорит, что сам ошибся, никакой подделки не было.

— Так я и поверил, — усмехнулся Загорский. — Пусть пишет заявление об отзыве жалобы. Бумаги я подготовлю.

— Слушаюсь.

Егоров хотел уйти, но Загорский остановил его взглядом.

— Скучно, Егоров?

— Никак нет, ваше превосходительство. Работы много.

— Работы много, а дела нет. — Загорский встал, подошел к окну. — То, чем мы сейчас занимаемся, — не дело. Это перекладывание бумаг. А я, знаешь, привык к другому.

— Потерпите, ваше превосходительство. Не может быть, чтобы в Петербурге не случилось чего по-настоящему важного.

— Может, — сказал Загорский, глядя на серое небо за окном. — Может, и не случится. И тогда что? Всю жизнь векселя разбирать?

Егоров промолчал. Он знал характер начальника — тот не ждал ответа, он размышлял вслух. Загорский постоял еще немного, потом вернулся к столу, взял следующую папку.

— Ладно. Свободен. Но если поступит что-то серьезное — сразу ко мне.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Загорский остался один. Часы на каминной полке отбивали полдень. Где-то внизу хлопали двери, гремели шаги — канцелярия жила своей жизнью. А он сидел, смотрел на бумаги и думал о том, что когда-то, в Крыму, под пулями, жизнь была проще. Там он знал: враг — вон за тем холмом. А здесь враг сидел в этих папках, прятался за строчками рапортов, и победить его можно было только терпением, которого у Загорского всегда было в обрез.

Он вздохнул и потянулся за следующим делом.

Дом на Фонтанке, казенная квартира, которую выделили Загорскому вместе с должностью, был просторным, светлым, с высокими потолками и паркетом, который скрипел на разные голоса, смотря по тому, кто по нему ходил. Анна, будучи на шестом месяце, ступала тяжело, размеренно — паркет стонал под ней басом. Лиза бегала вприпрыжку — половицы отзывались звонким перестуком, похожим на детский смех. Петр, годовалый, топал неуверенно, и каждый его шаг сопровождался сонным поскрипыванием, словно паркет дремал вместе с ним.

Загорский любил этот звук. Возвращаясь со службы, он слышал его еще в прихожей, и сердце оттаивало. Семья была здесь, живая, шумная, его.

— Папа! Папа пришел! — Лиза бросилась к нему, повисла на руке. — А я сегодня букву "А" написала! Сама! Смотри!

Она потащила его в детскую, где на столе лежал тетрадный лист с корявыми, но старательными каракулями. Загорский склонился, похвалил, поцеловал дочку в макушку. Та пахла яблоками — всегда, с самого рождения, этот запах не выветривался.

— А где мама?

— Мама в гостиной, чай пьет с бабушкой и дядей Карлом.

Загорский прошел в гостиную. Анна сидела в кресле у окна, положив руки на круглый живот. Беременность шла тяжелее, чем в прошлый раз, — бледность не сходила с лица, под глазами залегла синева. Но когда она увидела мужа, улыбнулась, и всё прошло.

— Устал? — спросила она, протягивая руку.

— Устал, — признался он, целуя ее пальцы. — От бумаг. От скуки.

— Со скукой я тебе не помощник, — усмехнулась она. — А вот бабушка — да.

Елена Карловна сидела у стола с вязанием в руках — носки для внука, который должен был родиться к осени. Она заметно помолодела за последний год, словно возвращение брата и жизнь в достатке стерли с ее лица годы тревог и одиночества.

— Налей себе чаю, Алеша, — сказала она не оборачиваясь. — И садись. Ужин через час.

Дядя Карл — теперь Карл Иванович, скромный немецкий коммерсант с безупречными документами — сидел в углу с книгой. Он поднял глаза, кивнул, но не сказал ни слова. За последние месяцы он научился молчать так, чтобы его присутствие не давило. Он был здесь, но как будто не здесь — тень, охраняющая покой семьи.

Загорский налил чаю, сел рядом с женой, взял ее за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Только устаю быстро. И Петр не дает спать по ночам — режет зубы, кричит.

— Может, пригласить доктора?

— Доктор сказал, что всё в порядке. Не волнуйся.

Она говорила это спокойно, но Загорский видел — она боится. После смерти мужа — первого мужа — она боялась потерять и этого. Боялась родов, боялась оставить детей сиротами. Он знал это, но не знал, как утешить. Словами нельзя было убрать этот страх.

— Лизу сегодня водили в гости к соседям, — сказала Анна, меняя тему. — Там девочка ее возраста, подружились. А Петр научился говорить "дай".

— Дай — это хорошо, — улыбнулся Загорский. — Скоро будет "нет", и начнется настоящая жизнь.

Она засмеялась, и смех этот был легкий, как пух. Загорский подумал: ради этого смеха стоило жить. Ради него стоило просыпаться по утрам, тащиться на службу, разбирать скучные дела. Ради него он готов был на всё.

Княжна Орлова вернулась в Петербург неожиданно — без предупреждения, без писем, просто объявилась однажды утром на пороге их квартиры, с двумя чемоданами и маленькой собачкой на руках.

— Я больше не могу в Париже, — сказала она, целуя Анну в щеку. — Надоело. Французы скучные, а русские — нет. И потом, я соскучилась.

Княжна изменилась. Исчезла та надломленность, та тень брата-преступника, которая преследовала ее год назад. Теперь она держалась ровно, спокойно, говорила негромко, но весомо. Парижская жизнь, свобода от светских условностей сделали свое дело — она стала самой собой.

Она сняла небольшую квартирку на Мойке, недалеко от Исаакия, и сразу принялась за дело, о котором давно мечтала: благотворительный приют для детей-сирот. Деньги — часть наследства, оставленного братом (то, что не конфисковали), — позволили ей нанять дом на Васильевском острове, пригласить докторов, учителей, кухарок. Приют открылся в начале весны и сразу привлек внимание — слишком громкое имя стояло за ним.

Загорский узнал об этом от Анны.

— Катя теперь знаменитость, — сказала она за ужином. — В газетах пишут. Благотворительный комитет ее хвалит. Даже графиня Шувалова пожертвовала тысячу рублей.

— Шувалова? — переспросил Загорский, нахмурившись. — Та самая?

— Та самая. У нее свои счеты с совестью, наверное. Или просто деньги девать некуда.

Княжна пригласила их на открытие приюта, но Загорский не пошел — служба. Анна пошла одна, вернулась поздно вечером, взволнованная.

— Там было много людей, — рассказывала она. — И чиновники, и купцы, и даже один генерал. Но что странно... Я заметила, что за Катей следят.

Загорский насторожился:

— Кто?

— Не знаю. Человек в сером пальто. Он стоял на противоположной стороне улицы, смотрел в окна. Когда я вышла, он отвернулся и быстро ушел.

— Может, репортер? Или полицейский?

— Нет, — покачала головой Анна. — Не похоже. У него было лицо... злое. Такое, знаешь, когда человек долго ждет и ненавидит то, на что смотрит.

Загорский пообещал разобраться. На следующий день он отправил Егорова проверить — понаблюдать за приютом, выяснить, кто интересуется княжной. Егоров вернулся ни с чем — человек в сером пальто исчез. Но Загорский знал: такие не исчезают навсегда. Они ждут.

Прошла еще неделя. Загорский по-прежнему тосковал по настоящей работе. Дела о векселях и кражах множились, он разбирал их с привычной быстротой, но душа просила другого — того, от чего замирает сердце, того, что заставляет забыть о сне и еде.

Однажды вечером, вернувшись домой, он застал дядю Карла в кабинете. Тот сидел за столом, перебирал старые бумаги — свои, немецкие, которые привез из Дрездена. На лице его была написана тревога.

— Что-то случилось, дядя? — спросил Загорский, закрывая дверь.

— Письмо, — ответил Шмидт, протягивая конверт. — Пришло сегодня. На имя твоего отца.

Загорский взял конверт. Адрес: «Петру Ильичу Загорскому, Санкт-Петербург, Фонтанка, казенная квартира». Обратного адреса нет. Почтовый штемпель — Петербург, вчерашнее число.

— Отец умер шесть лет назад. Кто мог прислать?

— Открой, узнаешь.

Загорский вскрыл конверт. Внутри — лист плотной бумаги, исписанный каллиграфическим почерком, незнакомым, но отточенным, как у писца.

«Многоуважаемый Петр Ильич!

Прошло много лет, но я помню нашу встречу в Берлине. Помните тот вечер, когда вы сказали мне: "Всё, что мы делаем, мы делаем для будущего"? Теперь это будущее наступило. Нам нужно встретиться.

Я знаю, что вы живы. Я знаю, где вы. Приходите завтра в полночь на Смоленское кладбище, к старому склепу. Спросите "друга из Берлина".

Я жду».

Загорский перечитал письмо дважды, потом поднял глаза на дядю.

— Что это значит? Кто-то считает, что отец жив?

— Или хочет, чтобы мы так думали, — ответил Шмидт. — Это ловушка. Кто-то знает о твоей семье больше, чем должен.

— Вы знаете этого человека? "Друг из Берлина"?

— Берлин — большой город. У твоего отца было много знакомых. Но одно я знаю точно: если кто-то назначает встречу на Смоленском кладбище в полночь, он не желает добра.

Загорский спрятал письмо в карман.

— Я пойду.

— Я с тобой, — сказал Шмидт. — И не спорь. Это моя война не меньше, чем твоя.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — память о прошлом, страх за будущее и решимость, которую не сломить.

— Завтра в полночь, — сказал Загорский. — Будем готовы.

Ночью он долго не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, слушал дыхание Анны. Она спала беспокойно, ворочалась, тихо стонала во сне — ребенок давил на внутренности. Загорский погладил ее по плечу, поцеловал в висок.

— Ты не спишь? — прошептала она.

— Нет. Думаю.

— О чем?

— О разном. О службе, о семье, о будущем.

Она повернулась к нему, положила голову на грудь.

— Алеша, я боюсь.

— Чего?

— Сама не знаю. Но с недавних пор мне кажется, что за нами следят. Что-то надвигается. Что-то темное.

— Это беременность, — попытался успокоить он. — Нервы.

— Нет, — твердо сказала она. — Не только. Я чувствую. Я женщина, я мать, я чувствую опасность за версту.

Он не знал, что ответить. Потому что сам чувствовал то же самое.

— Ничего с нами не случится, — сказал он наконец. — Я обещаю.

— Не обещай того, что не можешь сдержать, — прошептала она. — Просто будь рядом. Это всё, что мне нужно.

Они замолчали. За окном шумела ночная Фонтанка, где-то лаяли собаки, цокали подковы запоздалого извозчика. Петербург жил своей жизнью, полной тайн и опасностей.

Загорский лежал с открытыми глазами и думал о завтрашней нощи. О письме, о Берлине, об отце, которого не было в живых. И о том, что кто-то, очень хитрый и терпеливый, плетет сеть, в которую они вот-вот должны попасть.

Он не знал кто. Но знал, что встретит его лицом к лицу. И тогда решится всё.

Глава 2. Смерть на балу

Приглашение на бал к графу Шувалову лежало на столе Загорского уже три дня — тяжёлый картонный прямоугольник, тиснёный золотом, с вензелями и витиеватой подписью: «Его сиятельство граф С. П. Шувалов покорнейше просит пожаловать». Загорский перечитал его дважды, потом отложил и больше не вспоминал. Светские рауты были не его стихией. Он предпочитал тесные кабинеты, запах табака и погони в ночных переулках — там, где не было места церемониям и веерам.

Но граф Панин, вызвав его накануне, сказал коротко: «Поедете. И не просто так. На балу будет пол-Петербурга. Ваше присутствие — знак. Люди должны знать, кто теперь возглавляет Особую канцелярию». Загорский не спорил. Он научился не спорить с начальством, особенно когда оно право.

И вот теперь он стоял в прихожей своей квартиры на Фонтанке, перед зеркалом в тяжелой раме, и поправлял фрак. Чёрное сукно, белоснежная сорочка, запонки с агатом — подарок Анны на прошлое Рождество. Сзади маячил Егоров, тоже парадный, при шпаге, хотя оружие на балах не приветствовалось. Загорский настоял: «Мы на службе, даже когда в гостях».

— Галстук криво, ваше превосходительство, — заметил Егоров.

— А ты, смотрю, щёголь, — усмехнулся Загорский, поправляя узел. — Жена научила?

— Так точно. Она у меня из бывших портних, в этом толк знает.

— Счастливый ты человек, Егоров. С женой, с детьми. А я вот на бал, как на каторгу.

— Зато Анна Григорьевна рада будет отдохнуть без вас, — осторожно заметил Егоров. — Говорила вчера, что вы ей спать не даёте — всё ворочаетесь, всё думаете.

Загорский промолчал. Анна права — он не спал третью ночь. Всё думал о письме из Берлина, о таинственном «друге», который назначил встречу на Смоленском кладбище и не явился. Загорский прождал два часа, промёрз до костей, но вместо человека в сером пальто нашёл только заиндевевший венок на чьей-то могиле и следы, заметённые позёмкой. Дядя Карл, стоявший в отдалении, сказал потом: «Он передумал. Или проверил, пришли ли мы. Такие, как он, не любят рисковать».

Письмо положили в сейф. Но тревога осталась.

— Пора, — сказал Загорский, накидывая шинель. — Карета ждёт?

— У подъезда.

Они вышли. Ночь была морозная, ясная — такая, когда звёзды кажутся ледяными гвоздями, вбитыми в небо. Дышать было больно, но приятно. Фонари горели ровно, не мигая, и тени на снегу лежали чёрные, резкие.

Карета покатила по набережной, застучала копытами по мостовой. Загорский смотрел в окно на проплывающие мимо особняки, ограды, решётки Летнего сада. Петербург ночью был красив — холодной, опасной красотой. Как женщина с пистолетом в муфте.

— Ваше превосходительство, — спросил Егоров после долгого молчания. — А что, если на балу что-то случится? Я к тому, что там важные люди, а мы без оружия.

— Оружие будет, — ответил Загорский, похлопав по карману сюртука. — Маленькое, но верное.

Егоров понимающе кивнул и больше не задавал вопросов.

Особняк Шуваловых на набережной Фонтанки сиял огнями, как рождественская ёлка. У подъезда толпились кареты, кучера кутались в тулупы, лошади били копытами, высекая искры из брусчатки. Парадная лестница была устлана ковром, перила увиты живыми цветами — в феврале, среди лютого мороза, это выглядело почти неприлично, но граф Шувалов любил роскошь. Говорили, он выписывал орхидеи из самой Бразилии.

Загорский и Егоров сдали шинели в гардеробе, поднялись на второй этаж. Бальный зал поражал воображение: огромный, в три света, с хрустальными люстрами, зеркалами в золочёных рамах и лепниной, изображавшей амуров и пастушек. Гремел оркестр, кружились пары, мелькали мундиры, фраки, шелка.

Загорский сразу почувствовал себя чужим. Он не умел танцевать, не знал новейших сплетен, не разбирался в моде. Но он умел другое — смотреть. Он встал у колонны, взял с подноса бокал шампанского и начал наблюдать.

Граф Шувалов — хозяин дома — был тучен, красен лицом, говорил громко и хохотал ещё громче. Он метался по залу, пожимал руки, хлопал по плечам, и каждое его движение напоминало ужимки ярмарочного скомороха. Рядом с ним жена, молодая графиня с печальными глазами, казалась статуей — красивой, но безжизненной. Загорский вспомнил историю, которую рассказывала Анна: ходили слухи, что графиня несчастлива в браке, что у неё есть тайный поклонник. Сплетни, конечно. Но сплетни иногда оказываются правдой.

— Ваше превосходительство, — шепнул Егоров, возникнув за плечом. — Я тут прошёлся по комнатам. Всё тихо. Но один лакей сказал, что барон фон Розен, из Министерства иностранных дел, сегодня в ударе — всех поздравляет, много пьёт. Вон он, у буфета.

Загорский посмотрел в указанном направлении. Барон фон Розен оказался высоким, худощавым стариком с бакенбардами и орлиным носом. Он стоял у стола с закусками, держал в руке рюмку и говорил что-то соседу — молодому дипломату в синем мундире. Лицо барона было оживлённым, даже весёлым, но глаза... глаза смотрели с тоской. Загорский знал этот взгляд — у человека, который давно устал жить, но продолжает из привычки.

— За ним наблюдают, — заметил он.

— Кто? — не понял Егоров.

— Вон тот, в сером. У колонны. Видите?

Егоров присмотрелся. У мраморной колонны стоял человек в невзрачном сюртуке, с бокалом в руке, но не пил. Смотрел на барона. Неотрывно, как удав на кролика.

— Может, охрана? — предположил Егоров. — Барон всё-таки важная птица.

— У охраны другие повадки. Этот — ждёт. Чего-то или кого-то.

Загорский хотел подойти ближе, но в этот момент оркестр заиграл польку, толпа закружилась, и человек в сером исчез. Растворился, как дым.

«Петербург», — подумал Загорский. — «Город теней».

В полночь был ужин. Столы ломились от яств — осетрина, рябчики, трюфели, шампанское лилось рекой. Загорский сел в конце стола, рядом с незнакомым генералом, который тут же начал жаловаться на дороговизну дров. Егоров пристроился где-то в другой стороне, но Загорский то и дело ловил его взгляд — верный пёс, всегда начеку.

Всё шло своим чередом. Тосты, смех, звон посуды. Граф Шувалов произнёс речь о благоденствии России, министр иностранных дел ответил о европейском равновесии. Скучно, подумал Загорский. До зевоты.

А потом грянул выстрел.

Он был негромким — из-за музыки, смеха, шума его почти не услышали. Но Загорский услышал. Он вскочил, опрокинув бокал. Егоров уже был на ногах.

— В малую гостиную! — крикнул кто-то.

Они побежали туда, расталкивая гостей. Малая гостиная оказалась небольшой комнатой с зелёными стенами, камином и портретами предков. На полу, у раскрытого окна, лежал барон фон Розен. Кровь растекалась по паркету, впитывалась в ковёр, пахло порохом и ещё чем-то сладким — дорогим одеколоном.

— Не трогать! — приказал Загорский, подбегая. — Егоров, закрой дверь! Никого не впускать!

Он опустился на колени рядом с телом. Барон был мёртв — пуля вошла в левую сторону груди, навылет. Оружия рядом не было. Убийца исчез, выпрыгнув в окно? Смешавшись с толпой? Загорский выглянул наружу — внизу, под окном, был сад, заметённый снегом. Следы вели к ограде.

— Всё, — сказал он, поднимаясь. — Зовите полицию. И графа Шувалова. Пусть никого не выпускают.

Допросы заняли несколько часов. Загорский лично опросил всех, кто был рядом с бароном перед смертью — лакеев, гостей, дипломатов. Но никто ничего не видел. Барон вышел из-за стола, сказал, что хочет проветриться, и пошёл в малую гостиную. Через пять минут грянул выстрел. И всё.

— Как же так? — недоумевал граф Шувалов, бледный, трясущийся. — У меня в доме! Среди гостей! Это неслыханно!

— Вы знали барона? — спросил Загорский.

— Конечно! Старый знакомый, сослуживец. Он был... был в ударе сегодня. Весёлый, говорлив. А теперь... — Шувалов всхлипнул, но скорее от испуга, чем от горя.

— У него были враги?

— Господь с вами! Дипломат... у дипломатов всегда есть враги. Но чтобы так...

Загорский не стал больше расспрашивать. Он прошёл в кабинет графа, где уже работал Егоров. Тот разбирал вещи барона — портмоне, часы, носовой платок, визитную. И больше ничего.

— У него при себе должно было быть письмо, — сказал Загорский. — Зашифрованное. Я слышал, как он хвастался соседу — мол, важная депеша из Берлина.

— Нет, ваше превосходительство. — Егоров развёл руками. — Обыскал всё. Нет письма. Или убийца забрал, или сам барон куда-то спрятал.

— Или отдал.

Загорский задумался. Если письмо похищено, то убийство — не просто сведение счётов. Это заговор. А если заговор — то за ним стоит кто-то, кто имеет доступ в дом графа Шувалова, кто знал, что барон будет на балу, кто знал о письме.

— Кто видел барона в последние минуты? — спросил он.

— Лакей, который подавал ему вино. Он говорит, что барон был один.

— А человек в сером?

— Исчез. Никто его не помнит, не знает. Как сквозь землю провалился.

Загорский подошёл к окну. В саду уже работали полицейские, освещая следы фонарями. Следы вели к ограде, а дальше — к набережной, где, наверное, ждала карета. Убийца не дурак. Всё продумал.

— Егоров, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра с утра начнём проверять всех гостей. Особенно тех, кто мог быть связан с бароном по службе. И найди мне того человека в сером. Он где-то здесь. Я видел его перед ужином, значит, он есть в списке приглашённых.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. А как быть с семьёй барона? Вдове сообщили?

— Сообщат завтра. Сегодня — поздно. И страшно.

Загорский вышел из кабинета, прошёл через пустой зал — гостей уже отпустили, музыканты ушли, люстры погасили. Особняк казался вымершим. Только прислуга сновала с подсвечниками, на ходу крестясь.

В гардеробе его ждал Егоров с шинелью.

— Ваше превосходительство, — сказал он тихо. — А что, если это не просто убийство? Если это предупреждение? Кому-то?

— Кому?

— Не знаю. Но барон Розен занимался германскими делами. А тут — письмо из Берлина, шифр... Может, это связано с тем письмом, что вы получили? От «друга из Берлина»?

Загорский замер. Егоров — умница. Он связал две нити, которые Загорский пока не решался связать. Письмо отцу. Письмо барону. Берлин.

— Поехали, — сказал он. — Утро вечера мудренее.

Дома его ждали тишина и холод. Анна, беременная, утомлённая, спала в спальне, подоткнув одеяло до подбородка. Загорский постоял на пороге, посмотрел на неё, на пустую кроватку Петра (мальчик спал в комнате няньки), на икону в углу.

Он не стал её будить. Прошёл в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. Достал из сейфа то самое письмо — «друга из Берлина». Перечитал.

«Помните тот вечер, когда вы сказали мне: "Всё, что мы делаем, мы делаем для будущего"? Теперь это будущее наступило».

Что же это за будущее, за которое убивают дипломатов на балах? И почему оно пахнет порохом и кровью?

Загорский положил письмо обратно, достал чистый лист бумаги и начал писать.