Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя
- -
- 100%
- +
Он спрятал записку в книгу, на самую видную полку — томик Пушкина, который Анна часто перечитывала перед сном. Она найдет. Если понадобится.
Ночь прошла беспокойно. Загорский метался по кабинету, пил остывший кофе, курил папиросу за папиросой. За окном шумел дождь — ровно, монотонно, как заведенный механизм. Шмидт сидел в углу, перебирал старые бумаги — записи отца, которые удалось найти в архивах.
В третьем часу ночи Шмидт подал голос:
— Алеша, иди сюда.
Загорский подошел. Шмидт держал в руках тетрадь — старую, потрепанную, с кожаной обложкой, потертой на углах.
— Дневник, — сказал он. — Двадцатилетней давности. Твой отец писал его в Севастополе, перед самой смертью. Я нашел его в сундуке на чердаке. Там же, где старые письма.
Загорский взял тетрадь — она пахла пылью, временем и еще чем-то неуловимым — может быть, порохом? А может, просто сыростью.
Открыл на первой странице. Почерк отца — мелкий, аккуратный, с завитушками — был знаком с детства.
«1855, октябрь. Севастополь. Если это найдут после моей смерти, значит, я не вернулся. Архив "Сфинкса" спрятан в месте, которое знает только моя семья. Дом на Фонтанке, кабинет, третий кирпич от печи. Там — ключ. А ключ ведет к тайнику. Там — всё. Берегите. Петр Загорский».
— Дом на Фонтанке? — переспросил Загорский, поднимая глаза. — Но здесь казенная квартира. Мы живем здесь всего полгода. Как архив может быть здесь?
— Раньше здесь жил твой отец. — Шмидт поднял на него глаза. — Эта квартира принадлежала ему. Он получил ее от казны в сорок восьмом году. После его смерти её конфисковали, потом отдали другому чиновнику, потом снова вернули в казну. И теперь ты здесь. Случайность?
— Судьба, — тихо сказал Загорский. — Или проклятие.
Они переглянулись. Тайна была рядом — в стенах, которые окружали их каждую ночь, в кирпичах, которые помнили отца, в печи, у которой он грелся зимними вечерами.
— Идем, — сказал Загорский. — Сейчас. Я не могу ждать до утра.
Кабинет был таким, как всегда — книги, карты, стол, камин. Печь, сложенная из старых кирпичей, стояла в углу, выкрашенная белой краской. Загорский отсчитал третий ряд, надавил на кирпич. Тот даже не шелохнулся.
— Сильнее, — сказал Шмидт.
Загорский надавил еще раз, потом еще. Кирпич не поддавался.
— Может, не тот ряд?
— Третий от печи. Я считал.
Они попробовали четвертый, пятый, второй. Ничего. Загорский уже отчаялся, когда Шмидт вдруг сказал:
— А что, если "от печи" — значит "от левого края"? В старых домах печи иногда считали от угла, а не от центра.
Загорский отсчитал третий кирпич от левого угла печи, надавил.
Кирпич подался. Медленно, со скрежетом, он вошел внутрь стены, открывая пустоту. Небольшую нишу, в которой лежал сверток, обернутый промасленной тканью.
— Есть! — выдохнул Загорский.
Он вытащил сверток, положил на стол. Руки дрожали. Шмидт подошел ближе, замер в ожидании.
Загорский развернул ткань. Внутри — еще один ключ, старый, бронзовый, с затейливой бородкой, похожий на те, что открывают старинные шкатулки. И записка — маленький клочок бумаги, пожелтевший от времени, с надписью, сделанной отцовской рукой:
«Имение под Петербургом. Подвал. Третий камень от входа. П.З.»
— Теперь ясно, — сказал Шмидт. — Архив в старом имении. Там, где мы были с тобой ребенком. Где твой отец прятался от мира.
— Завтра едем, — кивнул Загорский. — Чуть свет. Но сначала — спать. Несколько часов.
Они разошлись. На востоке уже серело, дождь стихал, и город затихал перед рассветом. Загорский зашел в спальню, лег рядом с Анной, не раздеваясь. Она даже не проснулась — только вздохнула во сне и прижалась к нему, ища тепла.
Завтра, — подумал он, глядя в потолок. — Завтра всё решится. Или не решится. Или станет еще хуже.
Он закрыл глаза и провалился в темноту — без снов, без страхов, без мыслей. Пустую, как пропасть, из которой нет возврата.
Глава 6. Тайна отца
Имение под Петербургом находилось в тридцати верстах от города, по Петергофской дороге, — старый, запущенный парк, пруд, заросший ряской, и двухэтажный дом с колоннами, который помнил еще екатерининские времена. Загорский бывал здесь ребенком, но память стерла детали, оставив лишь смутные образы: скрипучая лестница, запах старого дерева, библиотека, где отец проводил вечера, и сад, в котором он играл с сестрой — той самой, что умерла от скарлатины еще до Крымской войны, о которой в доме запрещено было говорить вслух.
Карета подъехала к воротам на рассвете. Дождь, наконец, кончился, небо очистилось, но ветер с залива дул пронзительный, холодный — такой, что пробирал до костей, заставлял кутаться в шинель и жалеть, что не взял с собой второго шарфа. Загорский, Шмидт и Егоров вышли, огляделись. Парк казался мертвым — голые деревья, черные стволы, кусты, спутанные плющом, дорожки, засыпанные прошлогодней листвой, мокрой, склизкой. Дом стоял на пригорке, мрачный, с заколоченными окнами, похожий на склеп — или на засаду.
— Здесь, — сказал Шмидт, глядя на фасад. — Здесь началась наша история. И здесь она должна закончиться.
— Кто сейчас владелец? — спросил Егоров, озираясь по сторонам. Рука его лежала на кобуре — привычка, оставшаяся с тех пор, как он начал работать с Загорским.
— Дальний родственник, — ответил Шмидт. — Троюродный брат отца. Он живет в Петербурге, в имении не бывает. Я договорился, он дал ключи. Сказал, что всё равно продает дом — никто не покупает, слишком дорого содержать.
— Счастливый человек, — заметил Загорский. — Продать прошлое. Я бы купил.
— Не продавай, — посоветовал Шмидт. — Прошлое нужно знать. Даже если оно болит.
Они подошли к крыльцу. Ступени скрипели, перила шатались — дерево сгнило, кое-где провалилось, в дырах чернела пустота. Загорский вставил ключ в замок — тот повернулся с трудом, с хрустом, будто нехотя, будто дом не хотел впускать чужих.
Дверь отворилась, и их обдало запахом — пыли, сырости, запустения, и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Внутри было темно. Егоров зажег фонарь, и желтый свет выхватил из темноты высокий потолок, лепнину, облупившуюся краску, портреты предков на стенах — строгие, чужие, с глазами, которые, казалось, следили за каждым шагом. На одном из портретов Загорский узнал деда — тот же подбородок, те же скулы, что и у отца. И у него самого.
— Библиотека на втором этаже, — сказал Шмидт. — Я помню. Там, в правом крыле. Когда мы были детьми, отец запрещал нам туда заходить. Говорил, что там хранятся важные бумаги.
— Важные бумаги, — повторил Загорский. — Тогда он не врал.
Они поднялись по лестнице, которая жалобно скрипела под ногами, будто живая, будто пыталась предупредить о чем-то. Егоров шел первым, освещая путь, револьвер наготове. Загорский — следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как каждый шорох заставляет вздрагивать. Шмидт замыкал шествие, тихий, сосредоточенный, как перед боем — или перед смертью.
Библиотека оказалась большой, с высокими окнами, выходившими на парк. Книжные шкафы — красного дерева, до потолка — стояли вдоль стен, тесные ряды, будто солдаты на параде. Посередине — тяжелый дубовый стол, на нем — подсвечник с огарком свечи, застывшие капли воска, похожие на слезы. Стены были увешаны картами — старыми, пожелтевшими, с непонятными пометками, сделанными красным карандашом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.