Ищи себя пока не встретишь

Думаю, у каждого из нас есть малая родина – место, где ты родился, провёл детство и юность. Для меня это станция Ярмы.

Я вырос в большой семье. После долгих скитаний по Кустанайской области наши родители решили переехать на постоянное место жительства в железнодорожный посёлок Ярмы, где жили родственники нашей матери: её родители и сестра.

В те времена посёлок был всего лишь разъездом: кроме пригородных поездов здесь никогда не останавливались пассажирские составы. Мы были ещё совсем детьми и никогда не видели поездов – всё это казалось нам в диковинку.

Наш дом стоял рядом с железнодорожным полотном, и всё происходившее на станции было у меня перед глазами. Грохот товарняка, мягкий шорох пассажирского поезда я научился узнавать на слух. Сначала составы тянули паровозы, изрыгая дым и сажу. Потом появились тепловозы, а позднее, с электрификацией железной дороги, – электровозы и электрички.

Проложили ещё два запасных пути, построили новое здание вокзала, и статус Ярмов изменился: разъезд стал станцией Ярмы. Это было самое интересное время: стали останавливаться пассажирские поезда, бегала электричка, а на перроне всегда было людно – кто-то уезжал, кого-то встречали. К нашим домам провели электричество, и керосиновая лампа ушла в прошлое.

Вокруг села тянулись берёзовые рощи, колки, а дальше – леса и озёра. Места удивительные. Жили мы тогда небогато, но не голодали. А для нас, молодых и юных, всё казалось прекрасным. Никто и подумать не мог, даже в страшном сне, что всё изменится в одночасье.

Нашей большой Родиной был Советский Союз братских республик. И хотя мы родились и выросли в Казахстане, мы были русскими и считали себя россиянами.

Но пришли тревожные времена. Политики твердили о свободе и демократии и, не считаясь с мнением народа, добились своего – Союз распался на отдельные самостоятельные государства. Появились границы, таможни и прочие атрибуты независимости. Те, кто жил в России, стали россиянами, а мы – гражданами Казахстана.

Теперь у меня три родины: Россия – где живут два моих брата, сын и многие родственники; Казахстан – где мы родились и где похоронены родители и близкие; и Малая Родина – Ярмы.

Боже мой, как изменилась моя малая родина – глазам не верю. В какое захолустье она превращается! С каждым приездом я всё больше и больше разочаровываюсь. Наш родительский дом осиротел: нет уже родителей, они покинули этот непредсказуемый мир.

Станция Ярмы больше не станция – её разжаловали в обычную остановку. За что, спрашивается? Здание вокзала закрыто, окна наглухо забиты железом. Во всём сквозит запустение: заросшие бурьяном полуразвалившиеся, покинутые хозяевами избы; исчез элеватор, где работали мои родители; закрылась и хлебопекарня, директором которой был наш отец. От этого грустно и печально.

Ах, как легко всё разрушить… А что потом?

Но как бы там ни было, эта малая родина подарила мне самую яркую, незабываемую часть жизни. И как бы мы ни жаждали прикоснуться к тем утраченным моментам, напоминающим беззаботное и безмятежное детство, – это уже невозможно.

Однажды я достал мольберт, кисти, краски и по памяти написал картину нашего родительского дома таким, каким он был в те далёкие времена.

Вот и прикоснулся!

2012г

Хандра

С утра я немного захандрил – без всякой причины. В голове не рождались идеи, не возникала никакая стоящая мысль. Хожу по комнате безучастный ко всему. Подошёл к окну. Боже! Там тоже хандра. Мелко моросил осенний дождь. Солнца нет, небо хмурое, здания мокрые и такие же мрачные. С голых ветвей деревьев стекали слёзы моросящего дождя. Мок асфальт, мокла опавшая листва, мокли спешившие горожане. Я открыл створку окна – с улицы пахнуло резким запахом половых тряпок. Я закрыл окно. Природа готовилась к долгой зимней спячке.

В квартире тишина: внуки ушли в «универ» (так они называют университет), дочь – на работу. Нам спешить некуда – мы пенсионеры. Жена закрылась на кухне и разговаривает по телефону, но её не слышно: значит, только слушает. Это бывает лишь в одном случае – когда она беседует с соседкой Галкой. Перебить её невозможно, а слушать – пожалуйста, хоть до вечера. Все при деле, только я хандрю: мыслей нет, руки ни к чему не лежат. Мольберт стоит с недописанной картиной, гитара уныло висит – давненько я её не брал в руки, книги не читаются.

Вдруг тишину нарушил звонок. Я поспешил открыть дверь. В прихожую ввалились внуки.

– Что, не ждали! – воскликнул Максим.

– А мы припёрлись! – добавил Никита.

– Ладно уж, входите, раз припёрлись! Что так рано?

– Преподаватель заболел, – сказал Никита.

Жена закончила разговор с Галкой, и тишина исчезла. С ней пропала и моя хандра. Я вернулся к мольберту и открыл недописанную картину. На ней тоже осень, но другая: красочная, солнечная, цветастая – начало осени. Люблю я такую светлую осень. Подошёл к окну и снова взглянул на улицу. Теперь смотрел на всё другими глазами, и вдруг мне захотелось изобразить именно такую осень.

Хандра без всякой причины – это глупость. Жизнь продолжается. Прочь хандру! Кисть в руки – и за работу.

2012г.

Редиска с кефиром

Однажды, будучи в командировке в городе Феодосия, я зашел в ресторан в предвкушении плотно пообедать. В командировках я зачастую чувствую себя голодным. Этот ресторан днем работает, как столовая, а вечером это уже ресторан. Ожидая заказ, я разглядывал зал, в котором в основном обедали офицеры. Наверняка это командировочные. Местные, как я знаю, ходят на обед домой. Было лето, на улице светило южное солнце и ветерок доносившийся с моря не приносил прохлады. Впереди за столиком сидел пожилой офицер в звании капитана первого ранга. Это я определил по количеству звёздочек на его погонах. На столе перед ним стояло блюдо с редиской, блюдо с кусочком масла, хлеб и стакан с кефиром. По-видимому, первое и второе он уже съел, этого я не видел, а может это было, его обедом. Но меня заинтересовало ни это, съел он или не съел, меня заинтересовал сам процесс поедания редиски и питьё кефира. А происходило вот, что: он брал нож, подрезал редиску, подсаливал её из солонки, намазывал маслом и с кусочком хлеба отправлял к себе в рот. Все эти операции он проделывал не спеша и с каким, то аппетитным удовольствием. Мне показалось, что это так вкусно, что слюнки потекли. Когда редиска вся исчезла, он берет стакан с кефиром, посолил и поперчил и не спеша, испытывая при этом удовольствие, а это было видно по выражению его лица, выпил.

Салфеткой промокнул губы, расплатился и вышел. Это для меня было что то новое. Я тут же взял это на вооружение. Но обед я уже заказал и оставил и оставил эти действия на потом.

Вскоре я вернулся домой из командировки, окунулся в повседневную жизнь и о редиске и кефире совсем забыл. Однажды, в один из выходных дней мы с женой сели обедать, жена вдруг сказала:

– А не сделать ли нам окрошку.

– Но у нас нет кваса.

– А мы сделаем на кефире, – произнесла она.

Я изобразил на своем лице удивление.

– Да, да, – мне подсказала соседка. Очень даже вкусно.

Когда она это произнесла, особенно слово «вкусно», я тут же вспомнил Феодосию, ресторан и капитана первого ранга, и редиску, и кефир.

– Давай-ка сюда редиску и кефир, – воскликнул я, потирая руки, – масло тоже.

Жена достала из холодильника всё, что я просил, и поставила на стол. Я разрезал редиску, посолил, добавил кусочек масла, отломил хлеба и отправил редиску в рот. С хрустом пережёвывал её, стараясь изобразить на лице истинное удовольствие. Жена с интересом наблюдала.

Потом я налил в стакан кефир, посолил, поперчил и начал пить маленькими глотками, демонстрируя наслаждение. Вдруг я заметил, как у жены округлились глаза от удивления.

– Чёрт-те что! Какое-то извращение! – воскликнула она и стала убирать посуду.

– Да это же вкусно, ты попробуй! – убеждал я её.

– Разве?..Наверное, мне так и не удалось изобразить истинное удовольствие, а жаль – я ведь не артист.

Обознался

Лето, солнце, тепло и главное – выходной день. Иду по центральной улице города, никуда не спешу, просто шагаю, ни о чём не думая. Бывает же так: в голове пустота, и, наверное, мозг в это время отдыхает. Иногда разглядываю прохожих, иногда взгляд упирается в здание, а иногда просто смотрю вперёд.

И вдруг мой взгляд остановился на спине парня, шедшего впереди. Чем-то он напоминал мне знакомого.

– Ба! Да это же Колька, – подумал я.

Колька был моим соседом по комнате в заводском общежитии. Хотел его окликнуть, но передумал: он ещё далеко, кричать пришлось бы громко, а кругом прохожие – неудобно. Я прибавил шагу, решив догнать. Наконец настиг, хлопнул по плечу:

– Привет, Николай! – воскликнул я.

Парень резко обернулся. Я осёкся:

– Извини! Подумал, что это мой друг, слишком уж походка похожа. – Я замялся, извиняясь.

Он поморщился, погладил плечо:

– Ладно уж, бывает, – и пошёл дальше.

«Надо же так оплошать… ведь мог и врезать, – сказал я себе. – Повезло, Владимир. Впредь будь осторожнее, если не хочешь заработать синяк под глазом».

2012г

Афганец

Я приехал на вокзал во второй половине дня. Сошёл с троллейбуса и направился к зданию, пересекая площадь. Стояло лето, люди спешили кто куда: одни на вокзал, другие с вокзала; сновали машины, подходили автобусы; раздавались гудки электровозов. Кого-то провожали, кого-то встречали – словом, типичный вокзал.

И вдруг я заметил: ко мне с широкой улыбкой и военной выправкой идёт стройный высокий мужчина средних лет. Ничего знакомого во внешности, но он шагал прямо ко мне и протянул руку. Я невольно пожал её, и он тут же сжал мою ладонь, как в клещах.

– Привет, дружище! – воскликнул он, хлопнув меня по плечу. – Я афганец, состою в совете ветеранов и собираю пожертвования для инвалидов-афганцев. Одолжи, сколько можешь.

Я попробовал высвободить руку, но не тут-то было.

– Думаешь, я левой рукой смогу шарить по карманам? Правая у меня пока рабочая, – сказал я с усмешкой.

– О, извини! – он освободил мою руку.

Я засунул онемевшую ладонь в карман и высыпал в его руку оставшуюся мелочь.

– Благодарю, дружище! Ты совершил благородное дело! – воскликнул он, воздев руку к безоблачному небу, и быстрым шагом удалился.

– Ну что ж, на благое дело не жалко, если это так, – пробормотал я, продолжая путь к вокзалу.

Узнав расписание поездов, я вышел и направился обратно к остановке троллейбусов. И тут – моё удивление: прямо ко мне бодро, хотя уже чуть покачиваясь, направлялся тот же «афганец». Он улыбался и заранее протягивал руку. «Нет уж, теперь это не пройдёт», – подумал я и спрятал ладонь за спину.

– Мы уже давеча здоровались, приятель, – сказал я. От него ощутимо пахнуло перегаром.

– Да… ой, извини! – пробормотал он и зашагал дальше, выискивая, по-видимому, новую жертву.

2012 Год.

День не задался ещё с утра. Проснулся я с тревожным чувством, что проспал. Так и оказалось: часы показывали около семи, а рабочий день начинался в восемь. Опоздать я не опоздаю, но привычный утренний ритм уже был сбит. Надо было спешить.

Соскочив с постели, я наскоро умылся, оделся, побрился, на ходу выпил стакан чая с бутербродом, сложил в пакет обед – пол-литровую банку супа, кусок свежего хлеба и куриную ножку – и выскочил из подъезда.

На улице уже сверкало летнее солнце, заливая землю благодатным светом. Город проснулся: мчались машины, гремели автобусы и троллейбусы, люди спешили на работу. На остановке стояла толпа. Я скользнул взглядом по ней и прошёл мимо – транспорт мне был не нужен.

Вот моё преимущество: стоит лишь перейти улицу, свернуть направо по тротуару, пройти мимо здания ДЮСШ, затем налево – и по прямой через Копай к заводу. Это самый короткий путь. «Копай-город» – небольшой райончик, окружённый многоэтажками, но почти не тронутый цивилизацией.

Дорога там обычная поселковая, не асфальтированная. Осенью, особенно в дождливые дни, пройти здесь проблематично. Конечно, можно обойти этот участок по асфальту через стадион, но тогда путь удлиняется. Поэтому, когда время поджимает, приходится идти этой дорогой, чавкая по грязи.

Сейчас же было лето, сухо и сам бог велел идти по ней, не задумываясь.

Вот и заводская проходная. Захожу в фойе, нажимаю кнопку с номером моего пропуска, здороваюсь с вахтером и беру пропуск. Прохожу через вертушку и, выйдя на территорию завода, иду уже спокойно не торопясь. До обеда самое плодотворное конструкторское время. Оно проходит не заметно, можно сказать моментально. Обед у нас начинается, почему то, в двенадцать тридцать, а в двенадцать я уже начинаю подготовку своего обеда. Ставлю разогревать свой супчик.

Вот и сейчас я достаю из пакета баночку с супом и вдруг вижу, что там супом и не пахло, а налито что-то белое. Когда я открыл крышку, то из баночки пахнуло прокисшим молоком.

– Вот те раз! – воскликнул я про себя. По видимому я второпях прихватил не ту банку.

– Называется, пообедал – подумал я. Но у меня есть ещё сверток с хлебом и ножкой курицы. Так что не всё ещё потеряно. Но когда я развернул сверток с ожидаемыми вкусностями, там красовался огрызок морковки и пол головки лука. С досады я хмыкнул. Значит и сверток я взял не тот. Конечно можно было пообедать и в столовой, но я уже давно в столовую не хожу, по причине сильной изжоги от столовской пищи, от которой частенько спасался раствором соды.

– Владимир Михайлович, – вдруг услышал я голос Надежды К. – вам пора уже обед готовить! Ох уж эти женщины, всё приметят.

– Да я сегодня объявил голодовку, у меня разгрузочный день, разве только попью чай, – промолвил я.

– А что так? – спросила другая Надежда Г. (у меня в группе было две Надежды).

– Да это же, Надежда Николаевна, полезно для организма, – ответил я.

Надежда вздохнула и промолчала. Она была полноватой женщиной, которой, как я думал, иногда стоило бы и поголодать.

Наконец настало время обеда. Все ушли домой, ведь жили недалеко от завода. Я остался один. Соорудил себе чай – благо в столе нашлись плитки печенья. Сел за компьютер и увлёкся.

После обеда время обычно тянется медленно, а в тот день – особенно. Ни одной стоящей идеи для разработки конструкции в голову не приходило. Хотелось всё бросить и заняться чем-то другим. Так я и сделал.

Вскоре зашевелились сотрудники, складывая инструменты – явный признак окончания рабочего дня. Немного выждав, я тоже стал собираться. Коллеги, попрощавшись, разошлись, и, спустя время, я вышел, заперев дверь.

На улице по-прежнему светило солнце, но уже вечернее. Люди торопились к проходной. Подойдя к ней, я сунул руку в карман за пропуском – пусто. Проверил боковые карманы – тоже ничего.

– Чёрт-те что, – подумал я. – Этого ещё не хватало. Неужели оставил пропуск в столе? Что-то не припоминается.

Круто развернувшись, почти бегом поспешил обратно. «Если дежурный ещё не закрыл отдел – успею», – мелькнуло в голове. Запыхавшись, я влетел на третий этаж: дверь оказалась открыта. Но, перерыв всё на столе и в столе, пропуска я не нашёл.

– Что делать? – спросил я себя.

«Пойду сдаваться», – решил я. Это, конечно, грозило неприятностями: объяснительная, лишение премии, потом временный пропуск, а уж затем настоящий.

Подходя к проходной, я на всякий случай снова ощупал все карманы – и вдруг рука потянулась к заднему карману брюк. Пальцы нащупали там мой злополучный пропуск.

Плюнув в сердцах, но уже с облегчением, я сунул его в щель турникета и вышел за территорию завода.

«Что за наваждение, – подумал я, – весь день как-то не задался».

2012г.

Дачный дуб

На нашем дачном участке растёт дуб. Для нашего северного региона это редкость, поэтому дачники, проходя мимо, всегда поворачивают головы.

– Вот это дуб! – восхищённо скажет кто-нибудь.

Дуб как дуб, но в последние годы он заметно вытянулся вверх и раскинул свои широкие ветви, создавая густую тень. Под ней приятно отдохнуть в жаркий день. Но главное – этот дуб хранит историю своего происхождения.

В те далёкие времена мне посчастливилось работать в престижном отделе СКБ при заводе конструктором-разработчиком. Заместителем начальника отдела был Георгий Прокопьевич, которого мы между собой звали просто ГП.

Относились к нему доброжелательно. Все конструкторские разработки проходили через него. В работе он был строг и взыскателен, но у меня с ним отношения были ровные. У него была дача.

Однажды он спросил:

– Владимир, у тебя дуб растёт на даче?

– Нет, не растёт.

– А хочешь, подарю?

– Это было бы неплохо, – ответил я с удивлением.

Поговорили – и я забыл. Но он – нет. В конце рабочего дня Георгий Прокопьевич подошёл ко мне и сказал:

– Поедешь со мной.

– Куда? – удивился я.

– На дачу. За дубком. Я же тебе обещал.

Мы поехали. Дача мне понравилась: дорожки аккуратно выложены цементными плитками, грядки ровненькие, словно по линейке, а в конце участка – симпатичный домик.

– Георгий Прокопьевич, где вы такие плитки взяли? – спросил я, указывая на дорожки.

– Сам делал, – с гордостью ответил он.

Моё внимание привлёк дуб, возвышавшийся в конце участка. Высокий, развесистый, настоящий красавец.

– Вот это дуб! – восхитился я.

Георгий Прокопьевич тем временем вручил мне лопату и показал на маленький росток у самой земли.

– Вот твой дубочек.

– Так он же крошечный! Когда вырастет? – изумился я.

– А ты куда торопишься? Успеет вырасти ещё при твоей жизни, Владимир.

Так дубок переселился на наш участок. Года через два он подрос, но мы решили сменить землю из-за постоянных весенних разливов. Новый участок нас устроил: он находился на берегу старицы нашей речки. Старожилы уверяли, что разливы сюда доходят редко.