- -
- 100%
- +
— «Кровавая Роса», — повторила она, и это звучало как приговор. — Из шахты «Дедал». В Долине Маринер.
Она не сказала больше. Ей не нужно было. Взгляд, который она устремила на Артёма, был не вопросом, а вскрытием. Он видел в её глазах не просто подозрение. Он видел узнавание — той же тени, того же почерка, что стоял за гибелью «Птолемея», за смертью её мужа. В её молчании звучал вопрос: «Ты один из них?»
В эту наэлектризованную паузу, не вставая с места, встрял Дмитрий. Он сидел, сгорбившись, и чистил ногти обшивкой кресла — монотонное, нервное движение.
— Кричальня, — выдохнул он, наконец подняв глаза. В них не было страха, только усталая решимость. — Я голосую за это. За то, чтобы наш конец был не тихим сном в анабиозе, а рёвом. Пусть этот Вихрь знает: мы не просто сдохли. Мы успели напакостить. Фобос.
Марина медленно кивнула. Её кивок был похож на движение гильотины. Голосование было формальностью. Три против одного. Воздух не облегчился, а сгустился, наполнившись горечью предательства, которое ещё не случилось, но уже витало между ними, как запах озона перед грозой.
Разгрузка походила на расчленение живого существа. «Кеплер» стонал и скрипел, теряя части самого себя. Артём работал молча, с лицом маски, но внутри его разум лихорадочно прокручивал инструкции, данные ему в кабинете с гербом «Кроны». «Образец «Роса» — приоритет номер один. Выше миссии. Выше экипажа. Его необходимо доставить любой ценой».
Его «любая цена» оказалась хитростью. Пока другие выносили в шлюз ящики с продовольствием и личными вещами, он, используя знание слепых зон в вентиляции, протащил один компактный титановый контейнер в спасательную капсулу «Одиссей». Внутри, на амортизирующей пене, лежал марсианский минерал — Кровавая Роса. При свете аварийной лампы он не сиял. Кристаллы пульсировали глухим багровым свечением, будто в них бились крошечные больные сердца. Прикосновение к контейнеру отзывалось в костях странной вибрацией — не звуком, а ощущением, будто пространство вокруг болело.
Артём не был учёным-фанатиком. Он был солдатом корпоративной войны. И Кровавая Роса была для него не ключом к энергии, а оружием — прототипом, чью природу «Крона» лишь смутно понимала, но отчаянно хотела заполучить. Артём верил, что везёт не минерал, а будущий щит или меч своей корпорации. Он не знал, что везёт заразу. Что эти кристаллы — не артефакт, а симптом, материальный шрам от встречи реальности с Вихрем. Их излучение было болезнью для законов физики, и он только что имплантировал эту болезнь в сердце их последнего корабля.
Старт был не полётом, а конвульсией. В момент зажигания «Кеплер» не рванул вперёд, а захромал. Системы навигации, словно ослепшие, замерли, затем выдали абсурдные данные. Гироскопы кричали о крене, которого не было. А двигатели, чья тяга должна была быть яростным чистым потоком, искривились. Они не толкали корабль — они сплёвывали его в сторону, будто сама реальность отторгала груз Росы.
На мостике воцарился ад из мигающих алых ламп и пронзительных визгов сирен.
— Сносит! — рёв Дмитрия потонул в грохоте. Он вцепился в штурвал, пытаясь силой воли выправить пьяный танец корабля. — Двигатели врут! Показания... они бредовые! Это не поломка, это... кошмар!
Александр, пристёгнутый в кресле, не отрывал взгляда от главного экрана. Там, где должна была быть прямая линия к спасению, зияла рана графика — уродливая петля, затягивающая их обратно к Марсу. Не к Фобосу. К низкой мусорной орбите, куда свозят отслужившие спутники, чтобы они вечно кружили над мёртвой планетой.
Гул двигателей стих. Не плавно — с надрывным предсмертным хрипом. Наступила настоящая тишина. Тишина ледяного вакуума, в которой было слышно, как стучит кровь в висках. «Кеплер», беспомощный, с разбитой волей, начал медленное нелепое вращение. В иллюминаторе поплыла бескрайняя ржавая пустыня — их вечная тюрьма. А где-то в стороне, холодной и недостижимой звездой, висел Фобос и его «Кричальня» — станция «Скиф», которая теперь навсегда останется немой для них.
— Орбита захоронения, — голос Дмитрия был пустым, как пространство за иллюминатором. — Мы только что похоронили себя сами. И свой последний крик.
Александр не ответил сразу. Он медленно отстегнул ремни и подошёл к главному терминалу. Пальцы дрожали, когда он ввёл запрос ИИ: «Текущая масса корабля с учётом экипажа и груза. Сравнить с данными перед стартом». Экран мигнул. Цифра появилась почти мгновенно. +11 кг.
Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он повернулся к Артёму. В глазах не было гнева. Только холодная, беспощадная ясность.
— Одиннадцать килограмм, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — После аварии. После того, как ты принёс свои «образцы». Ты добавил на борт одиннадцать килограмм. Без разрешения. Без записи в журнале. И именно после этого двигатели начали умирать. Не от Вихря. От твоего груза.
Артём побледнел. Губы задрожали. Он хотел сказать что-то — оправдаться, солгать, крикнуть, — но слова застряли в горле. Он знал. Его тайный груз — контейнер с Кровавой Росой — стал причиной. Не Вихрь. Не поломка. Энергия минерала, та самая багровая пульсация, проникла в системы корабля, исказила их, отравила, как яд в крови. Она не просто повредила двигатели. Она заставила их отвергнуть реальность, в которой был этот груз. Она заставила корабль умереть.
Марина смотрела на него. Её взгляд был не гневом. Холодная, безжалостная ясность. Она видела в нём не человека, а инструмент. Инструмент, который только что убил их всех.
Дмитрий тихо, почти шёпотом, сказал:
— Ты... ты принёс это на борт. Ты принёс смерть.
— Я думал... думал, это спасение, — прошептал Артём. — «Крона» сказала... это ключ. Это щит. Я не знал... не знал, что оно... что оно живое.
Александр не ответил. Он просто смотрел на него. В этом взгляде не было ненависти. Только усталость — человека, который снова увидел, как доверие превращается в могилу.
Корабль медленно вращался. В иллюминаторе Марс кружился, как мёртвое солнце. А в темноте капсулы «Одиссей» багровые кристаллы слабо светились, будто довольно улыбаясь. Груз молчания был принят. Ложный курс стал приговором. А в тишине начинала тикать новая бомба — бомба безумия, которое они сами принесли на борт.
Глава 7. Парус из золота
Марс. Низкая орбита, корабль «Кеплер»
Тишина на «Кеплере» была нового сорта — тяжёлая, примирившаяся, как вата в ушах приговорённого. Они болтались на своей мусорной орбите, и единственным развлечением стало пари: что появится в иллюминаторе раньше — очередной сгоревший спутник-зомби или нервный срыв у кого-нибудь из экипажа.
Александр провёл последние двое суток в тесном братстве с диагностическим интерфейсом, и теперь от него пахло перегоревшим процессором и запредельной концентрацией. Он вошёл в кают-компанию, где Дмитрий как раз раздавал «последний ужин» — тюбики с надписью «Завтрак астронавта №3», которые все ненавидели.
— Сюрприз! — веселился Дмитрий, но в голосе уже не было прежней искры. — Не знаешь, что внутри, пока не выдавишь. Как в нашей жизни.
— Поломки нет, — голос Александра прозвучал резко, перебивая мрачное веселье, похоже на скрежет металла. — Двигатели отработали штатно. Но физика в момент толчка... забастовала. Представьте, что вы отталкиваетесь от стены, а она вдруг становится ватной и проваливается. Данные с датчиков были верные. Просто на секунду реальность в районе сопла сломалась.
Он повернулся, и его взгляд, налитый бессонницей и холодной целенаправленной яростью, нашёл Артёма.
— Говори всю правду о грузе.
Артём не стал юлить. Его лицо выражало не раскаяние, а досаду курьера, сорвавшего сроки. Он был не учёным, а агентом, и его подвели.
— «Кровавая Роса». Образец класса «Омега». Приоритетный груз «Кроны». Мне сказали — стабилен. Солгали. Он... взаимодействует с фундаментальными полями. Создаёт пространственные аномалии. Помехи.
Слово «Крона» ударило по Марине, как приклад по голове. Она сидела, закутавшись в старый плед с вышитой маленькой Землёй — подарок мужа. Её пальцы разжались, и плед сполз на пол бесшумным облаком.
— «Крона», — её голос был едва слышен, но в нём звенела такая боль, что Дмитрий мгновенно замолчал. — Шахта «Дедал». Это был их проект. Они нашли Росу первыми. Мой муж... он расследовал аварию там. Внезапный выброс... чего-то. Не газа. Не радиации. Чего-то, что свело с ума сначала оборудование, а потом и людей. — Она подняла на Артёма глаза, и в них не было слёз, только ледяная кристальная ясность. — Не было аварии. Было пробуждение. Они это скрыли. А их смерть от полученной дозы радиации лишь помогла ликвидировать свидетелей. Ты везёшь не образец. Ты везёшь причину его смерти.
Вопрос «что делать» повис в воздухе — густой, сладковатый от запаха переработанного воздуха. Ответ был очевиден: тихо сойти с ума, ожидая конца. Дмитрий, чтобы заглушить тишину, запустил на планшете старую запись футбольного матча. Гул трибун звучал жутковато в металлической гробнице. Артём отломил кусок пластичного хлеба и жевал, глядя в одну точку, будто разглядывал там свои карьерные перспективы, которые теперь равнялись нулю.
И тогда корабль вздрогнул.
Сначала — лёгкая, почти ласковая дрожь в полу, заставившая подпрыгнуть тюбик с «Завтраком астронавта №3». Потом — удар. Глухой, мощный, будто по корпусу ударили кувалдой размером с астероид. Свет погас, погрузив всё в абсолютную давящую черноту, разорванную воем сирен и треском разрывающихся предохранителей. В нос ударил едкий запах палёной изоляции.
— А вот и наш будильник! — раздался в темноте голос Дмитрия, пытающийся звучать бодро, но уже срывающийся. — Проспали бы ещё чуток!
Когда кровавый свет аварийных ламп замигал, выхватывая из мрака перекошенные лица, Александр не метнулся к панели. Он стоял, опёршись о стол, и в его глазах, отражавших алое мигание, пронеслась буря. И вдруг — озарение. Не рациональное. Гениальное в своём безумии. Обрывки знаний: искажённый вектор, ударная волна, пыльный учебник по истории космонавтики, солнечный парус... Нет. Парус для ловли апокалипсиса.
— Парус, — выдохнул он.
— Капитан, у нас запас носков ограничен, — не замедлил парировать Дмитрий, отплёвываясь от пыли, но в его глазах вспыхнула искра — первая за многие дни.
— Из «Золотой кожи», — сказал Александр, и в его голосе зазвучала сталь.
«Золотая кожа» — их с Дмитрием прозвище для рулонов сверхпрочного композитного полотна с вплетёнными фотоэлементами. Эту блестящую ткань раскатывали на орбите, как фольгу для барбекю, чтобы ловить солнечные лучи для подзарядки.
— Этот Вихрь — не просто волна разрушения. Это волна энергии. Она искажает всё, но она же и движет. Мы не можем от неё убежать. Но мы можем подставить ей борт. Поймать, как парус ветер. Пусть вышвырнет нас отсюда к чёртовой матери!
Дмитрий замер. Потом медленно, очень медленно, почесал щетину на щеке. На его лице расползлась та самая, знакомая всем, безумная ухмылка азартного игрока, поставившего на кон последнее.
— Капитан, — с почтительным восторгом произнёс он. — Это бред. Это гениально. Я — в доле. Если уж помирать, то с кайфом и под крики «полный вперёд!».
Работа закипела с похабным энтузиазмом отчаяния. «Золотую кожу» было чертовски тяжело таскать — рулоны хранились в неудобном внешнем отсеке. Дмитрий, облачаясь в скафандр, клоунадничал:
— Артём, брат, давай-ка подержи конец, а то я тут как Золушка на бал собралась — тыква, правда, немного ржавая.
Работали на износ, сквозь усталость, сквозь страх, сплачиваясь вокруг безумной идеи. Марина, поборов оцепенение, с холодной яростью взялась за расчёты углов атаки и точек крепления. Даже Артём, под неотрывным взглядом Александра, молча таскал балки — его лицо было каменной маской.
Кульминация наступила при креплении центрального узла. Дмитрий, вися над бездной в открытом космосе, напевал похабный шансон про марсианок, чтобы заглушить страх. Он закреплял последнюю балку, когда крепление, подточенное невидимым излучением Росы, лопнуло с сухим зловещим щелчком. Балка отлетела, трос, который должен был удержать, натянулся, как струна, и тут же лопнул с треском выстрела.
Дмитрий закричал — коротко, по-звериному — и полетел в открытую бездну. Тело закрутило, скафандр мгновенно покрылся инеем, лицо посинело от декомпрессии, глаза закатились.
Александр, стоявший в открытом шлюзе (он уже был в скафандре, готовый страховать), среагировал мгновенно. Он рванулся к краю, выбросив руку с аварийным фалом. Трос вылетел, как змея, и Дмитрий последним рывком зацепил карабин за пояс скафандра. Александр вцепился в лебёдку обеими руками, мышцы на пределе, вены на шее вздулись, как канаты. Он тянул, рыча сквозь зубы:
— Держись... держись, пожалуйста... не умирай...
Дмитрий болтался в пустоте, как тряпичная кукла. Тело уже начало вздуваться от внутреннего давления, кожа посинела, кровь кипела в венах. Александр тянул, чувствуя, как рвутся сухожилия, как хрустят позвоночник. Кровь из носа хлынула внутрь шлема — горячая, солёная, заливая глаза, мешая видеть. Он моргнул, пытаясь прогнать красную пелену, но она только размазывалась по визору. Он кричал — не словами, а просто звуком ярости и любви:
— Не смей! Не смей умирать, слышишь?!
Марина, уже в скафандре, бросилась к нему, схватила за пояс, добавляя свой вес. Её лицо было мокрым от слёз, но она тянула, шепча:
— Не бросай нас... не бросай...
Артём стоял, как парализованный, но потом рванулся и вцепился в лебёдку тоже. Втроём они тянули. Трос скрипел, лебёдка визжала, Дмитрий медленно, мучительно приближался к шлюзу.
Наконец тело ударилось о порог. Александр схватил его за плечи, втащил внутрь, захлопнул внешний люк. Внутренний открылся с шипением. Дмитрий рухнул на пол, как мешок. Лицо синее, губы фиолетовые, глаза закатились. Александр сорвал шлем, чтобы дышать свободнее, и кровь из носа хлынула на панель лебёдки, оставляя тёмные капли на металле. Он давил на грудь Дмитрия, хрипя:
— Дыши! Дыши, пожалуйста!
Дмитрий кашлянул — раз, два, — и начал хватать воздух ртом. Он был жив. Еле жив, но жив.
Александр откинулся назад, прислонился к стене, тяжело дыша. Кровь из носа текла по подбородку. Он посмотрел на Дмитрия, потом на Марину, потом на Артёма.
— Ещё раз такое сделаешь — я тебя сам выкину в космос. Без троса, — тихо, почти шёпотом сказал он.
Дмитрий, лёжа на полу, прохрипел:
— Зато... куплет... допел...
И засмеялся. Слабым, надрывным смехом. Смех перешёл в кашель, кашель — в слёзы. Они все засмеялись — нервно, истерично, на грани безумия. Потому что смех был единственным, что ещё осталось живым.
Их парус был чудовищно прекрасен: огромное, сияющее в отсветах звёзд полотнище, принайтовленное к корпусу «Кеплера» так, что корабль стал похож на раненого, но гордого ската с одним сверкающим крылом.
Когда пришёл следующий импульс, они затаили дыхание. И — о чудо! — «Кеплер» не дёрнулся. Его понесло. Плавно, мощно, с нарастающим победным гулом в силовых элементах. Датчики, прежде показывавшие медленное падение, взвизгнули от удивления, выстреливая цифрами нарастающей скорости.
Они стали ловить волну. Каждый новый импульс Вихря, эта космическая чума, теперь гнал их прочь от Марса. Александр и Дмитрий, превратившиеся в единый измождённый, но ликующий механизм, рассчитывали манёвры, подставляя свой «золотой бок» под удары стихии. Это был не полёт, а экстремальный серфинг на гребне конца света.
После одной особенно яростной волны, поймав которую «Кеплер» рванул вперёд с такой силой, что заскрипели все соединения, Дмитрий, вбив новые данные в компьютер, застыл. Потом рассмеялся — смехом, в котором была и усталость, и дикое первобытное торжество.
— Капитан... вы только не увольте. Новые цифры. Мы не за восемнадцать месяцев. Мы за семь долетим. Если, конечно, наша «золотая простыня» не разлетится на клочки, а этот космический тайфун не решит, что мы ему надоели.
Семь месяцев. Не мучительная агония в стальной банке. Семь месяцев бешеной смертельной гонки на самодельном парусе, подгоняемые дыханием вселенской катастрофы. Это был не просто шанс. Это была победа, вырванная зубами, потом, чёрным юмором и старым рулоном блестящей ткани.
«Кеплер», уродливый и величественный в своём лоскутном одеянии, нёсся прочь от красной планеты. Он был уже не кораблём, а символом того, что даже в предсмертном хрипе можно найти ритм, чтобы сплясать. А в его трюме, в титановых контейнерах, пульсировала Кровавая Роса — немой свидетель, причина их падения и невольный союзник в безумном побеге.
Глава 8. Дорога домой
Космос. Корабль «Кеплер» (путь обратно)
Первые недели были похожи на жизнь внутри барабана гигантской стиральной машины, включённой на режим «космический апокалипсис». «Кеплер» летел, подгоняемый импульсами Вихря, и каждый толчок был непредсказуем. То плавный мощный накат — от которого в жилах стыла кровь от восторга и ужаса, корабль ускорялся так, что гравитация давила на грудь, а в иллюминаторах звёзды сливались в полосы. То резкий короткий удар — бросавший всех на пол и заставлявший сирены выть от перегрузки, будто сам космос пытался стряхнуть их с хвоста. Запах перегоревшей проводки смешивался с потом и страхом, а вибрация проникала в кости, заставляя зубы стучать в ритме безумного танго.
Дмитрий, как всегда, пытался превратить ужас в игру.
— Держись, Маришка, щас рванёт! — кричал он по интеркому перед каждым импульсом, голос эхом отдавался в отсеках. Он даже завёл счётчик: — Толчок номер сорок семь! Этот был на восемь баллов по шкале Дмитрия — лёгкий, как поцелуй марсианки!
Марина, сидя в лаборатории, сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый толчок напоминал ей о муже — о его последнем сообщении с Птолемея: «Это не конец... это начало». Она чувствовала, как Вихрь дышит в спину, и внутри росла не страх, а ярость — холодная, как антарктический лёд. «Мы вернёмся, — шептала она себе. — И ты, гад, заплатишь за всё».
Жизнь на борту вошла в новое, сюрреалистичное русло. График дежурств теперь зависел не от звёзд, а от ритма бури — импульсы приходили хаотично, как капризы пьяного бога. Александр и Дмитрий, ставшие неразлучными сиамскими близнецами у штурвала, разработали целый язык жестов и условных фраз для манёвров с парусом. «Золотая кожа» трепалась и гудела, как струна, сверкая на фоне вечной ночи, и каждый раз, когда она ловила волну, корабль стонал от радости и боли.
Марина нашла своё спасение в мелочах. Объявила войну однообразию питания, устроив «кулинарный бунт». Из остатков концентратов, сдобренных щепоткой специй из её личного запаса — крошечные баночки с тмином и паприкой, которые она берегла для особого случая, а случай был теперь самый что ни на есть особый, — она умудрялась готовить «сюрпризы».
— Сегодня у нас, — объявляла она с ледяной торжественностью, покалывая вилкой серую массу в миске, — рагу «Потерянная надежда» с нотами отчаяния и намёком на тмин.
Дмитрий уплетал за обе щеки, причмокивая:
— Шеф, это ваш лучший шедевр после вчерашних макарон «Предсмертная агония»! Ещё добавки, а то помру голодным!
Марина улыбалась уголком рта, но в глазах её была грусть. «Это всё, что я могу, — думала она. — Держать их в тонусе. Не дать сломаться».
Артём стал призраком корабля. Он выполнял свою работу — следил за системами жизнеобеспечения, чистил фильтры — молча, механически, избегая встреч с остальными. Но все чувствовали его присутствие, как чувствуют не выключенный свет в соседней комнате. Его вина висела в воздухе гуще, чем запах рециклированного воздуха. Лишь иногда, когда «Кеплер» ловил особенно красивую долгую волну и корабль на мгновение летел плавно, как на крыльях, Артём замирал у иллюминатора, глядя на удаляющиеся звёзды. В его глазах на секунду вспыхивало нечто похожее на тоску, но он тут же гасил её, отворачиваясь. «Я сделал, что должен, — думал он. — «Крона» получит Росу. И это изменит всё». Но в глубине души росло сомнение — как гнилой плод.
Главной проблемой, помимо постоянной угрозы быть разорванными очередным импульсом, стало однообразие. Однообразие маршрута — чёрная пустота, однообразие звуков — гудение систем, скрип обшивки, и однообразие мыслей — вернёмся ли? что найдём? Чтобы не сойти с ума, Дмитрий затеял «Клуб любителей страшных историй». По вечерам, точнее, по условным «вечерам» корабельного времени, они собирались в кают-компании. Дмитрий рассказывал дурацкие байки про «призрака космодрома Байконур», Марина — леденящие душу научные факты о глубинах океана, где царит вечный мрак. Александр однажды, после долгого молчания, рассказал историю про своего деда-лётчика, который в тумане над тайгой видел то ли НЛО, то ли мираж, то ли свою смерть — и вернулся другим человеком. Все слушали, затаив дыхание, понимая, что это не просто история.
— А ты, Артём? — спросил как-то Дмитрий, подмигивая. — У тебя-то наверняка есть скелет в шкафу. Расскажи, не томи.
Артём покачал головой, голос его был тихим, как шелест:
— У меня нет историй. Только факты. А факты страшнее любых сказок.
Все замолчали. В его словах была правда, которая жгла.
Именно во время одного такого «вечера» случился инцидент.
Импульс пришёл неожиданно, не по нарастающей, а сразу — яростный, сокрушительный удар. «Кеплер» рвануло в сторону, как щепку. С треском сорвало крепление одной из растяжек паруса. Корабль начало нести в беспорядочном вращении. Сирены взвыли в унисон с криком Дмитрия:
— Отстрел! Левый край отходит!
Александр и Дмитрий бросились к постам. Марина вцепилась в кресло, лицо побелело. Артём вскочил, но замер в нерешительности, глядя на мелькающие за иллюминатором звёзды.
— Артём! — рявкнул Александр, не отрываясь от экрана. — Шлюз три! Запасной трос из ниши! Быстро!
Это был приказ. Чёткий, ясный, не оставляющий места рефлексии. И что-то в Артёме, дремавшее под слоем корпоративного программирования и чувства вины, щёлкнуло. Он не был пассажиром. Он был членом экипажа. Пусть предателем, но сейчас его корабль, его единственный шанс на выживание, разваливался на части.
Он рванул с места, как спринтер. В шлюзе, трясясь от вибраций, с трудом отдраил нишу, вытащил тяжёлый рулон аварийного троса. Руки действовали на автомате — годы тренировок взяли верх. Вернувшись на мостик, он, не дожидаясь команд, начал подавать трос Дмитрию, который уже облачался в скафандр.
— Держи! — крикнул Дмитрий, его голос в скафандре звучал приглушённо. — И не отпускай, а то я там как листик уплыву!
Вместе, в диком отчаянном танце под рёв аварийных сигналов и скрежет металла, они стабилизировали корабль. Дмитрий, выйдя наружу, под свист разорванной атмосферы и в полной темноте (фонарь отказал), на ощупь, с похабными ругательствами, которые даже через ком звучали как молитва, закрепил оторвавшийся край. Когда он вернулся, скафандр был покрыт инеем, а сам он трясся от холода и адреналина.
— Всё, — хрипел он, снимая шлем. — Пришил. На живую нитку, но держится. Наш парус ещё повоюет.
После этого что-то сдвинулось. Не простились. Не стали друзьями. Но ледяная стена между Артёмом и остальными дала трещину. За ужином (Марина назвала его «Рагу «Обретённый шанс» с подливой из пота») Дмитрий кивнул Артёму:
— Спасибо, братан. Руки, я смотрю, не из задницы растут.
Артём лишь кивнул в ответ, но это был уже не отстранённый кивок, а кивок человека, который остался.
Дорога домой продолжалась. Несмотря на все трудности, их безумный план работал. С каждым пойманным импульсом «Кеплер» набирал скорость. Расчёты Дмитрия, которые он теперь проверял вместе с Мариной, превратились в священный ритуал надежды.
— И что там, наш личный хронометрист? — спрашивал Александр, подходя к их столу, заваленному планшетами.
— Летим, капитан, летим! — Дмитрий тыкал пальцем в график. — Если этот Вихрь не сдуется, как шарик, то к концу следующего месяца мы выйдем на расчётную. Семь месяцев, я не шутил. Мы делаем невозможное. Ну, почти.
Они делали невозможное. Летели на самодельном парусе, подгоняемые волнами вселенской катастрофы, с грузом смертоносной тайны в трюме и призраком предательства на борту. Но они летели вместе. И где-то впереди, в той точке чёрного неба, которое уже не казалось таким безнадёжным, ждала Земля. Какая — они не знали. Но они неслись к ней с безумной скоростью, вырванной у самой судьбы.
Глава 9. Решение Александра
Космос. Корабль «Кеплер»
«Кеплер» летел, как раненая птица, цепляясь за каждый импульс Вихря своим золотым парусом. Четыре месяца превратились в бесконечный день и ночь одновременно — время потеряло смысл, остались только вибрации корпуса, гул систем и дыхание четырёх человек, которые уже не знали, живы они или просто не успели умереть.
Александр стоял у главного иллюминатора в кают-компании. Смотрел на звёзды, которые теперь казались ближе, чем раньше. В его глазах — серо-стальных, как лёд Байконура — отражалась усталость, но и что-то новое: решимость, родившаяся не из надежды, а из отчаяния. Он не спал третьи сутки. Диагностика, расчёты, манёвры — всё это стало ритуалом, который не давал сойти с ума. Но сегодня он пришёл к концу пути — не физическому, а внутреннему.