Та...

Май 1486 года, замок Лаваль

- Мы все любили ее… Все, все… От первого барона, до последнего лучника, до самой жалкой обозной девки… Спесивые герои, отважные подонки… благородные клятвопреступники, безупречные рыцари… мы все любили ее…

Восьмидесятилетний старик в черном одеянии и красном шапероне на голове замолчал на полуслове. Его иссохшие пальцы вцепились в деревянные подлокотники, изборожденное морщинами худое лицо застыло, как маска. Взгляд выцветших, почти прозрачных глаз, направленный на сидящего перед ним юношу, скорее еще мальчика лет двенадцати, стал отстраненным, словно старик перенесся в своих воспоминаниях куда-то далеко из этого просторного нового зала замка.

Мальчик в богатой, скроенной по возрасту одежде почтительно смотрел на задумавшегося старика, не смея прервать его молчание вопросом. Он будто чувствовал важность момента. Наконец лицо старика ожило, на губах появилась едва заметная улыбка:

- Да, мы все любили ее…

- Почему? – не по-детски серьезно спросил мальчик.

- Я не знаю почему. Она не делала ничего, чтобы вызывать любовь, она не старалась нравиться, она была лишь собой… Я не знаю почему мы любили ее… Возможно, потому, что были молоды… Но я знаю, что все, кто тогда были с ней, все пронесли эту непонятную любовь до гроба… Ее не запятнали их будущие мерзости и грехи, не осквернили измены и преступления… Все это было потом. А в те дни каждый из нас готов был отдать за нее жизнь. И я клянусь тебе, это не просто красивые слова зажившегося на этом свете старика. Нам тогда больше всего на свете была страшна мысль, что ее может не стать… Тем непонятней мне сейчас, почему мы все предали ее… Нас извиняет разве, что мы не сразу это поняли. Но теперь, через много лет, я знаю - мы предали ее…

- Господин, разве можно предать, если любишь? – удивленно поднял голову мальчик.

- Николя, - устало и медленно, словно стесняясь, ответил старик, - ты крепок и росл, через два года ты уже сможешь повести свои копья в бой… Ты разумен и смел, ты уже многое понимаешь в военном деле… Но пройдет еще очень много времени, прежде чем ты поймешь разумом то, о чем я тебе расскажу. И может быть, никогда не наступит время, когда ты сможешь понять это сердцем…

- Но почему вы говорите, что предали ее? Ведь всем известно - ее предали бургундцы.

- Внук мой… в тебе течет кровь Монфоров и Монмаранси. Кровь древняя, дерзкая и благородная… Ты, возможно, станешь моим наследником, очередным графом де Лавалем… И вот я, Франсуа де Монфор, Ги Четырнадцатый, граф де Лаваль, обязан сказать тебе, что предал ту, которую любил, ту, которую в молитвах своих перед Господом поклялся защищать… И я не сделал ничего более низкого и стыдного за свою жизнь.

- Зачем вы все это говорите мне, мой господин? – во взрослом взгляде будущего графа де Лаваля проявились и недоверие, и возмущение.

- Чтобы уберечь тебя от ошибок, зачем же еще? Когда тебе предстоит выбор, ты должен сделать верный.

- Я не испугаюсь…

- Я не о страхе, Николя. Неужели ты думаешь, что мы кого-то боялись? Если бы я испугался вступить в бой, если бы устрашился смерти, то было бы все просто и обыденно и не стоило бы об этом говорить. Кто-то, может, и испугался… но предали ее не поэтому…

- Почему же?

- Больше полвека прошло, как ее не стало… Быть может, я и Андре, да еще этот суетливый де Шабанн - мы последние из тех, кто были с ней рядом… Я расскажу тебе, как впервые увидел ее. Я помню, как вчера, это было… восьмого июня. Я приехал к королю в Сель … По его просьбе она приняла меня. Я попросил вина, а она улыбнулась и сказала, что сама поднесет мне лучшее вино, но в Париже… Без жеманства, без величия, без лести, без деланной простоты… Она произнесла это как-то… Не такую ее я готовился увидеть, а она… она…

***

Июль 1428 года, замок Сюлли, герцогство Орлеанское

До заката было еще далеко. Белый диск солнца высоко над деревьями посылал земле уже не жару, как в полдень, но вполне еще теплые лучи. Дневное пекло почти две недели мучило округу, но в каменных залах замка с его северной стороны томительной духоты не было даже днем. Пусть темновато и мрачновато, зато в них сохранялась относительная прохлада, приятная и расслабляющая.

В одном из этих теневых залов, из окон которого была видна порядком обмелевшая Луара, высокий, заметно полноватый человек лет сорока в синей, расшитой крупными золотыми узорами просторной тунике и в белом шапероне сидел за столом и пил вино из простой глиняной кружки. Напротив него сидел тоже высокий, но худощавый человек лет под пятьдесят в черной простой одежде, похожей на рясу бедных сельских священников, только с меховой оторочкой. Из такой же глиняной кружки он пил воду.

- Не передумали отведать из моего кувшина, господин архиепископ? – с легкой иронией в голосе спросил человек в синей тунике. – Вино очень недурное.

- Сколько тебе лет, Жорж, - спросил тот, кого назвали архиепископом.

- Сорок три.

- И ты здоров?

- Как бык.

- Ну а я уже не очень. И от вина у меня болит желудок и вообще все нутро.

- Ты же не старый еще…

- Причем здесь старость?

- Тогда, Реньо, завидуй мне. Потому что у меня от вина болит только голова, и то лишь на следующий день. И выпить мне для этого нужно бочку.

- Жорж, - с едва заметным недовольством произнес архиепископ, - ты позвал меня к себе говорить о деле. Говори.

- Не обижайся, Реньо. Ты мой самый близкий друг…

- У тебя нет друзей, - резко прервал его архиепископ. – Говори о делах.

- О делах, так о делах… Они плохи, Реньо. Наши дела.

- Ты хотел мне сообщить эту потрясающую новость? И стоило мне тогда ехать сюда…

- Вы все-таки обиделись, господин архиепископ. Изменит ли ваше настроение новость о том, что я таки добился для вас должности канцлера?

- Ты это обещаешь уже давно, Жорж.

- Жорж де Ла Тремуй, великий камергер короля, всегда держит свое слово, - с притворной напыщенностью произнес хозяин и тут же смущенно добавил: - Не прямо сейчас, конечно…

- Вот, вот, - усмехнулся гость.

- Но еще до конца года ты станешь канцлером, клянусь Богом!

- Не богохульствуй, Жорж, - уныло произнес архиепископ. – Говори, зачем звал.

- У меня есть сведения, Реньо. В Кале высадился граф Солсбери…

Архиепископ никак не отреагировал на эти слова Ла Тремуя. Его взгляд оставался застывшим, устремленным на залитую вечерним солнцем долину реки.

- С тремя тысячами солдат, - уточнил Ла Тремуй, внимательно глядя на собеседника и ожидая его реакции.

Но архиепископ никак не реагировал, словно слова Ла Тремуя были обращены вовсе не к нему.

- У Бедфорда в Париже еще пять тысяч, - снова произнес Ла Тремуй, не отводя взгляда от архиепископа. – Не считая гарнизонов и бургундцев.

В конце концов молчание собеседника стало раздражать Ла Тремуя и он продолжил уже с явным недовольством:

- Что молчишь? Солсбери собирается на Анжер! Если он захватит его, бретонец окончательно перейдет на сторону англичан!

- Вряд ли, - очнулся от своей задумчивости архиепископ. – Герцог Бретонский не дурак, зачем ему это нужно?

- Ну все-равно! Королевский двор живет на деньги Иоланды! Если англичане заберут у нее Анжу!.. В общем, ты так никогда и не попадешь в свое архиепископство.

- Отчего же? – холодно произнес архиепископ. – Поеду поклонюсь герцогу Бургундскому, и вот я в Реймсе.

- Не говори ерунды, Реньо! Это значит все проиграть…

На какое-то время они замолчали, думая каждый о своем. Хотя оба прекрасно понимали, что думают об одном и том же. Первым прервал молчание Ла Тремуй:

- От Жана письмо.

- Забавно, - улыбнулся сухой, жесткой улыбкой архиепископ, - ты великий камергер у короля, твой брат – великий камергер у его врага.

- Почему сразу врага? Впрочем…

- Не отвлекайся, Жорж. Так что пишет великий камергер герцога Бургундского?

- Он пишет, что герцог, возможно, будет не прочь договориться. На определенных условиях…

- На каких условиях?

- Никакой конкретики Жан не сообщает… Но в целом… Интерес бургундца понятен. С регентством Бедфорд его обидел, английский щенок растет… А ну как вырастет в папашу? Ему не нужна сильная власть во Франции, а значит, он не хочет окончательной победы ни одной из сторон. Англичане близки к победе… это вызывает у него тревогу.

- Он бы думал об этом, когда договор в Труа подписывал… - желчно сказал архиепископ. - Что ж, надеюсь, он не затребует слишком многого.

- Чего бы не затребовал, ему нужно дать. Король в положении отчаянном. И мы вместе с ним. Да и какой он король? Некоронованный, без денег, без войск… Жалок. Не может решиться ни на что…

- На что он, по-твоему, должен решиться, Жорж?

- Хоть на что-нибудь! Поднять всех, кто есть! Повести за собой! Чтобы люди поверили в него! Одна выигранная битва может все изменить.

- Будет еще один Азенкур1. Ты ведь был там. Помнишь?

- Как забыть! Столько денег пришлось заплатить, чтобы выкупиться из плена…

- А мои два брата погибли там… И ты, Жорж, ничего не понимаешь в военном деле.

- Не буду строить из себя полководца. Не понимаю. Но на месте короля я бы не сидел и не ждал у моря погоды. Не понимаю его. Что за характер? На что он надеется? Впрочем, чего еще ожидать от сына сумасшедшего и блудницы.

- Послушай, Жорж… - архиепископ явно был смущен или в сомнении. – Король мне исповедовался…

- Ты хочешь открыть тайну исповеди? – с притворным возмущением воскликнул Ла Тремуй. – Побойся Бога! Или дьявола! Или в кого ты там веришь...

- Не богохульствуй, Жорж! Мой исповедуемый… он думает… если все станет еще хуже, то он намерен покинуть Францию. Уехать в Кастилию или в Шотландию…

- Слизняк, - брезгливо протянул Ла Тремуй. – Повезло нам с корольком…

- Он весь в сомнениях, Жорж. И его можно понять. Его предала собственная мать. Хоть в Труа она и не завила прямо, что он не сын Карла Шестого, но…

- Еще бы она заявила! Признать во всеуслышание, что она шлюха!

- Он же видел своего отца, видел, в каком тот был состоянии… Какие уж тут дети… А его мать, якобы, ходила к королю только чтобы не объяснять потом, почему и от кого она снова беременна… На каждой исповеди он говорит об этом, каясь в ненависти к собственной матери.

- Черт возьми! Наши дела еще хуже, чем я полагал… Нужно чудо, Реньо. Не сотворишь его?

- Я всего лишь верный служитель нашей святой матери-церкви, Жорж, и не сотворяю чудес. Чудеса сотворяет только Бог. А так как Бога нет, то никто. Поэтому чудес и не бывает.

- Не бывает… - медленно и задумчиво повторил Ла Тремуй.

Его взгляд лишь на несколько секунд был потухшим, он вдруг поднял голову и стал говорить жестко и уверенно, без всякой шутливости, что была в его речи прежде:

- Теперь давай серьезно, Реньо. Наши солдаты деморализованы. Наши капитаны не верят в победу. Не в победу даже, а в то, что удастся хотя бы сохранить текущее положение. Король не способен возглавить борьбу и готов смириться с поражением. Бургундцы - союзники англичан. Бретонцы – можно сказать тоже. Наше дело проиграно?

- У тебя есть мысли?

- Нам нужно чудо, Реньо. И раз твой Бог не может его сделать, его сделаю я.

- Если ты умеешь творить чудеса, то для начала сделал бы меня канцлером, - насмешливо произнес архиепископ и тут же снова стал серьезным: - Что ты предлагаешь?

- Надо убедить короля, что он истинный и законный наследник. Когда все увидят, что он уверен в себе и готов отстаивать свои права, то за ним пойдут и на его сторону встанут.

- Как? – без всяких эмоций спросил архиепископ.

- А как люди узнали, что Иисус именно тот, кого они ждали?

- Времена нынче не те, Жорж, - холодно и сухо произнес архиепископ. – Волхвы перевелись, а тем, что есть, люди не верят.

- По стране куча дурачков бродит, и каждый – пророк. Выбор богатый.

- Это не ново. Это уже было, кого только не притаскивали ко двору…

- Это дело техники. Чтобы поверили. В конце концов, нужно, чтобы поверил только один человек – король. Само-собой это не должна быть балаганная постановка на деревенской ярмарке. Все нужно сделать профессионально.

- За неимением других вариантов… Тебе нужна моя помощь?

- Разумеется. Ты исповедник короля, он доверяет тебе свои мысли… понимаешь?

- Понимаю. Кто этим займется?

- У меня есть один человек, способный воплотить все это. Я его называю Тенью.

- Тенью? – усмехнулся архиепископ. – Говорящее прозвище.

- Вообще-то его зовут по-другому, но Тень ему подходит лучше. Он умеет все. А главное – он предан мне.

- Что ж, у меня тоже есть человек, который может помочь тебе в этом деле… Когда ты начнешь?

- Зачем тянуть? Сегодня и начну.

***

Июль 1428 года, близ деревни Куссе, граница Лотарингии и Шампани

- Жаннетта! Жаннетта! – кричал на бегу, размахивая маленькой крестьянской шапочкой, молодой парень лет пятнадцати. Его слова были обращены к девушке одних, примерно, с ним лет, стоящей с длинной палкой посреди пяти-шести десятков овец.

Девушка была мила, стройна, даже немного не по-крестьянски худощава. На ней было простое когда-то красное, а теперь просто потертое платье, и из всех украшений имелись только маленький нашейный крестик на веревочке, два колечка на пальцах левой руки и серый платок, убиравший темно-каштановые волосы.

Вообще-то девушка уже давно заметила бегущего к ней юношу. Она стояла, улыбаясь, но быстро улыбка исчезла с ее лица. Слишком уж тревожными были крики явно запыхавшегося, но не желавшего остановиться ни на секунду парня.

- Что случилось, Симонен? – спросила девушка, когда парень наконец добежал до нее и остановился, упершись руками в колени и пытаясь отдышаться.

- Жаннетта… Бургундцы… Твой отец сказал… перегоняй стадо… через ручей… Гони его в Невшато…

- Что бургундцы? – спросила девушка, и в голосе ее было слышно волнение.

- Бургундцы идут на Вокулёр… Они пойдут через Домреми и Грё…

- А остальные?

- Нужно собрать вещи. И скот взять… Они догонят нас после Куссе. Нужно торопиться!

Девушка больше ничего не спрашивала. Вместе с юношей они как могли быстро погнали овец, но изредка Жаннетта все же оглядывалась назад, надеясь, вероятно, увидеть догоняющих их родственников и соседей.

Симонен сказал правду. Первые жители Домреми и Грё догнали их еще до Невшато – укрепленного городка с замком на берегу Мёза. Среди них были и отец Жаннетты, и мать, и братья с сестрой.

Пристраивали скот, находили место для ночлега – привычно, деловито, явно не в первый раз. Жители Невшато относились с пониманием и сочувствием к нахлынувшим к ним деревенским оккупантам, превратившим небольшой город в подобие скотного двора. Эти оккупанты никогда не приносили им разорения, в отличие от других, тех, кто, по словам крестьян, должны будут пройти вскоре по их округе.

Когда закончили все хлопоты с животными, Жаннетта услышала, как отец сказал матери:

- Изабо, идите к Ла Русс. Девочки устали, наверное. А ты, Пьер, давай со мной.

- Куда ты, Жак? – недовольно спросила мать.

- Я же староста, - улыбнулся отец, - у меня еще дела…

В доме Ла Русс Жаннетта и ее семья уже бывали не один раз. Всем нравилась эта молчаливая тридцатилетняя вдова – то ли дальняя родственница, то ли просто хорошая знакомая их семьи. В Невшато они всегда останавливались у нее. Ла Русс жила одна, последний ее ребенок умер два года назад, так что места в ее доме хватало всей большой семье Жаннетты.

Мать сразу же принялась помогать по хозяйству и пристроила к этому делу и дочерей. Но вообще-то помогать было особо не в чем. Хозяйство у Ла Русс было небольшим по деревенским меркам и вела она его сама очень аккуратно. Десяток кур, два теленка и старая кобыла – разве это хозяйство? Так что все прекрасно понимали, что помощь была предложена больше из приличия, чем из необходимости.

На этот раз в доме Ла Русс было еще двое гостей кроме семьи Жанны. В городке стало тесно, так что все, что имело крышу над головой, было заполнено людьми. Одним из нашедших приют у вдовы был церковный староста и звонарь из Домреми – Перрен Ле Драпье. Совсем еще не старый, и даже симпатичный человек, но какой-то весь несуразный, забывчивый и, как знали все в деревне, глуховатый на одно, а то и на оба уха.

Вторым гостем Ла Русс был человек незнакомый семье Жаннетты. Это был, без сомнения, воин, хотя и без доспехов. Его принадлежность к воинскому сословию выдавал не только меч, но сами его повадки, манера говорить, взгляд, который невозможно было представить взглядом мирного человека. На вид ему было лет тридцать пять, он назвался Бертраном и держался особняком от всех, хотя и не молчал, когда отец Жаннетты заговаривал с ним.

После ужина все занимались кто чем. Братьев Жаннетты отец направил проверить скот, а сам принялся за починку шатающейся скамьи на кухне. Мать о чем-то неспешно беседовала с Ла Русс, помогая споласкивать посуду, а обе дочери под цепким взглядом человека с мечом занялись пряжей на прялке хозяйки.

Где-то совсем рядом зазвонил церковный колокол. Жаннетта прервала свое занятие, встала на колени, сложила руки и опустила голову. На лице Бертрана появилась улыбка, он вопросительно посмотрел на церковного старосту.

- Она всегда так, - вполголоса ответил на немой вопрос воина Перрен. – Услышит колокол – молится. Хорошая девочка, добрая…

«Добрая девочка» окончила свою молитву и, поднявшись с колен, недовольно обратилась к церковному старосте:

- Перрен! Почему ты вчера опять не звонил к третьему?

- Жаннетта… - растерянно и испуганно произнес Перрен, переводя взгляд с девушки на Бертрана, - я… как сказать…

- Так и скажи – поленился, - строго произнесла Жаннетта и тут же вся напускная строгость и недовольство исчезли и с ее лица, и из ее голоса. Она улыбнулась совершенно по-доброму и спросила: - Проспал, да?

- Жаннетта… - забормотал оправдание звонарь, - только на минутку глаза закрыл… а потом было поздно… Устал я…

- Это чем же ты так утомился, Перрен? – все так же улыбаясь, спросила девушка. – У Жерара вино пил весь вечер?

- Да что ты, Жаннетта! – округлил в невинном изумлении свои глаза Перрен, - Клянусь Богом…

- Прекрати! – резко прервала его девушка. – Нельзя это…

- Ну хватит уже, - произнес отец, закончив со скамейкой, - сцепились…

И тут же степенно и с почтением он обратился к другому гостю:

- Господин Бертран, так что же там все-таки в Вокулёре?

- Ничего нового, - без особой охоты ответил воин. – Чертов де Вержи снова ведет своих бургундцев осаждать Вокулёр… Господин Бодрикур отправил меня к Роберу де Сарребрюку за помощью…

- Еще раз благодарю вас, господин Бертран, что предупредили нас… Почему же господин де Вержи воюет с господином де Бодрикуром?

- Старая вражда… Уже лет восемь. А главное, Вокулёр – единственный город во всей Шампани, что остался верен королю Карлу. Вот эти псы - годоны2 и бургундцы - и не дают нам покоя.

- Я была в Вокулёре в мае, - вдруг произнесла Жаннетта, не обращаясь ни к кому конкретно. – И я говорила с господином де Бодрикуром.

- Жаннетта! – строго посмотрел на дочь отец. – Опять ты про свои глупости! Забудь уже!

Жаннетта послушно опустила голову и замолчала, а отец, пользуясь случаем поговорить со знающим человеком, продолжил:

- Господин Бертран, а что же герцог Бургундский?

- Что герцог Бургундский?

- Почему он не помирится с королем Карлом?

- Не все ли тебе равно? – усмехнулся Бертран. – Землю пахать и скот разводить тебе ведь это не мешает.

- В том-то и дело, что мешает, господин. А то бы сидели мы сейчас здесь.

- Ты прав вообще-то. Война разоряет всех… А герцог Бургундский, он ведь не считает Карла королем. Он считает законным королем английского ублюдка, которому семь лет.

- Почему же французскому герцогу милей англичане?

- Вот ты спросил, - снова усмехнулся Бертран. – Откуда же мне знать? Я простой солдат…

***

Июль 1428 года, замок Сюлли, герцогство Орлеанское

Человек весь в сером вошел в зал, сам закрыл за собой дверь и поклонился. Вернее, человек был не совсем в сером. Серыми были его штаны-шоссы, дублет и шаперон на голове. А вот накинутый поверх дублета слегка полинялый хук был темно-серым, почти черным, что, впрочем, только подчеркивало скромность одежды вошедшего. Но в целом это была самая обычная и простая одежда горожанина.

Лицо человека было вполне обыкновенным: не худым и не полным, без всякой на нем растительности, так что и глазу зацепиться было не за что. Вот только взгляд его был острым, внимательным и как будто немного насмешливым. И сколько лет человеку определить было трудно. Вроде бы за тридцать и никак не больше пятидесяти, с такими людьми точнее и не определишь.

Поклонился человек в сером хозяину замка Жоржу де Ла Тремую, графу де Гину, великому камергеру короля. Небрежным движением руки один из самых влиятельных людей королевства приказал вошедшему подойти поближе, что тот и сделал.

- У меня к тебе дело, Тень, - произнес Ла Тремуй. – Очень важное.

- Очень? – с почтением приподнял брови вошедший.

- Важнее не бывает.

- Речь идет о вашей жизни, господин?

- Можно и так сказать. В каком-то смысле.

- Я готов выполнить все, что вы прикажете, вы же знаете.

- В этом деле, - медленно, осторожно, подбирая слова, сказал Ла Тремуй, - нужна больше не отвага, а голова… Хотя голова нужна всегда… Ты ведь знаешь много людей, знаешь о многих делах в разных местах, не так ли?

- Я знаю обо всем, что происходит во Франции.

- Не слишком ты самонадеян, Тень? Гордыня – грех.

- У меня такая работа, мой господин, – знать все. Все, что может быть полезно вам, и все, что может быть опасно вам.

- Тогда слушай. Требуется найти человека… Какого-нибудь провидца или юродивого, словом предсказателя. Но не колдуна какого, чтоб его на костре не сожгли, а что-нибудь…

- Это условие я понял, мой господин, - вежливо прервал Ла Тремуя человек в сером.

- Этого человека нужно… привести к королю.

Человек в сером удивленно поднял голову, но Ла Тремуй быстро продолжил:

- Об этом потом договоримся, здесь я тебе помогу. Главное – найди человека!

- Мне представляется это несложным…

- Тень, это очень непросто. Нужен не абы кто, нужен человек, которому поверит король.

- Чтобы лучше исполнить ваш замысел, я должен знать больше, мой господин. Как минимум то, чему должен будет поверить король.

Ла Тремуй ответил не сразу. Он внимательно исподлобья смотрел на человека в сером, будто решая: стоит ему довериться или нет. Но человек в сером прекрасно знал, что Ла Тремуй давно уже все решил, а его сомнения – это лишь игра для него, Тени. Как же наивно…

- Тень… я знаю, ты предан мне, и я тебе доверяю… Королевство наше сейчас не в лучшем состоянии. Королю теперь советуют многие, но не все советы дельные и на пользу… Мне нужен человек, через которого я бы мог помочь ему. Этот человек должен явиться к королю в качестве посланца свыше, понимаешь? Он должен рассеять сомнения короля… убедить его в том, что тот истинный наследник престола, сын Карла Шестого, что Бог дарует ему победу в конце концов. Скажу больше, он должен вдохновить короля… чтобы король воспрял духом, чтобы повел свои войска… Как тебе это?

Теперь не сразу ответил человек в сером. Он опустил голову, но не из почтения перед своим сеньором, а потому, что ему так лучше думалось. Потом он сказал:

- Я понял задачу.

- Она выполнима?

- Ничего невозможного нет, если это сильно нужно кому-нибудь, мой господин.

- Значит, ты ее выполнишь?

- Я возьмусь за нее.

- И когда все будет готово?

- Это невозможно сказать сейчас, мой господин. Но несколько месяцев, это точно.

- Время нас поджимает, Тень. Англичане скоро перейдут в наступление, тогда, может быть, будет поздно.

- Я понимаю, но если вы хотите качества, то и подготовка требуется основательная, - уверенно произнес человек в сером и продолжил, словно рассуждая с самим собой: - Вот… кандидатура провидца. Она должна удовлетворять слишком жестким критериям. Найти такого человек будет действительно непросто. Сколько блаженных и проходимцев уже пытались проникнуть ко двору, сколько их бродит по Франции… И нужно будет провести с ним определенную работу… Потом, провидцы ведь на пустом месте не рождаются, нужно подготовить им легенду, обосновать их появление… Поверить в такого должен не только король. Вы сами, мой господин, должны будете поверить, только тогда ждет успех.

- Не слишком ли уж ты все усложняешь, - поморщился Ла Тремуй. – Достоверность, конечно, нужна, но…

- Иначе и браться не стоит. Все будет шито белыми нитками, а ваши уши, извините, мой господин, будут торчать из-за этого пророка, так что все при дворе только посмеются. Но я возьмусь за это дело, хотя и не поставлю свою жизнь на его успех.