- -
- 100%
- +
Пока Василий Иосифович с видимым, огромным удовольствием пил из тонкой фарфоровой чашки обжигающе горячий чай, шумно закусывая его пышными домашними плюшками, дядя Серёжа, то и дело добродушно посмеиваясь, увлечённо рассказывал о том, что творилось в ледовом манеже сразу после моего поспешного бегства:
— Оказывается, Володька, пока ты там вовсю бороздил лёд Марьиной Рощи и крушил умы ветеранов, кто-то из особо ретивых доброжелателей шустро добежал до ближайшего телефона-автомата, бросил двушку и звякнул Татьяне Толмачёвой-Гранаткиной. А у неё дома в это время как раз в гостях сидел Сергей Васильев. Слухи о том, что в Москве объявился какой-то читинский кудесник из Сибири, долетели до них мгновенно. Они побросали все свои дела, чашки, разговоры и пулей примчались в манеж — увидеть это ледовое чудо собственными глазами. И ведь успели, чертяки, аккурат к самому началу вашего триумфального парного выступления с Белоусовой!
Полковник ВВС сделал ещё один весомый глоток из кружки, вытер усы и весело, громогласно хохотнул на всю гостиную:
— В общем, не разобравшись до конца, что к чему, Татьяна с Сергеем после финального аккорда коршунами бросились прямиком к Самсону Глязеру и Ларисе Новожиловой. Начали их бурно, прямо-таки ураганно обнимать, поздравлять, вовсю восхищаться, какой, мол, феноменальный, новаторский дуэт они в строжайшей тайне воспитали и как гениально, тонко подобрана музыка цыганского романса! И пока совершенно растерявшиеся от такого бешеного напора Самсон с Ларисой лишь немо хлопали глазами, как пришибленные, не зная, что ответить, ты, Володя, технично, по-английски сбежал с катка в неизвестном направлении. Надо было видеть их лица, когда Толмачёва и Васильев наконец осознали, что признанные столичные мэтры здесь вообще ни при чём! И что всё это запредельное, космическое выступление было с нуля срежиссировано, поставлено и накатано каким-то забайкальским пацаном за неполные тридцать минут!
— Представляю эту немую классическую сцену в духе Гоголя, — искренне улыбнулся я, поглубже откинувшись на мягкую спинку кресла.
— Да уж, немая сцена длилась недолго, — весело подхватил дядя Серёжа, активно жестикулируя. — Следующей их коллективной, безжалостной жертвой стала бедняжка Людмила. На девчонку набросились уже все четверо тренеров, зажали у холодного деревянного бортика и устроили самый настоящий, перекрёстный допрос с пристрастием. А Люда лишь испуганно разводила руками, переминалась с конька на конёк и упрямо твердила им одно и то же: «Да он мне просто на пальцах, за пять минут объяснил, как правильно заходить на прыжки и как держать рёберное скольжение! Сам наклонялся, на моих же коньках показывал, какой стороной лезвия, каким именно боком и под каким углом нужно отталкиваться от ледяной корки... Я теперь, товарищи тренеры, могу эти двойные прыжки без единой ошибки делать! Он мне уверенно пообещал, что я смогу, — ну я и сама сразу, всем сердцем поверила, что могу!»
А под самый конец Люда повернулась к притихшей Новожиловой и с ходу, без обиняков выдала: «Лариса, пожалуйста, можно я прямо со следующей недели официально перейду в парное катание?» После этой фразы, Володя, вся наша заслуженная спортивная профессура окончательно замерла в полнейшем, глубоком недоумении. А на катке тем временем началось настоящее, форменное сумасшествие: несколько молодых фигуристов из секции ВВС, напрочь позабыв про свои планы, выскочили на лёд и принялись отчаянно, до седьмого пота пробовать повторить хотя бы отдалённо что-то похожее на твои летучие, кружевные дорожки шагов...
Василий Сталин, до того момента молча и с аппетитом жевавший плюшку, довольно, сыто крякнул и бесцеремонно перебил полковника:
— Да, но самое весёлое и жаркое началось потом, Серёж! Мы-то с тобой попытались тихонько, по-английски, бочком-бочком покинуть Марьину Рощу. Но к нашему великому авиационному сожалению, штабная машина, которая отвезла Володю в гостиницу, обратно к манежу вернуться ещё не успела. Нам пришлось куковать у калитки на морозце. И тут на нас лавиной, на полной скорости набросились все четверо злых, взвинченных до предела московских мэтров! А позади них стояла Белоусова и смотрела на меня таким просящим, преданным щенячьим взглядом, что у меня, фронтового лётчика, аж сердце зашлось.
Генерал-лейтенант задорно, широко улыбнулся, и в его прищуренных глазах снова ярко блеснул тот самый азартный, шальной фронтовой огонёк:
— В общем, пришлось нам с Сергеем уйти в глухую, эшелонированную оборону. Разводили руками, держали марку ВВС и строго, по-военному объясняли товарищам заслуженным тренерам, что молодой человек из Читы сейчас физически очень утомлён после тяжёлого госпиталя, общаться пока ни с кем категорически не желает, да и вообще — его собственное катание, по его же личным словам, ещё бесконечно далеко от идеала. Вот когда товарищ Ворон решит, что он окончательно оправился и готов к большим смотрам, вот тогда и будут официальные, предметные разговоры. А пока — вы всё сами прекрасно видели своими глазами, товарищи дорогие, так что вам теперь есть к чему стремиться и над чем работать в своих секциях! На этом приятном, патриотическом моменте, слава богу, подкатил наш ЗИС, и мы оперативно ретировались, захлопнув тяжёлые двери. Правда, на прощание Самсон с Ларисой хором, в два голоса пообещали мне, что если я буду прятать такой чистейший алмаз от советского спорта, они со своими жалобами доберутся до Самого Товарища Сталина!
При упоминании всесильного отца Василий Иосифович лишь задорно, заговорщически подмигнул мне, давая понять, что пустых угроз чиновников от Спорткомитета и мэтров старой школы он не боялся никогда в своей жизни. Кому-кому, а сыну вождя аппаратные интриги были на один зуб.
Понимая, что одними сладкими домашними плюшками двух здоровых, измотанных офицеров толком не накормишь, мама оперативно, по-хозяйски вызвала дежурного администратора этажа и заказала сытный, плотный горячий ужин прямо в наш номер. Уже через двадцать минут официант в белоснежном фартуке вкатил в гостиную люкса тележку, от которой умопомрачительно пахло чесночным соусом и специями.
Уплетая за обе щёки вторую порцию сочного, исходящего паром жаркого, дядя Серёжа со смехом добавил, что по дороге к ожидавшему их правительственному ЗИСу он внезапно, с ужасом вспомнил про оставленные пластинки. На что Василий Иосифович, лихо поправив фуражку и звеня вилкой, безапелляционно отрезал, что обратно к разъярённым и требующим объяснений профессорам он не рискнёт возвращаться даже под дулом пистолета. Пластинки решили временно подарить советскому спорту.
Следующей их обязательной точкой остановки в этот сумасшедший день стал штаб ВВС, где на пороге их уже поджидал Всеволод Бобров. Знаменитый Сева, потрясая кулаками, громогласно и яростно требовал от руководства немедленно доставить читинского самородка обратно на лёд, выдать ему канадские дрова и силой заставить играть в хоккей за команду лётчиков. В общем, натерпелись мужики за этот безумный день знатно, оттого и добрались до нашего тихого люкса такими уставшими, взвинченными и дьявольски голодными.
Дальнейший вечер прошёл для наших высокопоставленных гостей в удивительно уютной, почти семейной обстановке, начисто смывшей дневное напряжение. Мужчины окончательно расслабились, сняли тяжёлые парадные кители, развязали тугие галстуки и блаженно откинулись на кожаные диваны. А меня — под тихие, заговорщические и невероятно довольные улыбки мамы — безжалостно, пользуясь командирским правом, заставили взять в руки гитару. Пришлось петь, вытаскивая из памяти тетрадные шедевры грядущего века один за другим, бережно перекладывая их на простые гитарные аккорды под бдительными, потрясёнными взглядами советских боевых офицеров. Лирические баллады и драйвовые рок-мотивы из будущего в скромных стенах московского люкса звучали для них как откровение иной цивилизации.
Следующие несколько дней пролетели в спокойном, размеренном, но невероятно продуктивном рабочем ритме. Мама целыми днями увлечённо и с упоением гуляла по засыпанной золотой листвой осенней Москве, дыша прохладным столичным воздухом, а параллельно с чисто сибирской деловитостью заглядывала в строгие кабинеты ВУОАПа и Союза композиторов. Она планомерно, бумажка за бумажкой, решала все сложные юридические вопросы с авторскими правами на мои песни, чтобы никто из союзных мэтров не вздумал прибрать к рукам наследие грядущего века. Чиновники от культуры под напором её аргументов и незримым покровительством штаба ВВС лишь безропотно ставили нужные штампы.
За мной же каждое утро, ровно в девять часов, к парадному входу гостиницы бесшумно и пунктуально подкатывал блестящий штабной автомобиль. Меня увозили прямиком на тренировочную базу к хоккеистам ВВС Московского военного округа. Лёд в Марьиной Роще ещё только готовился принять команду — на оборонных заводах Берии в строжайшем секрете по моим чертежам уже дособирали первые экспериментальные холодильные установки для манежа. А пока легендарный Всеволод Бобров и его орлы изнывали от нетерпения на «земле», до седьмого пота гоняя по залам ОФП и ожидая, когда сибирский кудесник выдаст им тактические схемы и покажет ту самую обещанную запредельную физику движений грядущего века.
Вот там, на закрытом экспериментальном льду, у нас развернулось самое настоящее, первобытное пекло. Я, Всеволод Бобров, Григорий Мкртичян и Евгений Бабич орали друг на друга до хрипоты, так, что вековая штукатурка со старых сводов манежа натурально сыпалась на ледовое покрытие. Мы до хрипоты чертили схемы, ломали карандаши и клюшки. При этом Василий Сталин, получая от этого яростного ледового зрелища колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие, частенько по несколько раз в день срывался со строгой штабной службы. Генерал прилетал на базу без предупреждения, чтобы лично посмотреть на наш бурный тактический цирк и от души, громогласно посмеяться над тем, как четырнадцатилетний забайкальский пацан строит наглухо зажатых в старые рамки признанных мастеров советского спорта.
Огромным, просто величайшим и неоценимым плюсом всей этой истории было то, что Сева Бобров в этой реальности был абсолютно, стопроцентно здоров. Старые фронтовые травмы и нещадно избитые в былых футбольных и хоккейных баталиях колени, конечно, периодически напоминали о себе противным, тягучим нытьём, когда сырая московская осень пробирала до костей — куда более едкая, чем наш сухой забайкальский мороз. Но в отличие от моей прежней, оригинальной исторической ветки, здесь не было той страшной, роковой травмы, которая в будущем навсегда сломает карьеру великому нападающему. Сева был в идеальной, звенящей боевой форме, голодный до больших побед и готовый рвать любого соперника.
Советские хоккейные «старики» поначалу зло, высокомерно и яростно спорили со мной у тактической доски, авторитетно заявляя на весь манеж, что я — зелёный провинциальный профан, а все мои тактические начинания, канадские чертежи геометрии захода и жёсткие требования к новой динамике шага не стоят и выеденного яйца. Но стоило нам тут же, без долгих разговоров, на практике обкатать на ледовом зеркале тот или иной предложенный мной вариант скоростного прохода, силового прессинга или веерной расстановки в чужой зоне, как все глупые вопросы отпадали сами собой. Проглотив уязвлённую профессиональную обиду, матёрые мастера на пару секунд затихали, ошарашено переглядываясь, а затем споры с новой, утроенной силой начинали кипеть уже по следующему инновационному пункту моей тетради.
Чего только стоило их глухое, яростное, штыковое неприятие кардинального изменения вратарской стойки Коли Пучкова! Когда я в приказном порядке заставил молодого голкипера попробовать сыграть в принципиально новой, низкой стойке «баттерфляй», скопированной мной из канадских профессиональных учебников конца двадцатого века, крики в манеже не утихали целые сутки. Наш тренерский мостик натурально ходил ходуном.
Зато на второй день, когда Николай немного освоился, поймал нужный баланс и ветераны ВВС при всём своём колоссальном желании никак не могли забить ему низом, наши именитые нападающие обиженно и зло заворчали. Форварды, раз за разом в упор расстреливая ворота и натыкаясь на глухую стену из щитков, начали в один голос утверждать, что кататься на коленях — это вообще неспортивно, не по-нашему, и так в хоккей не играет никто на этой планете! Кондовые кожаные щитки Пучкова, намокая от ледяной крошки, становились тяжёлыми как свинец, но Коля упрямо продолжал складываться в идеальную нижнюю плоскость.
Закончился этот ледовый бунт очень просто и буднично. Всеволод Бобров, тяжело, со свистом дыша после очередной безуспешной, веерной атаки на ворота, медленно подъехал к пятачку, опёрся на клюшку и хмуро, исподлобья спросил у запыхавшегося вратаря:
— Коль, ну а ты сам-то что скажешь? Без этих умных тактических формул. Как по чистым ощущениям?
Ответ девятнадцатилетнего Пучкова был предельно честен, сух и профессионален:
— Нагрузка на ноги, колени и поясницу, Михалыч, физически в разы больше, с непривычки все мышцы просто огнём горят, — честно признался вратарь, сдвигая маску на затылок и вытирая пот со лба. — Но зато весь низ и углы ворот я теперь перекрываю намертво, монолитно и абсолютно уверенно. Халтурить не получается. Да и сегодня Владимир мне показал ещё один очень интересный, хитрый приём на быстром перемещении от штанги к штанге...
Бобров после этих слов мгновенно, по-хищному подобрался, в его прищуренных глазах азартно блеснул тот самый шальной фронтовой огонёк, и он резко, с хрустом лезвий развернулся в мою сторону:
— А ну-ка, Ворон, стоять! Ни с места! А ну, показывай сейчас же, немедленно, чего ты там ещё в своей забайкальской заначке от нас скрываешь!
Я тяжело вздохнул, лезвием подгреб к себе бесхозную тяжелую шайбу и плавно, спиной вперед откатился чуть назад, к самой синей линии. На меня в этот момент, затаив дыхание, уставилась вся команда лётчиков ВВС. Даже вечно кричащий Тарасов у бортика на секунду прикусил язык.
— Смотрите внимательно и запоминайте, мужики, — громко, на весь притихший манеж произнес я, постукивая черенком по льду. — Весь секрет сокрушительного щелчка заключается в максимальном прогибе палки. Крюк клюшки должен со всей силы ударять по ледовому покрытию за несколько сантиметров до самой шайбы, а не бить по ней напрямую. В этот миг деревянная клюшка сгибается как тугой боевой лук, накапливает колоссальную кинетическую энергию, а потом резко, как хлыст, выстреливает. За счёт этого скорость полёта каучукового диска получается просто бешеной — вратарь чисто физически, на уровне рефлексов не успеет среагировать на траекторию.
Я заложил короткий, резкий разгон, ловя рёбрами лед. Моё молодое гимнастическое тело сработало как идеальная, безупречно отлаженная анатомическая пружина. Я высоко, по-канадски замахнулся, уходя всем корпусом вниз, жестко зафиксировал голеностоп и со всей дури, весом всего тела вложился в этот удар.
Раздался сухой, оглушительный, оглушающий треск, похожий на резкий выстрел из винтовки в закрытом тире. Тяжелая, кондовая советская ясеневая клюшка просто физически не выдержала такой дикой, противоестественной для стандартов пятидесятых годов нагрузки. Она в ту же секунду с треском разлетелась в моих руках в мелкие щепки! Черенок с мясом переломился ровно пополам, а обломок развороченного крюка со свистом улетел куда-то далеко к деревянному борту.
Но каучуковый диск всё же поймал мой импульс. Тот самый — безумный, на пределе, когда рука уже не ведает, что творит. Шайба ушла с крюка так, словно её выстрелили. Чёрный снаряд, невидимый глазу, прошил воздух через всю площадку — и вонзился в дальний борт с таким грохотом, что вздрогнули трибуны.
На толстом дереве осталась дыра. Глубокая. Дымящаяся. Щепки ещё падали на лёд, когда я опустил остатки клюшки.
Знаменитый Григорий Мкртичян на воротах не шелохнулся. Он так и стоял в своей старой стойке — с открытым ртом, с пустыми глазами, с клюшкой, которую даже не успел поднять. На катке повисла тишина. Та самая — звенящая, мёртвая, когда кажется, что время остановилось и забыло, как идти дальше.
Советские хоккеисты стояли, ловя ртами воздух. Их взгляды — дикие, неверящие — металлись между разлетевшимися по льду щепками и пробитым щитом у борта. Как будто они пытались понять: это произошло на самом деле — или им всем вместе приснилось.
Всеволод Бобров медленно, как-то совсем заворожённо подошёл ко мне вплотную. Он молча посмотрел на сиротливо зажатый в моей ладони обгорелый огрызок расщеплённого ясеневого черенка, затем перевёл тяжёлый взгляд на застывшего у бортика Василия Сталина и глухо, веско произнёс на весь притихший манеж:
— Да-а... Прав ты на все сто процентов, Ворон. Дрова наши отечественные для такой артиллерийской войны совершенно не годятся. Ломать — ломаем, а толку? Василий, ты слышишь меня? Пиши срочный приказ своим интендантам и внешторговцам. Кровь из носу, из-под земли достаньте, но нам в секцию нужны те самые многослойные гибкие канадские клюшки. Иначе мы этот чёртов пушечный щелчок из твоего будущего до начала чемпионата мира парням просто не поставим! Мы их палки в щепки изведём за пару тренировок.
Генерал Сталин, чей взгляд в этот момент горел чистым, фанатичным и безумным авиационным восторгом, лишь молча, солидно и согласно кивнул, уже прокручивая в голове, какие каналы Берии нужно задействовать ради этой закупки. Контуры нового, непобедимого советского хоккея проступали на этом изрезанном лезвиями льду всё отчётливее и грознее.
«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»
Глава 8. Шашлык на даче.
Глава 8. Шашлык на даче.Глава 8.Накануне вечером к нам в номер буквально на пару минут заскочил весёлый дядя Серёжа. С порога громогласно объявил, что благодаря его армейским связям и протекции Василия Иосифовича сложнейший юридический вопрос с официальной регистрацией моих песен и музыки в ВУОАПе решится в положительную сторону уже на днях.— Ну а на завтра, товарищи артисты, у нас объявлен полноценный выходной! — задорно подмигнул полковник. — Поедем все вместе за город, на дачу. Шашлык-машлык кушать, взрослые будут хорошее грузинское вино пить, ну а для нашей привередливой молодёжи, так и быть, бутылочку лимонада «Ситро» найдут.Довольный собственной шуткой, он тепло попрощался с мамой и ушёл.Утро следующего дня, к чему мой организм уже успел окончательно привыкнуть, началось со строгой спортивной рутины: сорокаминутная пробежка по свежему московскому воздуху, бодрящие водные процедуры и лёгкий питательный завтрак в номере. Ровно в десять часов за нами пришли Василий Иосифович и дядя Серёжа. Попросив меня обязательно прихватить с собой шестиструнную гитару и все мои черновые наброски новой хоккейной амуниции, они оперативно усадили нас в просторный салон правительственного ЗИСа и повезли прочь из бурлящей столицы.Дорога по загородному шоссе заняла около тридцати минут. Мы аккуратно въехали на строго охраняемую, глухо огороженную зелёную территорию, окружённую вековыми соснами, и автомобиль мягко затормозил недалеко от въезда. Нас вежливо провели к просторной резной беседке с богато накрытым столом. Рядом уже вовсю чадил массивный железный мангал, над которым лениво разгорались и исходили жаром угли для шашлыка.Маму с истинно кавказским гостеприимством сразу усадили в глубокое плетёное кресло и заботливо укрыли плотным шерстяным покрывалом — на улице было довольно свежо, если не сказать прохладно. Меня же Василий Иосифович, внезапно по-свойски подхватив под руку, без лишних объяснений потащил прямиком к массивному двухэтажному деревянному дому.Сказать, что, переступив порог просторной комнаты, я был морально потрясён — это не сказать вообще ничего. Моё пятидесятилетнее тренерское прошлое и весь жизненный опыт XXI века в одну секунду превратились в пыль.В глубине строгого, обшитого дубовыми панелями кабинета за массивным письменным столом, неторопливо раскуривая свою знаменитую трубку, сидел сам Иосиф Виссарионович Сталин. А напротив него, на самом краешке жестких стульев, испуганно втянув головы в плечи, примостились Самсон Глязер и Всеволод Бобров.Посмотрев на меня своими знаменитыми, чуть прищуренными и непривычно умными глазами, Вождь народов едва заметно улыбнулся. Выпустив густую струю ароматного табачного дыма, он коротко кивнул в мою сторону и негромко, с характерным глубоким грузинским акцентом спросил у сидящих перед ним мэтров спорта:— Этот?Как два послушных китайских болванчика, великий хоккеист и легендарный фигурист мгновенно закивали головами и практически синхронно, сдавленными голосами выдавили:— Да, товарищ Сталин. Он самый.Иосиф Виссарионович не спеша отложил трубку на массивную малахитовую пепельницу, перевёл свой тяжёлый, проницательный взгляд с притихших мастеров на меня и негромко произнёс:— Ну хорошо, товарищи. Вы свободны. Ступайте на воздух, отдыхайте. С молодым человеком мы побеседуем наедине.Внутреннее оцепенение, сковавшее меня в первую секунду перед Вождем народов, внезапно улетучилось. На его место вернулся холодный, расчетливый разум взрослого тренера. Я выпрямил спину и по-военному четко произнес:— Здравствуйте, товарищ Сталин! Владимир Ворон по вашему распоряжению прибыл.Иосиф Виссарионович едва заметно улыбнулся, попыхивая трубкой:— Кричать не надо, Владимир. Присаживайся к столу. Пока там на воздухе наши товарищи шашлык приготовят, мы с тобой немного поговорим.Я послушно опустился на указанный мне тяжелый стул. Немного подумав, решил не изображать из себя напуганного школьника и устроился поудобнее, уверенно опершись на подлокотники.Сталин тихо, иронично хмыкнул себе под нос, заметив это микродвижение:— А ведь правду про тебя в докладах пишут... Наглец. Совершенно не стесняешься. Ну ладно, молодец, робеть перед начальством не надо. Рассказывай.— Товарищ Сталин, а что именно рассказать? — спокойно спросил я.— Всё, что знаешь, рассказывай.Я мысленно взвесил каждое слово, понимая, на каком тонком лезвии сейчас стою:— Я родился в— Это я и без тебя в твоем личном деле читал, — мягко, но властно перебил меня вождь. — Мне другое интересно. То, о чём ты с такой железной уверенностью говоришь. О том, что будет впереди. Ты ведь рассуждаешь об этом не просто так, будто где-то прочитал или знаешь, а вроде как... сам всё это лично пережил и прочувствовал. Ты с такой пугающей точностью говорил и о наших фигуристах, и о хоккеистах. А твои технические предложения... — Сталин медленно поднял трубку тяжелого телефонного аппарата на столе: — Пусть занесут то, что привезли.Тяжелая дверь кабинета бесшумно открылась через несколько секунд. Внутрь четким шагом вошли двое сотрудников комендатуры в строгих синих кителях и бережно внесли на руках диковинные предметы: футуристический хоккейный шлем из литого пластика, коньки двух совершенно разных, невиданных для СССР видов, анатомическую хоккейную амуницию с плотными защитными чашечками. Они молча, аккуратно разложили всё это богатство на сукне стола прямо передо мной и так же бесшумно удалились.— Это всё было изготовлено за эти дни на наших оборонных предприятиях строго по твоим эскизам, — Иосиф Виссарионович бережно коснулся пальцами полированного лезвия фигурного конька с зубцами. — Инженеры и технологи, которые это делали, в один голос утверждают: все эти вещи сконструированы со стопроцентным знанием дела, в них досконально учтены малейшие нюансы анатомии и биомеханики. Никаких аналогов в мире сейчас нет. У нас, понятное дело, отродясь не было, но и у проклятых капиталистов тоже ничего подобного нет. Более того, те наши торговые люди за рубежом, которых мы оперативно попросили осторожно разузнать в Канаде и Европе про товары, изображенные на твоих рисунках, теперь сами шлют шифровки. Иностранные фирмы умоляют нас предоставить им такие образцы или продать лицензии на их производство. Естественно, предлагают платить чистой валютой.Сталин глубоко затянулся, и его проницательные глаза уставились на меня сквозь сизый табачный дым:— Я только что, прямо перед твоим приходом, подробно говорил с товарищами Бобровым и Глязером. А моей дочке Светлане на домашний телефон со вчерашнего дня постоянно поступают слезные просьбы от Новожиловой и Толмачёвой — они требуют немедленно найти тебя и передать вас им на полное растерзание в секцию. Я думаю, ты не будешь со мной спорить, что все эти люди — величайшие знатоки своего дела в нашей стране. И все они в один голос утверждают: твои знания, умения и ледовая тактика абсолютно не соответствуют твоему паспортному четырнадцатилетнему возрасту. Я здесь сейчас даже не упоминаю о твоих песнях и музыке. Люди из Союза композиторов, которые краем уха слышали твои тетрадные записи, утверждают, что они гениальны, и тоже очень желают с вами познакомиться.Вождь отложил трубку, оперся локтями о стол и тяжело, веско закончил:— Так что ты мне на это скажешь, Владимир Ворон? Откуда у обычного читинского школьника всё это в голове?«Да уж, Володя... Ну и много же ты ляпов наделал со своим всезнайством, — промелькнула в голове паническая мысль. — Слишком рано раскрыл карты. И что теперь остаётся делать?»Я медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза Сталину — честно, открыто, без тени страха. Несколько минут в полутёмном кабинете царила абсолютная, давящая тишина. Мы молча буравили друг друга взглядами, словно взвешивая души на невидимых весах. Наконец Иосиф Виссарионович довольно, едва заметно кивнул, словно утвердительно решив для себя какую-то сложнейшую внутреннюю задачу.— Говори всё как есть, Владимир, — негромко, но свинцово-веско произнёс он. — А мы здесь уже сами подумаем, как с этим быть.— Всё, товарищ Сталин? — я сделал глубокий вдох. — Даже если то, что я скажу, будет для вас очень неприятно?Сталин медленно отвернулся к окну, молча взял со стола свою трубку и принялся методично, не торопясь, забивать её табаком, потроша папиросы «Герцеговина Флор». Так же не спеша раскурил, выпустив сизый шлейф дыма, сделал несколько тяжелых шагов по ковру и снова повернулся ко мне. В его усталых глазах промелькнула вековая кавказская мудрость:— Говоришь, будет неприятно? А судя по твоему выражению лица, парень, там окажется даже гадко... Да-а, задал ты мне задачку, читинский самородок.Я понял, что это мой единственный шанс перехватить инициативу и отложить неизбежное до тех пор, пока мы оба не будем готовы:— Товарищ Сталин, там на улице, в беседке, мама ждёт. Гости собрались, да и шашлык, наверное, уже вовсю готов. Предлагаю прямо сейчас уделить время им. Я ведь не зря взял с собой гитару — мы с мамой споем для всех. А вот позже, когда вечер закончится и уставшие гости начнут собираться по домам, вы просто попросите меня остаться — якобы спеть ещё пару песен лично для вас. Вот тогда, в тишине, мы и поговорим обо всём абсолютно спокойно. Никто и ничто не будет нам мешать.Сталин на секунду замер с трубкой у рта, ошарашенный такой немыслимой, фантастической стратегической наглостью четырнадцатилетнего мальчишки. А затем его усы дрогнули в искренней, довольной усмешке:— Наглец... Настоящий наглец! Но... хорошо, пускай будет по-твоему. Пойдём есть шашлык, раз уж он готов.Я поднялся со стула, подхватил чехол с гитарой и, прежде чем сделать шаг к двери, тихо добавил:— Товарищ Сталин, и ещё одна просьба... Пожалуйста, говорите мне «ты». А то, когда вы обращаетесь ко мне на «вы», получается слишком сильный диссонанс с моим нынешним паспортным возрастом. Вокруг люди, мало ли что подумают.Вождь народов остановился у самого порога, внимательно посмотрел на меня из-под седых кустистых бровей и негромко рассмеялся своим сухим, хрипловатым смехом:— Умный... Какой же ты умный, да... Хорошо, договорились. Идём к столу, генацвале!Дальнейший вечер проходил в удивительно тёплой, по-настоящему дружественной обстановке. Наша компания дружно расправилась с великолепным сочным шашлыком. Взрослые с явным удовольствием пили терпкое грузинское вино, а передо мной демонстративно водрузили массивный графин с прохладным домашним компотом. Иосиф Виссарионович время от времени бросал на меня проницательный взгляд из-под седых бровей и понимающе ухмылялся в усы, глядя, как умудрённый восьмидесятилетний тренер в теле мальчишки послушно тянет из стакана ягодный морс.Ближе к полуночи всё действо переместилось в просторную гостиную дачи. Я поудобнее перехватил гриф гитары, и начался марафон. Мама великолепно исполнила несколько пронзительных романсов под фортепиано, но в основном отдуваться за весь репертуар будущего пришлось мне. Постепенно на звуки музыки в комнату подтянулись новые гости, от имён которых у любого советского человека подкосились бы ноги: Светлана Аллилуева, молчаливый и мрачный Лаврентий Берия в своём знаменитом пенсне, сосредоточенный Молотов и маршал Ворошилов.Концерт закончился только в три часа ночи, но расходиться по домам никто категорически не хотел — магия песен будущего намертво держала этих суровых, вершивших историю людей. Каждый из них по очереди подходил, крепко обнимал меня и искренне благодарил за этот невероятный вечер.Когда в гостиной поднялась суета перед выходом, ко мне тихонько, со спины подошёл Сталин. Почти на самое ухо он заговорщицки спросил:— Лаврентия оставляем на ночной разговор? Или выставим за дверь?Я лишь понимающе пожал плечами, глядя на застывшего в отдалении главу атомного проекта:— Иосиф Виссарионович, вам решать. Вы здесь Хозяин.Через пару минут ко мне подошла мама. Она как-то скромно, растерянно улыбнулась и тихо произнесла:— Володя... Сам Сталин меня сейчас очень вежливо попросил, чтобы ты остался на ночь здесь, на даче. А меня Василий в гостиницу отвезёт. Ты ведь не против, сынок?— Мама, ну как можно такому человеку отказать? — мягко улыбнулся я, сжимая её ладонь. — Конечно, останусь, не переживай. Всё хорошо.Мама крепко обняла меня, после чего они с Василием Сталиным тепло попрощались со всеми и направились к выходу.Когда высокопоставленные гости наконец разъехались, в огромном, окутанном полумраком зале остались всего трое: я, Сталин и Берия. Вождь народов медленно опустился в глубокое кресло, раскурил трубку, посмотрел на меня в упор и с хитрой ухмылкой приказал:— Ну что, Владимир... Давай, спой нам теперь что-нибудь этакое. Из неразрешённого.Я невозмутимо перебрал струны, настроил гитарный лад и язвительно уточнил:— Что, прямо совсем неразрешённого, товарищ Сталин? Чтобы вы меня потом отсюда с чистой душой и спокойной совестью честного коммуниста прямо на заднем дворе расстреляли?Они на секунду опешили от такой запредельной наглости, а затем синхронно переглянулись и во весь голос залились искренним, раскатистым смехом. Берия первый справился с эмоциями, вытер платком стёкла пенсне и удивлённо покачал головой:— Наглец... Каков наглец, а? Но смешно, чертяка, смешно!Иосиф Виссарионович с улыбкой повернулся к своему соратнику:— Лаврентий, ты не поверишь, но ты сегодня уже далеко не первый, кто его этим словом называет. У него это на лбу написано.Ну что же, подумал я про себя, крепче зажимая аккорд. Кто не спрятался — я не виноват. Марк Фрейдкин, родной, выручай, не подведи сейчас старика перед главными цензорами эпохи!Я глубоко вздохнул и ударил по струнам, заводя ироничный, слегка вальяжный мотив...Я упруго ударил по струнам, задавая гитаре легкий, почти вальсовый, но обманчиво едкий мотив. Посмотрев прямо в глаза двум главным вершителям судеб огромной империи, я запел, четко и ровно выговаривая каждое слово:— Так ведётся с давних времёнУ народов всех и племён:Нам мешая жить по-людски,Миром правят мудакиНа первом же куплете Лаврентий Павлович резко дернул головой, а его пальцы, протиравшие шелковым платком золотое пенсне, на мгновение замерли в воздухе. Иосиф Виссарионович медленно выпустил изо рта густую струю дыма, и его взгляд под седыми бровями стал невыносимо тяжелым, каменно-проницательным. Но отступать было поздно. Гитара весело звенела, унося нас в будущее, о котором эти двое еще не имели ни малейшего понятия:— Главы всех правительств и странВходят в этот родственный клан.Держит свора мудрых владыкВсю планету за кадык.Кризис, спад, дефолт и застойНе страшны династии той.Мор, война, импичмент, мятеж —А у власти-то все те жДа, их можно трона лишить —Свергнуть или, скажем, пришить,Но на троне эдак ли, такВновь окажется мудак.Вот на радость гражданам всемОколел мудак Ким Ир Сен.Кто ж в Корее новый кумир —Не мудак ли Ким Чен Ир?При упоминании Ким Ир Сена — действующего лидера дружественной Северной Кореи, с которым СССР прямо сейчас вел тяжелейшую корейскую войну, — Сталин едва заметно вскинул бровь. Имена Ким Чен Ира, Фиделя Кастро и Саддама Хусейна для них сейчас были пустым звуком, но общий, глобальный исторический контекст песни они считывали моментально, как гениальные гроссмейстеры геополитики.— Все на Кубе ждут втихаря,Скоро ль Кастро даст дубаря,Чтобы завтра править странойСтал мудак очередной.Янки сдуру взяли Багдад,Дав Саддаму пендель под зад.И теперь на смену емуДолжен сесть такой же му...Я сделал искусную, драматическую паузу, плавно замедляя гитарный перебор, и перешел на вкрадчивый, почти ласковый речитатив:— Он наступит, радостный час:Новый босс не минет и нас.Но сомнений нету ни в ком,Что он будет... умным, добрым и порядочным человеком.По губам Берии скользнула хищная, понимающая усмешка. Финал я выдал мощно, с вызовом, беря финальный, вибрирующий в тишине кабинета мажорный аккорд:— Если ж снова выйдет облом,К урнам двинем мы всем кодлом,Чтобы выбрать вместо негоСами знаете когоМарк Фрейдкин не подвел — песня легла на сукно сталинского кабинета как идеально отточенный клинок. Когда затих последний отзвук струны, в огромном зале Ближней дачи воцарилась глубокая, звенящая тишина.Я аккуратно опустил гитару на колено и замер. Глаза моих высокопоставленных слушателей заблестели каким-то неистовым, лихорадочным блеском. Они молча переваривали эту фантастическую, злую и невероятно глубокую философию власти, пришедшую из конца двадцатого века.Берия медленно водрузил пенсне обратно на переносицу, его взгляд за стеклами стал пугающе острым. Он повернулся к вождю и негромко, со своим характерным мингрельским акцентом произнес:— М-да Сами знаете кого. Слушай, Коба, этот мальчик сейчас спел то, о чём мы с тобой наедине думаем последние тридцать лет. Жестокая правда.Сталин глубоко затянулся, выбил пепел из трубки прямо в малахитовую пепельницу и тяжело, веско посмотрел на меня. На его лице больше не было улыбки. Наступало время того самого главного, ночного разговора, ради которого меня и оставили на этой даче.— Смотри, Лаврентий... Не боится он нас, — негромко, с тяжёлой ухмылкой произнёс Сталин, не сводя с меня глаз.— Не боится, Коба, совершенно не боится, — эхом отозвался Берия, тяжело опершись ладонями о стол.— Слушай, Лаврентий, а кто такие этот Кастро и Саддам, о которых он сейчас пел?— Кастро... Кастро... — Берия на секунду задумался, перебирая в памяти аналитические сводки МГБ. — Кажется, есть один такой молодой кубинец, юрист, мутит там воду против Батисты. А вот Хусейна никакого не знаю. Но я все имена из песни железно запомнил, Коба. Дам команду своим орлам — землю носом зароют, всё доложат. Или... — Лаврентий Павлович тяжело повернулся в мою сторону, — или молодой человек сам нам сейчас всё расскажет? И про Багдад, и про то, когда именно янки — я ведь правильно понимаю, это американцы? — этот самый Багдад штурмом взяли?И оба всесильных руководителя империи одновременно, мёртвой хваткой уставились на меня. В полумраке дачной гостиной их взгляды казались рентгеновскими лучами. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Я кожей почувствовал, как вокруг моей шеи затягивается невидимая петля из сотен новых вопросов, допросов на Лубянке и аналитических записок. Нужно было срочно ломать этот сценарий. Перебивать послевкусие злой сатиры чем-то монументальным.— Я расскажу, Лаврентий Павлович. Всё расскажу, — мой голос слегка дрогнул, но я перехватил гитарный гриф поудобнее. — Но перед этим... разрешите еще одну. Чтобы вы понимали: мы там, в тридцать пятом, не только зубы скалим. Мы помним, благодаря кому вообще дышим.Я не стал ждать их разрешения — в такой ситуации секундная пауза могла стать фатальной. Пальцы жестко, наотмашь ударили по струнам, высекая тяжелый, чеканный, почти трагический ритм. Совсем не похожий на легкие переборы предыдущей песни.«День Победы, как он был от нас далек...» — запел я, глядя прямо в уставшие, желтоватые глаза генералиссимуса.На строчке «Этот день мы приближали, как могли» Сталин медленно отложил трубку. Его рука так и осталась лежать на сукне стола, а пальцы начали едва заметно, в такт, постукивать по дереву.— Вы поете, что этот день приближали как могли... Значит, помнят? Через восемьдесят лет после меня — всё еще помнят и празднуют? Это хорошо. Значит, я строил это государство не зря, если даже ваши "мудаки" не смогли похоронить эту память.Сталин подался вперёд, положил накрахмаленные рукава кителя на сукно стола и тихо, свинцово-веско произнёс:— Говори, Владимир. Всё как есть говори!Я медленно обвёл их взглядом, выдержал гроссмейстерскую паузу, лихорадочно соображая и на ходу выстраивая стратегию того, как именно начать этот смертельно опасный рассказ.— Как вы, товарищ Сталин, и вы, Лаврентий Павлович, наверняка уже детально узнали из докладов, недавно со мной на школьной тренировке произошёл несчастный случай. Сорвался с перекладины.— Да, эти медицинские данные нам незамедлительно доложили, — сухо подтвердил Берия.— Так вот... В ту самую секунду прежний Володя Ворон умер.Я замолчал и посмотрел им прямо в лица. Они буквально впились в меня своими глазами, ловя каждое движение моих губ. Сталин едва заметно, требовательно кивнул:— Продолжай.— Умер тот мальчик, который родился и рос в вашем времени, — спокойно, без тени дрожи продолжил я. — А тот «я», который сейчас сидит перед вами, умер в глубоком, далёком будущем. Моё взрослое сознание неведомая сила просто выдернула из момента катастрофы и перенесла сюда, заперла в этом молодом четырнадцатилетнем теле.Лаврентий Павлович сидел на своём стуле неподвижный, словно каменное изваяние, и бледный как полотно. Его пальцы намертво вцепились в подлокотники.А вот Сталин отнёсся к чертовщине на удивление прагматично. Он лишь глубже затянулся трубкой и спросил просто, по-деловому:— Из какого именно года ты к нам прибыл?— Из две тысячи тридцать пятого года. Последние тридцать два года своей прошлой жизни я безвыездно прожил в Китае, тренировал их сборную. А по национальности я... мингрел.Выдержав секундную паузу и глядя на ошарашенное лицо Берии, я мягко перешёл на чистейший, безупречный грузинский язык:— Здесь, в вашем времени, я пока ещё даже не родился. Мне только предстоит сделать это в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, в городе Тбилиси.Лаврентий Павлович, до этого момента не сводивший с меня пристального взгляда, судорожно сглотнул и сдавленным, хриплым голосом выдавил по-русски:— В Советском Союзе, значит, родился, а жил и работал в Китае?.. Мы что... мы в будущем объединились с Пекином в одно государство? Великий блок?— Нет, Лаврентий Павлович, — я горько и печально усмехнулся. — Никто ни с кем не объединился. В моём родном мире никакого Советского Союза больше нет. Великая держава полностью развалилась в декабре одна тысяча девятьсот девяносто первого года. А первой из состава республик со скандалом вышла Литва — ещё весной одна тысяча девятьсот девяностого.Что тут началось... Оба вождя, словно по команде, одновременно вскочили со своих мест, начисто позабыв про всякую чинную номенклатурную солидность. По огромной гостиной Ближней дачи началось самое настоящее, хаотичное броуновское движение. Сталин, тяжело дыша и яростно пыхтя трубкой, мерил шагами ковёр от окна к дверям, а Берия, бледный как мел, метался ему наперерез, нервно на ходу протирая стёкла пенсне. Мне в какой-то момент даже стало чисто по-тренерски любопытно: столкнутся они сейчас лбами на крутом вираже или всё-таки разминутся? Нет, не столкнулись, профессиональная аппаратная траектория спасла.Наконец Иосиф Виссарионович, тяжело кряхтя, подошёл к своему креслу и бессильно опустился на сиденье. Прозвучали первые слова страшной правды из будущего.— Лаврентий, сядь, — глухо, мертвенным голосом приказал Сталин, не отрывая взгляда от дубовой столешницы. — Сядь и слушай.Берия на неслушающихся ногах подошёл к соседнему стулу и буквально рухнул на него. На его лбу выступили крупные капли пота. Иосиф Виссарионович медленно поднял голову, его глаза потемнели:— Рассказывай, Владимир... Почему всё так стало? Почему великая страна развалилась?— Это слишком долгий и страшный разговор, товарищ Сталин, — тихо, но твёрдо ответил я. — Но большинство историков и аналитиков будущего сходятся в одном: всё началось сразу после вас. Вы совершили две самые главные, роковые ошибки.— Я?! — Сталин резко подался вперёд, и его усы яростно дёрнулись. — Я сделал ошибки?!— К огромному сожалению, да. И первая ваша ошибка заключается в том, что вы... умерли.Вождь народов на секунду опешил, а затем горько, хрипло усмехнулся, взмахнув рукой:— Вах! Разве это ошибка, генацвале? Все мы там когда-нибудь будем. Человек не вечен.— Вы умерли слишком рано, товарищ Сталин.— Я не понял? Что значит — слишком рано?— Это случится ровно через полгода, — я заглянул ему прямо в зрачки, чеканя каждое слово. — Пятого марта одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Здесь. В этом самом здании Ближней дачи, на которой мы сейчас находимся. Пожалуйста, выслушайте меня до конца! — прикрикнул я, заметив, как Берия судорожно схватился за сердце. — Ваша вторая стратегическая ошибка — после себя вы не оставили сильного, признанного всеми преемника, который мог бы повести за собой партию и страну.— А Лаврентий? — Сталин резко перевёл тяжелейший взгляд на побледневшего Берию. — Разве Лаврентий не остался?— Лаврентий Павлович переживёт вас всего на три с половиной месяца, — я повернулся к главе атомного проекта. — По одним архивным данным моего времени, двадцать шестого июня одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года вы будете тайно убиты прямо во время захвата вашего дома группой заговорщиков по приказу Хрущёва, Маленкова и Булганина. По другим данным — вас арестуют, затем последует закрытыйсуд и расстрел. Насчёт моей вменяемости можете даже не сомневаться, Лаврентий Павлович. Я досконально знаю географию и биографию товарища Берии — Лавренти Павлес ძე ბერია.В кабинете воцарился такой могильный холод, что казалось, на стенах сейчас выступит иней. Но я продолжал бить фактами из будущего наотмашь, выдавая то, о чём в 1952 году знал лишь узкий круг лиц:— Я могу в деталях рассказать о вашем дестве, о службе в азербайджанской контрразведке, о том, как вы поехали в Грузию и служили в азербайджанской ЧК. Я знаю, чьи приказы выполнял Меркадер, направляя ледоруб в голову Льва Троцкого. Я знаю всё про ваш Спецкомитет и Манхэттенский проект. Знаю, как тяжело продвигался наш советский атомный проект, как испытывали РДС-1 и как лично вам и академику Курчатову решением Политбюро было присвоено абсолютно уникальное звание «Почётный гражданин СССР» с официальной формулировкой: «За выдающиеся заслуги в укреплении могущества СССР». Это, кстати, подробно описывал в своих мемуарах Павел Судоплатов, которого ваши вчерашние соратники тоже арестуют в пятьдесят третьем. Рассказать вам про «дело врачей» и «дело авиаторов», которые вы сейчас ведёте? Продолжать, Лаврентий Павлович?Берия, тяжело и хрипло дыша, медленно поднял руку, останавливая мой лавинообразный поток информации. Его стёкла пенсне запотели.— Хватит... — глухо выдавил он, глядя на меня с суеверным ужасом. — Верю. Ты действительно всё это знаешь.— Ваша супруга Нино Теймуразовна, Лаврентий Павлович, проживёт долгую жизнь, — тихо, но отчетливо продолжил я в гробовой тишине кабинета. — В одна тысяча девятьсот девяностом году, в возрасте восьмидесяти четырёх лет, она даст громкое, подробное интервью, в котором до последнего слова полностью оправдает вашу государственную деятельность. После вашего... скажем так, исчезновения, всех ваших близких родственников показательно вышлют в самые разные, глухие концы СССР. Забыл добавить: в официальном обвинении советские суды назовут вас британским шпионом и предателем, работавшим на подрыв советской власти.Сталин от такой вопиющей, абсурдной нелепости — назвать главу советской ядерной программы английским шпионом — не выдержал и хрипло, горько засмеялся в кулак. Дождавшись, пока в комнате снова воцарится звенящая тишина, я перевёл взгляд на вождя:— Товарищ Сталин, ваш бывший бессменный «цепной пёс» Николай Власик... Я прекрасно знаю, что сейчас он проходит по сфабрикованному «делу врачей», отстранён от должности и глубоко обижен на вас. Но знайте: всю свою оставшуюся жизнь он до последнего вздоха оставался предан вам. Из него выбивали компромат на вас в застенках, выбивали очень жёстко, страшно просили дать нужные показания — но он не дал против вас ни одного слова.Я сделал небольшую, психологическую паузу, давая Иосифу Виссарионовичу переварить это известие, и пошёл на самый рискованный шаг — выложил перед ним судьбу его детей, намеренно сместив акценты в истории Василия, чтобы не разозлить вождя раньше времени:— Ваш сын, Василий Сталин, будет арестован вскоре после вашей смерти. Официально его обвинят в банальной растрате государственных средств, злоупотреблении служебным положением, рукоприкладстве и клеветнических заявлениях в адрес нового руководства коммунистической партии. Ему дадут восемь лет тюрьмы. Из Владимирского централа он выйдет практически полным инвалидом, но от вашего имени и памяти никогда не откажется, несмотря на сильное давление. В далёком одна тысяча девятьсот девяносто девятом году этот приговор ему, конечно, полностью отменят за отсутствием состава преступления. Но так как умер он в ссылке, в Казани, ещё в шестьдесят втором году, легче ему от этой посмертной реабилитации, сами понимаете, не стало. Даже его любимое детище — хоккейный клуб ВВС МВО, который мы сегодня тренировали, новые правители расформируют в один день, чтобы вообще ничего о Василии и его спортивных триумфах не напоминало. А ваша дочь, Светлана... Она будет терпеть это огульное очернение вашей памяти сколько сможет. А потом, уже в шестидесятых годах, уехав в Индию, попросит политического убежища в американском посольстве. Она уедет в США и проживёт там всю оставшуюся жизнь, занимаясь писательской деятельностью под фамилией Питерс.Я, конечно, прекрасно понимал, что очень многого недоговариваю и сознательно умалчиваю о ключевых фигурах грядущей катастрофы, но внутреннее чутьё тренера и аналитика упрямо подсказывало: прямо сейчас по-другому нельзя. Нельзя выдавать им всё и сразу, нужно дозировать информацию.Тяжёлая пауза в полутёмной гостиной затянулась на несколько минут. Сталин медленно встал со своего кресла, подошёл к массивному дубовому столу и взял запотевший стеклянный графин с тёмно-рубиновым грузинским вином. Прихватив три простых гранёных стакана, он вернулся к низкому столику, вокруг которого мы сидели. Молча, с застывшим каменным лицом налил до краёв. Мы синхронно подняли стекло и так же молча, не чокаясь, осушили стаканы до самого дна. Терпкий, вяжущий напиток огнём покатился по пищеводу.— Дальше... Дальше что в стране было? — глухо, глядя куда-то сквозь меня, спросил Сталин. — Почему наш советский народ... великий народ-победитель позволил Союзу так просто взять и развалиться?— А дальше, товарищ Сталин, всё покатилось по наклонной, — я аккуратно поставил пустой стакан на столик. — Сперва к власти прорвётся Хрущёв со своей безумной кукурузной эпопеей. Именно он на закрытом съезде официально раскроет так называемый «культ личности Сталина» и его ближайших приспешников, огульно обвинив лично вас и Лаврентия Павловича во всех мыслимых и немыслимых репрессиях. За ним придёт Брежнев со своим затяжным застоем. При этом Советский Союз десятилетиями будет тратить астрономические, неподъёмные суммы на раздутую армию и бесконечную помощь десяткам бедных, полудиких стран по всему миру. Мы станем безвозмездно — то есть абсолютно даром — передавать им новейшее оружие, технику, эшелоны продуктов питания. Страна десятилетиями будет тащить на горбу все присоединённые республики в ущерб коренной России. А в это самое время внутри самого Союза начнёт свирепствовать жуткий дефицит. Обычный рабочий народ в магазинах элементарно купить ничего не сможет, годами выискивая на прилавках колбасу и обувь, пока капиталистический Запад вовсю процветает и заманивает красивой картинкой. Под занавес к рулю придёт Горбачёв и пообещает уставшим людям новую, лучшую жизнь. Правда, забыв при этом добавить, что лучшей она станет далеко не для всех. А дальше наш высший партийный аппарат начнёт нагло и открыто грабить собственную страну, подминая под себя в ходе приватизации ведомственные заводы и фабрики. И в один прекрасный день все ваши вчерашние верные коммунистические лидеры в одночасье превратятся в самых махровых, циничных капиталистов. Вот такая вам краткая историческая справка, уважаемые руководители.Лаврентий Павлович из-под стёкол своего пенсне посмотрел на меня с хитрецой, пытаясь нащупать конкретику:— Хорошо... А кого в твоём времени, среди ваших умных историков, называли идеальной кандидатурой? Кого, по их мнению, Иосифу нужно было взять в преемники, чтобы этого кошмара избежать?Про себя я лишь иронично ухмыльнулся: «Ну уж нет, товарищ нарком, не на того напали. Игры в угадывание имён я с вами устраивать не буду».— В будущем на этот счёт существует слишком много полярных мнений и звучат самые разные фамилии, Лаврентий Павлович, — уклонился я от прямого ответа. — Но большинство серьёзных аналитиков склоняются к тому, что нужно было кардинально реформировать саму государственную систему. Требовалось жёстко разделить государственное управление экономикой и саму коммунистическую партию. Нужно было вовремя выбрать молодого, крепкого, циничного хозяйственника и воспитать его строго под эту задачу. И самое главное — сделать так, чтобы партийные чиновники не имели на его экономические решения вообще никакого влияния! А то у вас в стране получается точно так же, как во время недавней войны на фронте: сидит комиссар, который в военном деле ничего не смыслит, отменяет стратегический приказ боевого командира и заставляет делать всё по-своему, чисто по партийной указке. Если атака захлебнулась и люди полегли — виноват командир, он ведь приказ не выполнил, а комиссар вроде как и ни при чём, он же просто идеологию двигал! Вот так же у вас сейчас происходит и с экономикой. Не справился партийный назначенец с заводом — его переводят руководить фабрикой. Окончательно развалил фабрику — ничего страшного, партийный билет в кармане, иди теперь поднимай колхоз! В итоге все карьеристы, шкурники и бездари толпой полезли в партию, ведь без заветной красной книжки никакой руководящей работы в СССР в принципе не видать. А надо, чтобы в партии и в комсомоле состояли далеко не все подряд ради галочки, а только те единицы, кто действительно заслужил это своим трудом и кровью. Хватит превращать членство в ВКП(б) в карьерную обязаловку, это должно быть величайшей честью!— Слышишь, Лаврентий, как нас с тобой сейчас изящно умыли? — Сталин горько усмехнулся, медленно покачав головой. — А ведь я тебе ещё когда говорил, что именно так и надо делать, надо разделять эти ведомства... Ладно, Владимир. Ответь мне на главный вопрос: почему конкретно я умер? Из-за чего это случилось?— Тут я вам со стопроцентной точностью сказать не могу, товарищ Сталин, — вздохнул я. — В моем времени историки до сих пор бьются над этой загадкой. По одним архивным данным, у вас случился обширный инсульт, по другим — вас преднамеренно отравили заговорщики. Но самое страшное в том, что, когда вам стало плохо, рядом с вами на даче не оказалось преданного Николая Власика. Охрана из комендатуры так сильно боялась вашего гнева, что никто из сотрудников МГБ целые сутки просто не посмел без спроса зайти к вам в запертый кабинет. А когда они наконец решились переступить порог — время было безвозвратно упущено. Медицинская помощь запоздала.Иосиф Виссарионович на секунду окаменел. Его пальцы так сильно сжали черенок трубки, что побелели суставы. Он резко повернул голову к замершему министру:— Лаврентий... Немедленно верни Власика на место. Прямо завтра. Освободи, верни все полномочия и обеспечь мою личную безопасность. А с остальными нашими «друзьями» мы потихоньку разберёмся сами. — Вождь снова перевёл взгляд на меня: — Как, ты говоришь, тебя звали в твоей прошлой, взрослой жизни?— Владимир Эрастович, — твёрдо ответил я.— Хорошо. Будешь для нас отныне — товарищ Володя. Думаю, на сегодня мы наш ночной консилиум будем закругляться. Нам с Лаврентием нужно вдвоём очень крепко подумать, как теперь будет лучше поступить. Но вот тебе напоследок ещё один вопрос, парень: а сам-то ты чего во всей этой истории для себя хочешь? Какая твоя личная цель?Я поудобнее перехватил чехол с гитарой, поднялся со своего места и спокойно, с законной гордостью опытного тренера-деспота из будущего посмотрел на них двоих:— Товарищ Сталин, я в своём прежнем мире всю свою жизнь без остатка посвятил прозрачному холодному льду и фигурному катанию. И сейчас, в этом теле, я хочу лишь одного: чтобы советские фигуристы и хоккеисты стали безоговорочно самыми лучшими на этой планете. Разрешите мне просто накатать сборную Союза и на глазах у всего мира официально надрать задницы заносчивым капиталистам.Сталин на секунду опешил от такой залихватской спортивной наглости, а затем его усы дрогнули, и он впервые за ночь искренне, раскатисто расхохотался:— Слышишь, Лаврентий? Он не просит у меня чинов, дач или министерских портфелей. Мальчик просто хочет с треском надрать задницы американцам и канадцам на льду! Как думаешь, Павлович, разрешить ему такую малость?Берия молчал, замерев на своём стуле и пристально, сквозь стёкла круглого пенсне всматриваясь в моё лицо. В его глазах отражался целый вихрь лихорадочных мыслей.— Что ты молчишь, Лаврентий? — Сталин с лёгким прищуром посмотрел на соратника. — Что, страшно тебе стало?Лаврентий Павлович шумно, тяжело прокашлялся и хрипло выдавил, честно признавая своё поражение:— Страшно, Коба... Очень страшно, когда тебе вот так запросто, посреди ночи, называют конкретные даты и поимённо перечисляют твоих будущих убийц.— Ничего не бойся, — Сталин веско хлопнул ладонью по столу, и его голос снова налился прежней свинцовой, маршальской силой. — Теперь мы всё полностью поменяем. Всю историю перепишем. Ведь не напрасно же этого читинского чертяку к нам сюда из будущего забросило! Всё, на сегодня аудиенция окончена. Всем спать. А там, на свежую голову, мы всё решим. Абсолютно всё и абсолютно всем вспомним. И вовремя напомним!Выходя из дверей окутанного полумраком кабинета, я отчётливо понимал, какие именно страшные расстрельные списки заговорщиков и реформы МГБ эти двое сейчас начнут яростно обсуждать за закрытыми дверями. Колёса советской истории со скрипом повернули на совершенно новую, неизведанную колею.Бесшумный охранник в синем кителе вежливо провёл меня по длинному коридору Ближней дачи в выделенную гостевую комнату. Сил не оставалось вообще. Кое-как добравшись до дивана, я упал на него прямо в одежде и, сам от себя не ожидая такой слабости, моментально провалился в глубокий, спасительный сон без сновидений.А в это время за плотно закрытыми массивными дверями сталинского кабинета два самых грозных человека империи продолжали сидеть в звенящей предрассветной тишине. Иосиф Виссарионович медленно раскурил погасшую трубку, шумно выпустил струю дыма и негромко спросил своего соратника:— Ну... Что скажешь на это, Лаврентий?— Коба, я искренне не понимаю, откуда этот мальчишка всё знает, — хрипло, утирая пот со лба, отозвался Берия. — Такое просто невозможно выдумать. Только если он действительно... оттуда. Из грядущего века.— Думаю, оттуда, — веско уронил Сталин, глядя в окно на темные силуэты подмосковных сосен. — То, что он рассказал про твою молодость, мало кто вообще на этом свете знает. А некоторые вещи... ты, наверное, уже и сам думал, что никто никогда не раскопает. А потомки, видишь, всё знают. Плохо ты свои архивы почистил в Тбилиси и Баку, Лаврентий. Очень плохо.— А с этим... с дураком Никитой и остальными что теперь делать будем? — Берия хищно прищурился из-под стекол пенсне.— Завтра начнём слушать нашего читинского гостя, — Сталин жестко постучал пальцем по столу. — Внимательно слушать, до малейшего слова. Пока ничего на бумагу не записывать, никакие стенограммы не вести. Только мы двое должны об этом знать. Власик завтра... нет, уже сегодня днём, кровь из носу, должен быть здесь, на даче. Я тебе эту его поспешную опалу и «дело врачей» потом отдельно припомню, Лаврентий. Вот расскажет нам Володя подробно, как меня тут без помощи парализованного бросили, — будешь передо мной очень бледный вид иметь. Свою и мою личную охрану прямо с этой минуты потихоньку, без шума проверь. Сам ведь прекрасно понимаешь — мы с тобой в одной лодке. Ты уже и сам отлично понял: история будущего ясно показывает — не будет меня, и тебя следом живьем закопают. Надеюсь, ты хорошо запомнил имена тех, кто приказал тебя арестовать и расстрелять? Интересно всё-таки... А кто именно из них тебя в бункере застрелил?Берия после этих слов вождя стал ещё белее, чем был до этого.— Ну, не переживай так, Лаврентий, — Сталин внезапно мягко улыбнулся и ободряюще хлопнул соратника по плечу. — Теперь наш ход. Мы предупреждены, мы всё знаем наперёд и сделаем так, как правильно для государства. Готовь те самые масштабные указы по реформе управления, которые мы с тобой уже давно обсуждали. Будем делать, жестко и без оглядки. И пусть теперь кто-нибудь из этих тыловых крыс попробует против нас вякнуть.— Ладно, иди отдохни пару часов, — Сталин поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — С самого утра начнём работать по-крупному.— Сделаю, товарищ Сталин, — твердо, возвращая себе былую наркомовскую уверенность, кивнул Берия. — Всё сделаю в лучшем виде, не сомневайтесь.— А я теперь, Лаврентий, в этом ни секунды и не сомневаюсь, — удовлетворенно выдохнул вождь. Он откинулся на спинку кресла и внезапно сменил тему: — Скажи... А песни-то мальчишки тебе в итоге понравились?— Понравились, Коба, — Лаврентий Павлович искренне, с затаенным восторгом улыбнулся. — Очень понравились. Сильные вещи. Надо обязательно сделать так, чтобы наш советский народ их услышал.— Значит, пусть слушают, помоги парню оформить все бумаги на них, — одобрительно кивнул Сталин. — Мы тоже с тобой ещё обязательно Володю послушаем, мне вот его последняя песня про власть мудаков очень понравилась. Сильно парень завернул.И оба руководителя огромной сверхдержавы дружно, негромко рассмеялись, полностью сбрасывая с себя остатки ночного оцепенения.— Ладно, иди отдохни пару часов, — повторил вождь.Сталин подошёл к массивному окну кабинета, за стеклом которого уже вовсю брезжил бледный, холодный подмосковный рассвет.— Да уж... Отдохнули называется, — тихо проворчал он себе под усы, глядя на рождающийся новый день совершенно новой, переписанной ими истории.Раз уж мы так лихо закрутили интригу в этой главе, самое время заглянуть в будущее. Напоминаю, что в моём блоге вовсю идёт конкурс: кто точнее всего предскажет сюжет пролога второго тома, получит продолжение совершенно бесплатно! Подсказок в тексте нет, логика бессильна — решают только интуиция и здоровое безумие.Как поддержать дебют автора:Книга первая, поэтому ваша активность сейчас критически важна. Лучшая награда для меня — это ваш лайк (нажать «Нравится») , подписка на автора и добавление книги в библиотеку.Спасибо всем, кто уже в строю, читает, добавляет в библиотеки и комментирует! Приятного погружения!