Как летописец Сильвестр за правдой ходил

Пролог

–Да возрадуемся, братья, союзу нашему великому, до скончания мира сего, пока свет солнечный во тьме не погаснет. А тому не бывать, ибо Создатель Люциферу победить не позволит. Никогда более на брата своего не пойдем с обнаженным мечом, со злым сердцем! На том Крест святой целовать будем и друг другу в любви бескорыстной, крепкой, поклянемся! – Волынский князь Давыд Игоревич поднял кубок с пряным «долгим» мёдом.

–Будем крест целовать!– вторили ему князья Володарь Ростиславич, брат его Василько.

–Возрадуемся, братья, – сказал князь Святополк Игоревич, так же поднимая кубок. – Сделаем всё по завету Мудрого Ярослава и Владимира Святого. Ни к чему нам друг друга изводить, когда половцы наседают, дышать Руси не дают.

–Поклянемся! – Князь Олег Святославич неловко встал, пролил мёд на византийский плащ князя Владимира Всеволодовича. И так испугался, будто достал меч против Мономаха, что ноги его подкосились, вновь опустился на скамью, обитую медвежьей шкурой.

Мономах похлопал его по плечу, поправил золотую застежку на плаще в виде головы льва:

–Ничего, брат, не в обиде. Даже Днепр теперь не между нами, а уж капля медовухи и вовсе не преграда.

Все дружно рассмеялись. Святополк Игоревич подтолкнул локтем монаха Печерского монастыря Сильвестра, приглашенного Мономахом для «летописи» на Любеческий собор князей: чего мол, спишь, записывай всё как есть.

Но Сильвестр не спал. Обладая отменной памятью, он всё тщательно запоминал, чтобы потом кропотливо и точно изложить на пергаменте. Однако и теперь он делал пометки в небольшом свитке – Святополк сделал ему замечание, чтобы еще раз подчеркнуть перед князьями свое особое, неблазное отношение к собору. Ну и то, что он здесь главный, хотя инициатором собора был Мономах.

–Не тревожь летописца,– сказал Владимир Святополку,– он свое дело верно знает.

–Не сомневаюсь, князь, в твоем верном выборе писца, – ответил тот, и в словах его прозвучала некая обида – зачем, мол, перед каким-то чернецом одергиваешь…

Мономах не дал повода разгореться ссоры из-за пустяка. Он велел дворовым добавить в светлицу огня – над княжеским теремом Любечского детинца уже сгустились сумерки, а над Днепром взошла огромная серебряная Луна.

Холопы внесли в просторную залу дворца византийские канделябры отделанные золотом и серебром о трех и пяти рожках, с зажженными восковыми и сальными свечами. Княжеский тиун Парапинак, грек по происхождению, выписанный из Византии, одетый в ливрею как при дворе константинопольского императора Алексия I Комнина, спросил у Владимира Всеволодовича можно ли подавать трапезу. Мономах взглянул на князей: всё ли выяснили? Все утвердительно закивали, загудели.

–Ежели так, то пора переходить к застольной братчине.

Съезд продолжался с раннего утра, поэтому все проголодались: за совещательным столом были только пряный мёд, белое византийское вино и пряники, к которым во время переговоров никто не притронулся.

–Вельми приятна, братья, дружба наша, – сказал в заключение деловой части собора Василько Ростиславич.– А ежели кто нарушит нашу клятву, пусть у того полопаются глаза его.

Опять все одобрительно закивали, но взоры и мысли князей были уже устремлены на вносимых в просторную светлицу жареных поросят, лебедей в перьях, бараньих боков. Появились также заморские фрукты: китайские «оранжевые яблоки» из Византии, ифрикийские бананы, египетские финики. Словом, на всё, что хозяин припас к «летописному» собору, который должен был положить конец междоусобной рознице.

Уже за трапезным столом Мономах торжественно произнес:

–С сего дня, братья, мы сливаемся в единое сердце, соблюдём Русскую землю!

Итак, князья порешили, что Святополку достанется Киев с Туровым, а также титул великого князя. Владимир получал Переяславское княжество, Белоозеро, Смоленск и суздальские земли, Давыд и Олег Святославичи – Муром, Тмутаракань, Чернигов, Рязань. Давыд Игоревич согласился на Владимир-Волынский с Луцком, а Васильку с братом Володарем перешли Червень, Перемышль, остался за ними и родовой Теребовль.

Князья кричали: «Добре, лепо, дивье!», а Сильвестр записал в свитке решение собора: «Да аще отселе кто на кого вьстанеть, то на того будемъ вси и честьный крестъ». И рекоша вси: «Да будеть на нь хрестъ честный и вся земьля Руская». И целовавшеся и поидоша усвояси».

1

Не успело остыть тело Киевского князя Святополка Игоревича, почившего в 16 день априля, как в Киеве начался бунт. Смерды и закупы, вроде как, почувствовав безвластие, принялись громить дома и лавки евреев – ростовщиков, а так же боярские и сотские дворы. В последнее время заемщики, на фоне неурожая, так задирали проценты по долгам, что низам было «не вздохнуть, не выдохнуть». Кроме того, при Святополке был поднят «соляной налог». Кого-то восставшие повесили, других «жидов-неблазников» нагими гнали кнутами вдоль Днепра, пока те не теряли сознания. Собирались уж осквернить и захоронение Святополка в церкви Святого Михаила – многие считали его виновным в «непотребстве аппетитов ростовщиков», но не случилось.

Срочно собравшийся Софийский собор призвал на Киевское княжение Владимира Всеволодовича, « славно» проявившего себя в битвах с половцами. Князь, утвержденный Любечкским собором приемником Святополка Игоревича на киевский стол, отказался от княжения в пользу Святославичей. Тысяцкий Путята, чей двор тоже был разграблен «чернью», послал Владимиру в Переяславль слезное послание: «Пойди, княже, на стол отца и деда… ежели не придешь, разграбят и монастыри, и ты будешь держать за то ответ».

Для набожного Владимира, это был существенный аргумент. После повторного приглашения – пусть знают ему цену – он отправил в Киев передовой отряд, за которым последовал сам. Когда воины нагрянули в «лепую вотчину русских князей на Днепре», усмирять бунт было уже не нужно. Народ выпустил пар и на вече, мирно, потребовал от нового, еще не севшего на стол князя Владимира Мономаха, «честности и справедливости».

И новый правитель Киева, а по сути всей Рюриковой Руси, не заставил себя ждать: принял «Устав о резах», по которому были ограничены прибыли ростовщиков 20 процентами, а в случае неуплаты закупами долгов, князь лично определял сроки и длительность их «закабаления».

Но до принятия Устава, сразу по прибытии Владимира Всеволодовича в Киев, к нему пришли тысяцкий Путята Вышатич и его брат, тоже воевода, Иоанн – товарищ посадника.

Владимир принял их в запустевшем за долгое его отсутствие, но все еще «румяном» тереме на высоком берегу Днепра.

Путята мялся, не решаясь с чего начать. Брат его Иоанн тискал в руках кожаную, обитую белкой шапку, тоже молчал, потупив взор.

Нерешительность Путяты объяснялась просто: он пришел «доносить» на князя Олега Святославича, с которым у Владимира хоть не раз и выходила «лихая» распря, но они вместе окончательно прогнали «поганых» из Руси. Хан Шарукан спасся бегством, а вот другого половецкого хана Сугру пленил именно Олег. Причем для этого ему пришлось проявить немалое мужество. К тому же в том бою, он заслонил Мономаха своим щитом от половецкой огненной стрелы, спас его от гибели. И Владимир Всеволодович этого не забыл, простил все прежние козни двоюродному брату, поклявшись на святом распятии в вечной дружбе и любви.

– Ты же знаешь, князь, что Олег взял в дружки половчанку хана Оселука, – молвил, наконец, Путята.

–И что? – пожал плечами Владимир. – До этого у него была византийка Феофания, преставившаяся тому несколько зим назад. Мы нынче со степняками мир имеем.

–В том-то и дело! – воскликнул помощник городского «головы» Иоанн. – Евреи-ростовщики пустили слух, что ты, князь, коль сядешь на киевский стол, пуще прежнего повысишь соляной налог и земельные займы смердам, потому как перед половцами долг имеешь. А отдавать надо.

–Нет у меня перед степняками долгов и быть не может.

–Тех хитрых ростовщиков подговорил никто иной, как Олег Святославич с братом Давыдом.

– Олег сам хочет сидеть в Киеве, это понятно, – ухмыльнулся князь. – Но причем тут половцы? Кроме мнимого моего им долга.

–Притом, что это беглый хан Шарукан его надоумил к бунту, а Олег за сию мудрость плененного тобой хана Сугру отпустил.

–Это Олег хана изловил, ему было и решать.

–Всё так, но то неважно. Важно то, что Святославичи и теперь на тебя мечи точат. Бунт – их рук дело.

–Да? – удивился Владимир. – Вообще-то, это похоже на Олега. Он ведь и в Константинополе, куда его хазары увезли, мятеж русско-варяжской гвардии устроил против императора Никифора. После переворота новый император Алексий так ему был благодарен, что помог вернуться на Русь да еще золотом – каменьями одарил.

–Вот видишь! – воскликнул Путята. – А византийцы спят и видят, чтобы у нас смуту посеять. На словах – друзья, а при любом случае со степняками целуются, лишь бы Руси Рюриковой насолить. Вот и Олега Святославича настропалили против тебя, что б ему в Киеве сесть.

–Гладко глаголешь, тысяцкий,– ухмыльнулся князь. – А как же удалось усмирить народ еще до моего прихода? Что это вдруг присмирел?

–Людишки изначально на соборе за тебя кричали, так что охладить бунтовщиков много сил не понадобилось. Мы, твои преданные тиуны, изловили зачинщиков и в Днепр покидали.

–Вот как, – покачал головой Владимир.– И кто же они по именам?

Путята замялся:

–К чему, князь? Ты их всё одно не знаешь. А народец присмирел.

–После того, как ваши с Иоанном дворы разграбили и пожгли.

–Ничего не поделаешь, князь, – вздохнул Иоанн.

После продолжительного молчания, Мономах позвал своего ближнего воеводу Ратибора.

Огромный как медведь тысяцкий, заросший пегой «шерстью» по самые огненные, как у волка в ночи глаза, в византийской кольчуге, с половецкой саблей на золотом поясе, не вошел, ввалился в светлицу, пригнув голову, чтоб не стукнуться о дверной косяк.

Раньше Ратибор служил у Всеволода Ярославича, затем перешел советником к самому Владимиру Всеволодовичу в Переяславль. Этот советник взял такую власть, что от имени Мономаха имел право ставить свои именные печати на княжеских указах. Именно Ратибор надоумил князя Владимира убить половецких послов Катына и Итлара, приехавших для мирных переговоров. В Катына всадил стрелу сын Ратибора Ольбег, а другой посол пал от руки младшего его сына Фомы. После этого случилась главная битва с половцами, когда князья Владимир Всеволодович, Святополк Игоревич и Олег Святославич объединились и разбили ханов.

–Слушаю, князь Володимир, – сказал Ратибор. Он всегда произносил его имя на «волжский» манер, с растянутыми «о».

–Возьми-ка этих молодцев, да запри в темницу. А перед этим попарь канчуками на свинцовых «каплях». Да не забудь перед этим уксусом их спины сбрызнуть.

–Не забуду, князь. Пошли что ли. Сами, али на руках отнесть?

Ошалевшие от такой неожиданности братья, выпучили глаза, не веря услышанному приказу. Первым упал на колени перед князем Иоанн.

–Не губи, князь, ноги твои лобызать денно и нощно стану, Бога за твое здравие молить!

–Недолго тебе осталось за меня молиться. Ишь, негораздки ащеульные, остолбени брыдливые, решили меня на мякине провести. Олег, мол, бунт устроил! Думаете, у меня своих лазутчиков в Киеве не было? То же мне, нашли Ерошу с моркошей. А ну, выкладывайте всё на чистоту, а то велю вас не в темницу, а на круге городском, прямо сейчас повесить. Нет, лучше без шума, просто в Днепр с камнями на шее кинуть.

Путята в ноги князю не упал, цену себе знал. Он тяжело вздохнул, сел напротив Владимира.

–Сей бунт мы с братом устроили. И еще пара наших товарищей – единомышленников народец подбили. Только затевали мы его не против тебя, а за тебя князь.

–Это как же?

–А вот как. Князь Олег Святославич посаднику Тимофею Лукьянычу письмо прислал: мол, ежели он на стол киевский сядет, то все налоги снизит и евреев к ногтю прижмет. А вот коль Владимир станет киевским владыкой, то наоборот народ прижмет. Олег просил огласить его грамоту на Софийском соборе. Бояре думали, рядили. А когда ты отказался в первый раз ехать на стол в Киев, мы и решили народ поднять против ростовщиков. После, когда ты дал «добро», мы самых шустрых непотребков изловили и в Днепр покидали, чтобы утихомирить чернь. Даже своими дворами пожертвовали, дали толпе поглумиться, а ты нас за это в реке хочешь утопить.

–Правду ли сказываете? – Владимир обвел братьев колючим взглядом, от которого, как говорили, падали замертво волки.

–Не верю я им, князь, – прищурился и Ратибор.– То что бунт учинили верю, а то что для твоей пользы – нет. Видно, себе выгоду искали, да не совладали с волной, что сами подняли.

–Для чего же тогда мы писали Владимиру Всеволодовичу слезные грамоты – «…приди, княже, на стол отца!» – воскликнул Путята. – Голова у тебя семечками набита, а не умом.

–Ну-ну, ты не очень-то, – проворчал тиун Владимира. Тыквенные семечки – были «больным» местом Ратибора, который их лузгал постоянно, казалось, даже во сне. И везде сорил шелухой, к неудовольствию княжеского распорядителя Парапинака. – А то космы-то повыдергаю.

Видимо, князю доставляла удовольствие эта перепалка, он её не прекращал некоторое время. Конечно, ни в какую темницу братьев он отправлять не собирался, а тем более топить – от того же Тимофея Лукьяныча – его давнего «доносчика», киевских бояр он знал, что бунт был устроен не Олегом, а кем-то еще. Но кем, Владимир раньше не знал, а они молчали. Вероятно, из-за страха перед всесильными братьями. И вот на тебе, открылось…

–Какая же выгода была у вас? – спросил князь.

–А такая, – не слишком уважительно ответил Путята, сделав вид, что сильно обижен. – Олегу разве нужен был бунт в Киеве, коль собирался сесть на стол? Может быть, был бы и нужен, коль был бы смел на то, и уверен, что народ в пылу разбоя самого его не утопит в Днепре. Ты ить тоже, княже, не сразу откликнулся.

Тысяцкий понял, что перегнул палку, засопел, но князь его никак не одернул, а потому тот продолжил:

–Евреи-ростовщики, что от хазарского племени, давно уже меры не знают, да из-за ваших распрей с братьями не только тут распустились, а по всей Руси. Разве не так в Переяславле?

Князь не ответил – он пытает тысяцкого, а не тот его. Да и оставить ли Путяту на прежней должности? Коль прогнать – врага наживешь. А так с Ратибором будут из кожи вон лезть, чтоб показать свою значимость, а это очень удобно. Половцев разбили, но кто знает, какие степняки да торки еще объявятся.

Молчание Путята расценил, как согласие.

–Давно следовало евреям укорот дать, – сказал Иоанн. – Теперь шелковыми будут. А тебе надобно, князь, свой Устав на предмет налогов написать да народу предъявить, что б полюбили тебя как родича твоего Всеволода Ярославича.

А вот это дельное предложение, подумал Владимир. Нет, всё же головастые эти братья Вышатичи. Но князь даже не представлял насколько. Иоанн продолжил его удивлять.

–Кроме того, княже, надобно тебе, по моему скудному разумению, возвысить свое имя в летописи, – сказал он. – Неблазно, что Нестор превознес в ней Святополка Игоревича, а ты как бы у него в товарищах. Ты вели монахам переписать летописную повесть. Пусть расскажут в ней о твоей набожности, честности, справедливости. И, конечно, о ратных подвигах, освободивших Русь от поганых.

–И еще, что ты непричастен был к ослеплению Василько Ростиславича – теперь за него многие горой, народ по всей Руси его святым мучеником считает, – добавил Путята. – А вот Святополк – причастен. В его же детинце, Василько покалечили, света божьего лишили. Теперь он, горемычный, наощупь живет.

–Наощупь, да врагам не спускает, – сказал Ратибор. – И венгров бил, и того же Святополка на Рожном поле уговорил… А что, князь, эти неблазники верно говорят.

Владимир Всеволодович и сам понимал, что «верно говорят». В летописи должно остаться его имя как великого Киевского князя Рюриковой Руси, а не проходящего князька, которого никто из потомков не вспомнит.

–Какого же летописца позвать, кому поручить? – спросил князь Путяту.

Тот довольно, словно муха на потолке, потер руки:

–Разве забыл, князь, про чернеца Сильвестра Михайловской обители, что на соборе в Любече клятву вашу с братьями о вечном мире и любви промеж вами записывал?

Путята тогда служил Святополку, был у него воеводой и советником. Вспомнив это, Владимир внутренне поморщился: как тысяцкий легко сдает своего прежнего хозяина, а ведь верным псом был, руки ему лизал. И его сдаст, обманет, коль много ему позволить. Но опять же: советы Вышатичи дают дельные, толковые, не внимать им глупо. Владимир же не простак и подвох всегда узрит.

–И где теперь Сильвестр? – спросил князь.

–А где ему быть, в настоятельской келье Михайловского монастыря что в Выдубичах, богу молится, – ответил Иоанн.

–Лепо. Велите его ко мне немедля привести.

Князь махнул рукой братьям:

–Понадобитесь, позову. Ступайте.

Когда Вышатичи ушли, Ратибор сказал:

–Насчет Сильвестра эти негораздки правы. Только, думаю, для начала нужно его к Василько Ростиславичу послать – пусть в точности тот ему расскажет, как над ним Давыд со Святополком непотребство творили. И в летопись это вставит. Василько теперь в Перемышле с братом Володарем. А уже после пусть едет к Олегу Святославичу.

–Для чего?

–Тебе же князь, братья сказали, что Олег не угомонился, меч всё ещё на тебя точит. Вот пусть Сильвестр и вынюхает, что Святославич на тебя удумал.

–Так Олег монаху и откроется.

–Монаху – нет, а вот брату своему – да.

–Не пойму тебя.

–Сильвестр – он же ведь тоже князь Волынский! В малолетстве еще потянулся к Богу, чуть созрел, в монастырь подался, где его игумен Феодосий и принял. Неужто не знал, князь?

–Олег сейчас в Новгороде – Северском, – вместо ответа сказал Владимир.– Что ж, так тому и быть. Коль Сильвестр во здравии, пусть едет. Сам ему указку дам.

Игумен Сильвестр оказался « во здравии» – хоть и была на нем монашеская одежда – темная ряса с глубоким капюшоном, лицом он выглядел румяно и свежо. Глаза ясные, пытливые, но при этом осторожные, сразу был виден ум.

Подобострастия князю Владимиру не выказал, только, как и положено чернецу, поклонился, но не в пояс.

–Рад видеть тебя, Владимир Всеволодович, в стольном граде Киеве – центре земли Рюриковой, – сказал он свободно, как обычный человек, а не монах. – Как и весь народ киевский, верю я в твою княжескую силу и благую для Руси Рюриковой волю.

Князь позвал распорядителя Парапинака, велел принести греческого черного вина, закуски. День был обычный, скоромный, а потому вино и мясо не возбранялись.

2

Еще до «просьбы», а по сути приказа князя Владимира Мономаха, игумен Сильвестр, в миру Василий Ростиславич князь Волынский, начал задумываться над летописью Рюриковой Руси или, как ее еще называли – Новгородской. При Киевском князе Владимире Святом, Русь порой называли – «Киевской». Однако сам он, хотя и обладал немалыми амбициями, не раз говорил, что Русь, основанная Рюриком, может носить только его имя, а князья Рюриковичи, должны преумножать славу великой Рюриковой Руси. Он был против названия «Руси Новгородской», а тем более «Киевской» потому что Рюрик до призвания его на княжение в Великий Новгород старостами племен, уже жил с семейством и своей варяжской дружиной – русями на берегу Ладоги в небольшой крепости. До этого варяги сидели на Ильмене, в славяно-угорском сельце Русе, отчего и взяли название – руси.

Сильвестр боготворил диакона – летописца Нестора Печерского монастыря, где начинал свой монашеский путь. Нестор на основе первоначального летописного Свода преподобного Феодосия – основателя Печерской обители, составил «Повести временных лет». Он восхищался его фундаментальным трудом о самом Феодосии, описавшем очень подробно его судьбу. Перед самой своей кончиной Нестор закончил писать «Чтение о житии и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба» – о младших сыновьях киевского князя Владимира Святославича, убитых Святополком Окаянным. Сильвестр не раз вызывался ему помочь, но Нестор к «письму» не допускал никого, и позволял Сильвестру разве что добыть ему некоторые архивные патерики, например о жизни Саввы Освященного или Ефимия Великого, нужные ему для «Жития Феодосия». Кроме того, брал у Сильвестра записи с княжеских «братских» соборов, в частности Любечском, о сражениях князей с половцами. Но игумен отдавал не всё. Он надеялся, что сам после Нестора добавит «Повести» своими записями. И вот дождался. Господь услышал его молитвы: сам новый Киевский князь Мономах предложил ему переписать труд Нестора, дополнить его.

Дождался не кончины преподобного Нестора (Боже, упасти от подобного греха), почившего зиму назад и упокоившегося мощами в Антониевых пещерах Печерского монастыря, а возможности стать соавтором «Повести временных лет». Конечно, жаль, что погиб при набеге степняков Начальный свод преподобного Феодосия, сгорел в дьявольском пламени, использованный Нестором в летописи, но остались не менее важные и интересные записи игумена Иоанна. Ими тоже можно дополнить обновленную историю Руси.

Сильвестр не побоялся поставить Владимиру Мономаху условия: он возьмется за новую редакцию «Повести», но библиотеку, где он станет работать, нужно обустроить как подобает, открыть ему доступ к собранию «мудрых» и божественных книг Ярослава Мудрого, хранящихся в подвале Михайловского собора отчего-то под замком. Кроме того, Сильвестру понадобится с десяток монахов – переписчиков, которых он выберет сам.

Владимир согласился. Велел тысяцкому Ратибору выделить монаху воинов для сопровождения и назначил выезд Сильвестра к Василько Ростиславичу в Перемышль через три дня.

Но в эти несколько дней и ночей произошли странные события. Монахи, помогавшие в переписи Нестору и игумену Иоанну, согласившиеся было помогать в Выдубицком монастыре Сильвестру, вдруг отказались. Одни сослались на внезапную немощь, другие вспомнили о незамоленных своих грехах, а потому прикасаться к таинству летописи якобы не имели права. Третьи просто твердили что-то нечленораздельное.

Остались «верными слову» лишь послушник Никита Валун – парень лет двадцати с небольшим, да совсем юный отрок Ефимка, который прибился к Михайловской обители зиму тому назад, помогал, чем мог: ухаживал за могилами князей, похороненных здесь, оберегал мощи Святой великомученицы Варвары, перенесенные из Константинополя. Все родичи его погибли от рук половцев, его и приютили монахи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.