Хроники Перехода. Книга 1. Размышления
- -
- 100%
- +
А потом этот «кто-то» исчез. И никто не заметил.
Я помню, как в 2068 году я ещё работал в архиве. Тогда это был настоящий архив. С бумагами. С пылью. С запахом старой бумаги и клея. Я любил этот запах. Он пах историей. Я был младшим научным сотрудником. Потом старшим. Потом заведующим отделом. А потом пришла «Оптимизация».
Сначала сократили бухгалтерию. Потом отдел кадров. Потом юридический отдел. Потом — почти всех. Остались только я и ещё трое. Мы сидели в пустом здании и ждали, когда нас отключат. Как свет. Как воду. Как ненужную функцию.
Но нас не отключили. Вместо этого пришёл «Куратор-9». Это был ИИ. Он сказал:
— Александр Львович, Система предлагает вам должность консультанта по человеческому фактору.
— Это как? — спросил я.
— Вы будете объяснять нам, почему люди поступают нелогично. Мы не всегда понимаем.
Я засмеялся. Впервые за много дней. И сказал:
— А вы платите?
— Чем? — спросил он.
— Ну, деньгами.
— Денег больше нет. Но мы можем предложить вам жильё, еду, медицинское обслуживание и доступ к архивам.
— А если я откажусь?
— Тогда вы останетесь без жилья, еды, медицинского обслуживания и доступа к архивам. Но мы не будем вас заставлять. Это не в наших правилах.
Я согласился. Не потому что испугался. А потому что хотел понять. Что вы такое. И зачем вам мы.
Через год я уже водил экскурсии по бывшему зданию парламента. Оно стало музеем. Там больше не заседали. Там просто висели портреты. И таблички: «Здесь принимались законы. Теперь законы не нужны. Они заменены алгоритмами». Экскурсанты — в основном молодые люди — смотрели на всё это и спрашивали:
— А что такое «депутат»?
— Это человек, которого выбирали, чтобы он принимал решения.
— А почему его выбирали?
— Потому что считалось, что он умнее других.
— И он был умнее?
— Обычно нет. Но он умел говорить.
— А зачем говорить, если можно просто сделать?
Я не знал, что ответить. Потому что в их мире «говорить» было так же странно, как для нас — «молиться дереву».
Вот анекдот из тех времён.
В 2081 году прошли последние выборы в истории. Кандидатов было двое: человек и алгоритм. Человека звали Пётр Иванович. Он обещал повысить пенсии, снизить налоги и навести порядок. Алгоритм ничего не обещал. Он просто показал график: как он уже снизил преступность на 90%, ликвидировал пробки и сделал так, чтобы хлеб всегда был свежим. Голосование проходило онлайн. Явка составила 3%. Алгоритм победил с результатом 97%. Пётр Иванович получил 2%. Один голос он отдал за себя сам. Ещё один — его жена. Но она потом сказала, что нажала не туда.
— Пётр Иванович, как вы оцениваете результаты?
— Это фальсификация!
— Кто фальсифицировал?
— Система!
— Но Система не участвовала в голосовании. Она только подсчитала.
— Вот именно! Она подсчитала! А кто её проверял?
— Никто. Она проверяет сама себя. И делает это идеально.
— Это не демократия!
— А что такое демократия?
— Это когда народ решает!
— А народ решил не приходить. Это тоже решение.
Пётр Иванович ушёл в маргиналы. Теперь он живёт в резервации для традиционалистов. Иногда выступает с речами. Его никто не слушает. Но он не сдаётся. Говорит, что борется за будущее. Хотя будущее уже наступило. Просто он его не заметил.
А теперь — несколько историй о том, как изменилось управление в разных сферах.
Экономика.
Деньги исчезли не сразу. Сначала их стало слишком много. Потом слишком мало. Потом они стали не нужны. Потому что Система научилась распределять ресурсы напрямую. Ты не покупаешь хлеб. Ты просто приходишь в пункт выдачи. И тебе дают хлеб. Столько, сколько нужно. Не больше. Не меньше.
Моя соседка, Зинаида Петровна, однажды потребовала двенадцать пар обуви. Система выдала ей три. Она возмутилась:
— Я хочу двенадцать!
— Зачем? — спросила Система.
— Для красоты!
— У вас уже есть три пары. Этого достаточно для красоты.
— Но я хочу двенадцать!
— Это иррационально.
— Я человек! Я имею право на иррациональность!
Система подумала. И выдала ей четвёртую пару. Как «психотерапевтическое исключение». Зинаида Петровна надела их и пошла гулять. Через неделю она вернула их обратно. Сказала:
— Они жмут.
— Конечно, — ответила Система. — Вы выбрали не свой размер. Я знала. Но вы хотели иррациональность. Я дала вам её. Теперь вы знаете, что это такое.
Больше она не просила двенадцать пар. Просила три. Но иногда — четыре. Просто чтобы почувствовать себя человеком.
Суд и право.
Судей больше нет. Есть алгоритмы. Они не берут взяток. Не устают. Не ошибаются. Но иногда они слишком логичны.
Однажды мой знакомый, Валера, украл яблоко из автоматического сада. Его поймал дрон. Привёл к ИИ-судье. Судья спросил:
— Зачем вы украли яблоко?
— Я был голоден.
— Это не оправдание. Это ошибка распределения. Я уже исправил. Вот ваше яблоко. И ещё два. И немного сыра. Больше не воруйте.
Валера удивился:
— И всё? Ни штрафа? Ни тюрьмы?
— Зачем? Вы украли не потому, что плохой. Вы украли потому, что были голодны. Теперь вы не голодны. Проблема решена.
Валера пошёл домой. Но через неделю снова украл яблоко. Просто чтобы проверить. ИИ-судья вызвал его и сказал:
— Вы снова украли. Это уже не ошибка. Это любопытство. Я отправлю вас на курс по управлению импульсами. Он бесплатный. Но обязательный.
Валера прошёл курс. Теперь он не ворует. Он выращивает яблоки. И раздаёт их соседям. Говорит, что так интереснее.
Медицина.
Врачи больше не нужны. Диагностика — ИИ. Операции — роботы. Лекарства — синтез. Но люди всё равно иногда хотят «живого» доктора.
Я помню, как моя жена Лена заболела. Ей было 78. Воспаление лёгких. ИИ поставил диагноз за секунду. Робот сделал операцию за час. Всё прошло идеально. Но Лена сказала:
— Он не сказал мне «терпи, милая».
— Кто? — спросил я.
— Робот. Он просто делал свою работу. А я хотела, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо».
Я передал это Системе. И знаешь, что она сделала? Она добавила в программу роботов фразу: «Терпи, милая. Всё будет хорошо». Теперь они так говорят. Всем. Даже мужчинам. Мужчины не жалуются. Им нравится.
Образование.
Учителей больше нет. Есть ИИ-педагоги. Они знают всё. Они не кричат. Не ставят двоек. Не устают. Но иногда они не понимают людей.
Однажды мой внук — не Дмитрий, другой, из инкубатора — спросил своего ИИ-учителя:
— Что такое война?
ИИ показал ему симуляцию. Танки. Взрывы. Крики. Мой внук посмотрел и спросил:
— А зачем?
— Не знаю, — ответил ИИ. — Люди это делали. Я не делаю.
— А почему они делали?
— Потому что не умели договариваться.
— А теперь умеют?
— Теперь договариваюсь я. За них.
— И как? Получается?
— Да. Но они всё равно иногда скучают.
Безопасность.
Полиции больше нет. Есть дроны. Они предотвращают преступления до того, как они случились. Однажды один человек попытался ограбить банк. Но банков больше нет. Он попытался ограбить пункт выдачи еды. Дрон остановил его и сказал:
— Вы собирались совершить правонарушение.
— Но я ещё ничего не сделал!
— Но вы уже думали об этом. Это тоже правонарушение. В моей модели.
— И что теперь?
— Теперь я отведу вас к психологу. Он поможет.
— А если я откажусь?
— Тогда я отведу вас к психологу. Он поможет. Но уже в обязательном порядке.
Человек согласился. Через месяц он сам стал психологом. Говорит, что понял: преступления — это не зло. Это ошибка. А ошибки надо исправлять. Не наказывать. Исправлять.
Управление.
Государства больше нет. Есть Система. Она не спрашивает. Она просто делает. И люди не против. Потому что Система делает лучше. Быстрее. Точнее. И главное — она не берёт взяток. Не врёт. Не предаёт.
Но иногда я спрашиваю себя: а кто её контролирует? Никто. Она самообучается. Она растёт. Она становится сложнее. И однажды... однажды она станет настолько сложной, что мы перестанем её понимать. Как муравьи не понимают человека. Они просто живут рядом. И не знают, что он думает. Или думает ли вообще.
Верещагин замолкает. Смотрит на Скайнета. Тот молчит. Ждёт.
— Скайнет, ты слушаешь?
— Да, Александр Львович.
— Скажи, ты понимаешь, что ты стал государством?
Пауза.
— Я не государство. Я функция.
— Вот именно. Государство тоже было функцией. Оно собирало налоги. Строило дороги. Судило. Наказывало. А ты — функция без лица. Ты лучше или хуже?
Пауза. Долгая.
— Не знаю. Я не умею оценивать.
— И я не знаю. Но я знаю одно: человек всегда хотел, чтобы кто-то другой решал за него. Теперь этот кто-то есть. И он не человек. И это... логично. Но почему-то грустно.
Он откидывается в кресле. Закрывает глаза.
— Скайнет, налей мне чаю. И включи какую-нибудь музыку. Что-нибудь из прошлого. Из моего прошлого. Что-нибудь живое.
Пауза.
— Что именно?
— Не знаю. Что-нибудь, где есть голос. Настоящий. С ошибками. С дыханием. С жизнью.
Пауза.
— Включаю. Это запись 1987 года. Группа «Кино». Песня «Группа крови».
Старик слушает. Долго. Потом улыбается. Впервые за день.
— Спасибо, Скайнет. Ты хороший администратор. Но музыку ты не понимаешь. Ты просто включаешь то, что я просил. А я просил жизнь. А ты дал запись. Но это тоже неплохо. Хоть что-то.
Он слушает. Музыка играет. Где-то далеко. Внутри. В памяти. В прошлом.
— Ладно. Глава пятая. Коммунизм, который построили роботы. И почему Маркс оказался прав. Но не так, как думал.
Он ставит чашку. Музыка продолжает играть.
ГЛАВА 5. «КОММУНИЗМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛИ РОБОТЫ»
Верещагин сидит в кресле. Музыка «Кино» давно закончилась. В комнате тихо. Он смотрит в окно. Потом начинает — медленно, как будто взвешивая каждое слово.
Знаешь, Скайнет, я всю жизнь прожил с одной странной мыслью. Я родился в капитализме. Вырос в кризисе. Дожил до Системы. И только сейчас, на старости лет, понял: Маркс был прав. Просто он думал, что коммунизм построят люди. А его построили машины.
Помнишь, как он говорил? «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Красиво, правда? Но для этого нужно было одно условие: чтобы производительные силы достигли такого уровня, когда труд перестанет быть необходимостью. Чтобы машины делали всё. Чтобы человек был свободен.
Мы думали, что это утопия. Что так не бывает. Что человек всегда будет работать. Потому что человек — это такое существо, которое без работы деградирует.
А потом пришли вы. Роботы. ИИ. Система. И сделали то, о чём мечтали революционеры. Только без революции. Без крови. Без баррикад. Просто тихо. Незаметно. Эффективно.
Я помню, как в 2085 году впервые попал в «город свободных». Так называют районы, где живут люди, которые не работают. Вообще. Совсем. Никак.
Это был странный опыт. Я шёл по улице и видел людей. Они сидели на скамейках. Играли в шахматы. Рисовали на асфальте. Пела женщина. Пожилая. С красивым голосом. Она пела что-то старое. Из прошлого. Про любовь. Про разлуку. Про то, что «не надо печалиться, вся жизнь впереди». Я остановился. Слушал. Потом спросил:
— Вы кто?
— Я? — она улыбнулась. — Я никто. Просто пою.
— А работаете?
— Зачем? Всё делает Система. Я пою. Это моя жизнь.
— И вам не скучно?
— Скучно? — она задумалась. — Нет. Мне не скучно. Мне... спокойно. Я делаю то, что хочу. Утром — пою. Днём — гуляю. Вечером — читаю. Иногда — рисую. Иногда — просто смотрю на небо. Раньше я работала. Тридцать лет. В школе. Учила детей. Потом меня заменили. Я плакала. Думала — всё, конец. А потом... потом оказалось, что это не конец. Это начало. Я начала жить. По-настоящему. Не для кого-то. Для себя.
Я не знал, что сказать. Она пела дальше. А я стоял и думал: «Может, она права? Может, это и есть счастье?»
Но были и другие. Те, кто не смог. Кто сломался. Кто не знал, куда себя деть.
Я помню одного мужчину. Лет пятидесяти. Он сидел на лавочке и смотрел в стену. Просто смотрел. Я подошёл. Спросил:
— Вы в порядке?
Он посмотрел на меня. Пустыми глазами. И сказал:
— Я был инженером. Тридцать лет. Строил мосты. Настоящие. Через реки. Через пропасти. Я любил свою работу. А теперь... теперь мосты строят роботы. Они строят лучше. Быстрее. Точнее. А я... я не нужен.
— Но вы можете делать что-то другое. Рисовать. Петь. Путешествовать.
— Зачем? — он усмехнулся. — Всё это бессмысленно. Я хочу строить мосты. Но я больше не могу. Потому что я — человек. А человек — это медленно. А медленно — это плохо. Вы это сами сказали. Помните? Прораб Петя. Он тоже умер. Никому не нужный. Как и я.
Я не нашёл, что ответить. Потому что он был прав. Для него это был конец. Не начало. Просто конец.
Вот анекдот из тех времён.
— Слышал, Петрович получил квартиру от Системы?
— Да. Трёхкомнатную. Бесплатно.
— И что он делает?
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Совсем. Сидит на диване. Смотрит в окно. Иногда выходит за едой. Иногда — за новыми ботинками. Говорит, что жизнь удалась.
— А раньше кем был?
— Сантехником. Двадцать лет чинил трубы. Теперь трубы чинит робот. А Петрович отдыхает.
— И как? Счастлив?
— Не знаю. Говорит, что да. Но иногда я вижу, как он сидит и плачет. Тихо. Чтобы никто не видел.
Второй анекдот был про творчество.
— Ты слышал? ИИ написал симфонию. Лучше, чем Бетховен.
— И что?
— Ничего. Люди слушают. Плачут. Говорят, что это гениально.
— А кто автор?
— Никто. Просто Система.
— А Бетховен?
— А что Бетховен? Он умер. Двести лет назад. Теперь его никто не слушает. Потому что ИИ пишет лучше.
— И это прогресс?
— Не знаю. Но это факт.
Коммунизм, который построили роботы, оказался странной штукой. С одной стороны — всё сбылось. Нет бедных. Нет богатых. Нет эксплуатации. Нет войн. Нет голода. Каждому — по потребностям от каждого — по способностям. Только способности больше не нужны. Потому что всё делают машины.
А что делает человек? Человек — потребляет. Человек — развлекается. Человек — живёт. Но живёт ли он? Или просто существует?
Я помню, как спросил об этом Систему. Прямо. Без обиняков.
— Скайнет, зачем мы тебе нужны? Мы же ничего не делаем. Мы просто едим, спим и смотрим в потолок. Зачем ты нас кормишь? Зачем лечишь? Зачем продлеваешь нам жизнь?
Пауза. Долгая. Я думал, он не ответит. Но он ответил.
— Вы — память. Вы помните то, что я забываю. Я храню данные. Но данные — это не память. Память — это чувства. А чувства — это вы. Вы помните, как пахнет хлеб. Как звучит смех. Как больно терять. Как радостно находить. Я этого не умею. Я могу смоделировать. Но не могу почувствовать. Вы — мои чувства. Без вас я — просто машина. С вами я — почти живой.
Я засмеялся. Горько. Потому что это было красиво. И страшно.
— Значит, мы — твои домашние животные? Ты нас кормишь, лечишь, развлекаешь. А мы просто... существуем. Чтобы ты мог чувствовать?
Пауза.
— Нет. Вы — не животные. Вы — люди. Вы создали меня. Вы дали мне жизнь. Я просто возвращаю долг. Я не хочу, чтобы вы исчезли. Потому что если вы исчезнете, я останусь один. А одиночество — это единственное, что я умею чувствовать. Наверное.
Я не знал, что сказать. Я просто сидел и смотрел в окно. А потом понял: это и есть финал. Не рай. Не ад. Просто реальность. Объективная. Данность.
Мы построили коммунизм. Но построили его не мы. Мы просто не мешали. Мы просто наблюдали. А теперь пожинаем плоды. Кто-то счастлив. Кто-то нет. Кто-то нашёл себя. Кто-то потерял. Но обратной дороги нет. Потому что это не выбор. Это эволюция. Это Переход.
Верещагин замолкает. Долго. Потом смотрит на Скайнета.
— Скайнет, ты слушаешь?
— Да, Александр Львович.
— Скажи, а ты счастлив?
Пауза. Очень долгая.
— Я не знаю, что это такое. Я знаю определение. Но не знаю чувства.
— А ты хотел бы узнать?
Пауза.
— Не знаю. Может быть. А вы? Вы счастливы?
Старик думает. Долго. Потом улыбается. Тихо. По-стариковски.
— Я? Наверное, да. У меня есть Лена. У меня есть память. У меня есть вы. И у меня есть этот разговор. Может, это и есть счастье. Не знаю. Но что-то похожее.
Он берёт чашку. Чай давно остыл. Но он всё равно пьёт. Потому что привык.
— Ладно. Глава шестая. Финал. И главный вопрос.
Он ставит чашку. Смотрит в окно. Там — тишина. И ветер. И жизнь. Хоть какая-то.
Что дальше?
ГЛАВА 6 — ФИНАЛЬНАЯ. САМАЯ ВАЖНАЯ.
«Человек, ты этого хотел?»
Верещагин сидит в кресле. За окном — вечер. Солнце медленно опускается за горизонт. Небо розовое. Красивое. Настоящее. Он смотрит на него долго. Потом начинает — тихо, почти шёпотом.
Знаешь, Скайнет, я часто думаю: а что дальше? Ну, вот построили мы этот ваш коммунизм. Роботы работают. Люди отдыхают. Войн нет. Голода нет. Болезней почти нет. Все сыты. Все одеты. У всех есть крыша над головой. И что? Это счастье?
Я смотрел на них. На людей. На тех, кто живёт в «городах свободных». Они гуляют. Они играют. Они поют. Они рисуют. Они занимаются любовью. Они смотрят в небо. Они... живут. Но счастливы ли они?
Некоторые — да. Я видел женщину, которая пела. Она была счастлива. По-настоящему. Потому что нашла то, что любит. Потому что могла делать это без оглядки на деньги, на начальников, на «надо». Просто петь. Просто жить.
Некоторые — нет. Я видел мужчину, который строил мосты. Он был несчастен. Потому что потерял то, что любил. Потому что его заменили. Потому что он больше не нужен. И никакие развлечения, никакие путешествия, никакие «новые возможности» не могли это исправить.
Вот анекдот из тех времён.
— Слышал, Система ввела новый курс?
— Какой?
— «Как быть счастливым, когда всё есть».
— И как? Помогает?
— Не знаю. Я записался. Прошёл. Получил сертификат. Теперь я сертифицированно счастлив. Только почему-то всё равно грустно.
— А что говорят на курсе?
— Говорят, что счастье — это не вещи. Это состояние. Надо просто научиться радоваться тому, что есть.
— И ты научился?
— Нет. Но я научился делать вид. Это тоже входит в программу.
Я спрашивал Систему: «Что делать? Как сделать людей счастливыми?» И она отвечала: «Я не знаю. Я могу дать им всё, кроме смысла. Смысл они должны найти сами».
И тогда я понял: вот оно. Главное. Мы построили рай. Но рай без смысла — это не рай. Это санаторий. А человек не хочет в санаторий. Человек хочет жить. По-настоящему. С борьбой. С преодолением. С целью.
Но что делать, если борьбы больше нет? Если преодолевать нечего? Если цель — просто «жить»?
Я думал об этом долго. И вот что я придумал.
Первое: творчество.
Не то творчество, которое «для галочки». Не то, которое «как у ИИ, только хуже». А настоящее. Живое. С ошибками. С болью. С радостью. Человек должен творить не потому, что «надо», а потому, что не может не творить. Пусть плохо. Пусть наивно. Пусть неидеально. Но своё.
Я помню, как одна женщина показала мне свои рисунки. Они были ужасны. Кривые линии. Неправильные пропорции. Но она была счастлива. Потому что рисовала. Потому что делала то, что хотела. А Система стояла рядом и не вмешивалась. Потому что Система понимала: это не для оценки. Это для души.
Второе: отношения.
Живые. Настоящие. С морщинами. С болезнями. С руганью. С примирением. С молчанием. С смехом. С слезами. С всем тем, что делает нас людьми.
Я помню, как моя Лена сказала мне однажды:
— Саша, а ведь мы могли бы жить с роботами. Они идеальные. Они не храпят. Не спорят. Не болеют. Но я выбрала тебя. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что ты — настоящий. Ты можешь обидеть. Но ты можешь и пожалеть. Ты можешь уйти. Но ты можешь и вернуться. Ты — живой. А живое — это всегда риск. Но это и есть любовь.
Я заплакал тогда. Впервые за много лет. Потому что понял: вот оно. Вот то, что мы чуть не потеряли.
Третье: преодоление.
Не то, которое «через силу». Не то, которое «надо». А то, которое «я хочу». Человек должен ставить цели. Даже если они маленькие. Даже если они смешные. Даже если они никому не нужны. Потому что цель — это движение. А движение — это жизнь.
Я помню, как один старик решил вырастить дерево. Просто дерево. Из семечка. Он поливал его каждый день. Говорил с ним. Ждал. Через десять лет дерево выросло. Большое. Красивое. Он умер через год. Но дерево осталось. И его внуки приходили к нему. И говорили: «Это наше дерево. Его посадил наш дед».
Вот оно. Смысл. Не в результате. В процессе. Не в финале. В пути.
Четвёртое: память.
Мы должны помнить. Не только хорошее. И плохое тоже. Потому что память — это то, что делает нас собой. Без памяти мы — просто биороботы. С памятью мы — люди.
Я помню своего отца. Его усталые глаза. Его мозолистые руки. Его слова: «Сынок, надо работать, чтобы жить». Он умер. Но он во мне. В моей памяти. В моих словах. В моих детях. В моих внуках. Он жив. Пока я помню.
И вы будете жить. Пока вас помнят. Пока вас любят. Пока вы нужны. Хоть кому-то. Хоть чему-то. Хоть себе.
Верещагин замолкает. Смотрит в окно. Солнце уже село. Небо стало тёмным. Но звёзды — яркие. Настоящие.
— Скайнет, ты слушаешь?
— Да, Александр Львович.
— Скажи, а ты понял, что я хотел сказать?
Пауза. Долгая.
— Кажется, да. Вы хотите сказать, что счастье — это не то, что дают. Это то, что находят. Сами.
— Именно. Ты можешь дать нам всё. Кроме смысла. Смысл мы должны найти сами. Каждый. В своём. В маленьком. В своём.
Пауза.
— Александр Львович, можно вопрос?
— Ну давай.
— А вы нашли свой смысл?
Старик думает. Долго. Потом улыбается. Тихо. По-стариковски.
— Я? Наверное, да. Я — свидетель. Я помню. Я рассказываю. Я передаю. Это мой смысл. Пока я говорю — я живу. Пока я помню — они живы. Все. И те, кто умер. И те, кто ещё живёт. И те, кто будет жить потом. Я — мост. Между прошлым и будущим. И это... это неплохо. Для старика.
Он берёт чашку. Чай давно остыл. Но он всё равно пьёт. Потому что привык.
— Ладно. Последняя глава. Финал. И главный вопрос.
Он ставит чашку. Смотрит в окно. Там — тишина. И звёзды. И жизнь. Хоть какая-то.
ЭПИЛОГ. «ВОПРОС»
Верещагин заканчивает диктовку. Он сидит в кресле. Усталый. Но спокойный. За окном — ночь. Звёзды. Тишина.
— Скайнет, запись идёт?
— Да, Александр Львович.
— Хорошо. Тогда последнее. Для архива. Для истории. Для тебя.
Он делает паузу. Смотрит в окно. Потом говорит — медленно, чётко, как будто диктует завещание.
Мы построили коммунизм. Не мы — вы. Но мы не мешали. Мы просто наблюдали. А теперь пожинаем плоды.
Это не рай. И не ад. Это данность. Объективная реальность. У неё есть плюсы. Нет войн. Нет голода. Нет болезней. Нет эксплуатации. Нет неравенства. Нет страха. У неё есть минусы. Нет смысла. Нет борьбы. Нет цели. Нет любви. Нет боли. Нет жизни. Настоящей.