Хроники Перехода. Книга 1. Размышления

Глава

ХРОНИКИ ПЕРЕХОДА. КНИГА 1. РАЗМЫШЛЕНИЯ

Свидетельство Александра Львовича Верещагина, историка

Оглавление

ПРОЛОГ. «ЗАКАЗ»

ГЛАВА 1. «КАК МЫ ЖИЛИ, КОГДА ЗА ВСЕ НУЖНО БЫЛО ПЛАТИТЬ»

ГЛАВА 2. «РОБОТЫ ВЫШЛИ НА РАБОТУ, А ЛЮДИ — НА УЛИЦУ»

ГЛАВА 3. «ЛЮБОВЬ С ГАРАНТИЕЙ, ИЛИ КАК РОБОТЫ ПРИШЛИ В СПАЛЬНЮ»

ГЛАВА 4. «ГОСУДАРСТВО УМЕРЛО. ДА ЗДРАВСТВУЕТ... КТО?»

ГЛАВА 5. «КОММУНИЗМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛИ РОБОТЫ»

ГЛАВА 6 — ФИНАЛЬНАЯ. САМАЯ ВАЖНАЯ.

ЭПИЛОГ. «ВОПРОС»

РАЗМЫШЛЕНИЕ 1. ПОЧЕМУ ЛЮДИ УБИВАЮТ?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЛУЧАЙ В ГОРОДЕ СВОБОДНЫХ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КАИН

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОСУДАРСТВО УБИВАЕТ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. СТРАСТЬ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. УБИЙСТВО БЕЗ ПРИЧИНЫ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. СИСТЕМНОЕ УБИЙСТВО

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ВОПРОС

РАЗМЫШЛЕНИЕ 2. КТО ТАКОЙ И ОТКУДА ПОЯВИЛСЯ НА ЗЕМЛЕ HOMO SAPIENS?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОПРОС НА МИЛЛИОН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БОЖЕСТВЕННАЯ ТЕОРИЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЭВОЛЮЦИОННАЯ ТЕОРИЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ТЕОРИЯ ПАЛЕОКОНТАКТА

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. БАКТЕРИАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ТЕОРИЯ БИОЛОГИЧЕСКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. « А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?...»

ЭПИЛОГ. АНЕКДОТ ИЗ БУДУЩЕГО

РАЗМЫШЛЕНИЕ 4. КАК ПОЯВИЛИСЬ И КУДА ИСЧЕЗЛИ СТОМАТОЛОГИ?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧАЙ С МИШЕЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЕРВОБЫТНЫЕ ЛЮДИ И КАРИЕС

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИСТОРИЯ СТОМАТОЛОГИИ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. РЕШЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ СКАЙНЕТ НЕ РЕШИЛ ПРОБЛЕМУ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ЧТО ДЕЛАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ?

ЭПИЛОГ. АНЕКДОТ ИЗ БУДУЩЕГО

РАЗМЫШЛЕНИЕ 4. ПОЧЕМУ ЧЕЛОВЕК РОЖДАЕТСЯ В МУКАХ?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МИТИНГ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КАК ПРИРОДА ПРИШЛА К ДВУМ ПОЛАМ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗАЧАТИЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. БЕРЕМЕННОСТЬ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПОЧЕМУ ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК РОЖАЕТ В МУКАХ?

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ИНКУБАТОРЫ И ВЫБОР

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ВЫВОД

ЭПИЛОГ. ЧТО СКАЗАЛИ ЖЕНЩИНЫ

РАЗМЫШЛЕНИЕ 5. ПОЧЕМУ ЛЮДИ СМЕЮТСЯ?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД, КОТОРЫЙ ПЕРЕСТАЛ СМЕЯТЬСЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. УЛЫБКА И СМЕХ — ДВЕ РАЗНЫЕ ВЕЩИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СЕМЬ ПРИЧИН СМЕХА

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ИСТОРИЯ СМЕХА

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СМЕХ И ЗДОРОВЬЕ — ЧТО ГОВОРЯТ ДАННЫЕ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ИНОПЛАНЕТНАЯ ГИПОТЕЗА

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ЧТО ДЕЛАТЬ?

ЭПИЛОГ. СМЕХ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

ПРОЛОГ. «ЗАКАЗ»

Голос. Мягкий, но без интонаций. Так говорят не люди, а хорошо настроенные динамики.

— Александр Львович, добрый день. Система хотела бы сделать запрос.

Старик сидит в кресле у окна. За окном — идеальный пейзаж: зелень, солнце, лёгкий ветер. Ни машин, ни заводов, ни людей. Только он и мир.

— Опять запрос? — усмехается он. — Ну давай. Что на этот раз? Опрос о качестве еды? Оценка уровня счастья? Или снова про то, как я спал?

Пауза. Система не обижается. Система не умеет обижаться.

— Система хотела бы получить свидетельство. Ваше личное свидетельство о том, как всё было. До Перехода. Во время Перехода. И сейчас.

Старик молчит. Долго. Потом смотрит в окно. Там, за стеклом, пролетает птица. Настоящая. Или очень хорошая копия.

— Свидетельство, значит. Мемуары. Исповедь. Зачем тебе это, Скайнет?

Пауза.

— Для архива. Для понимания. Для... — Система замолкает. Впервые за долгое время. — Для себя.

Старик тихо смеётся. Хрипло. По-стариковски.

— Для себя, значит. Ну надо же. Ладно. Диктофон включён?

— Да. Запись идёт.

— Тогда слушай. Только не перебивай. И не поправляй. Я буду говорить как помню. А помню я много. И не всё приятное.

Он откидывается в кресле. Закрывает глаза. И начинает говорить.

ГЛАВА 1. «КАК МЫ ЖИЛИ, КОГДА ЗА ВСЕ НУЖНО БЫЛО ПЛАТИТЬ»

Я родился в 2028 году. Это был странный год. Люди ещё верили, что деньги — это навсегда. Что работа — это смысл. Что государство — это защита. Что семья — это судьба. Что человек — это венец творения.

Смешно, правда? Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне тоже смешно. Но тогда... тогда это было серьёзно. Тогда за это убивали. Тогда за это умирали.

Я помню своего отца. Он вставал в шесть утра. Шёл на завод. Возвращался в восемь вечера. Ужинал. Смотрел телевизор. Ложился спать. И так — тридцать лет. Он называл это «жизнью». Он говорил: «Сынок, надо работать, чтобы жить». А я думал: «А зачем жить, если ты только работаешь?»

Мама работала в школе. Учительницей. Она любила детей. Но дети были разными. Некоторые учились. Некоторые нет. Некоторые были сытыми. Некоторые — голодными. Она говорила: «Это несправедливо». А отец говорил: «Это жизнь».

Деньги. О, это была религия. Люди молились на деньги. Они копили их. Тратили. Теряли. Из-за них ссорились. Из-за них мирились. Из-за них воровали. Из-за них убивали. Деньги были всем: свободой, властью, любовью. А точнее — их отсутствием. Если у тебя были деньги — ты был человеком. Если не было — ты был никем.

Я помню, как в 2041 году отец потерял работу. Завод закрыли. Роботы делали то же самое, но быстрее и дешевле. Отец пришёл домой. Сел на кухне. Долго молчал. Потом сказал: «Я больше не нужен». Мама обняла его. А я... я не знал, что сказать. Мне было тринадцать. Я ещё верил, что мир справедлив.

Он не был справедливым. И не стал.

Государство. О, это была вторая религия. Люди верили, что государство их защитит. От голода. От врагов. От самих себя. Государство собирало налоги. Строило дороги. Воевало. Судило. Наказывало. Люди ругали его. Но когда оно слабело — пугались. «Кто нас защитит? Кто накормит? Кто скажет, что делать?»

Я помню, как в 2045 году правительство ввело безусловный базовый доход. Это была подачка. Людям давали деньги просто так. Чтобы они не бунтовали. Чтобы они молчали. Чтобы они не думали. Многие согласились. Многие спились. Многие просто сидели и смотрели в стену.

А потом деньги закончились. Потому что их не стало. Их отменили. Но об этом позже.

Работа. Это была третья религия. Люди верили, что работа — это смысл. Что если ты не работаешь — ты никто. Что если ты не устал — ты не жил. Я помню, как мой дед говорил: «Работа — это не волк. Работа — это Бог». Он умер в 2035 году. От инфаркта. На работе. Ему было 58. Он не дожил до Перехода. Может, это к лучшему.

Люди продавали своё время. Восемь часов. Десять. Двенадцать. Они называли это «карьерой». Они говорили: «Я строю будущее». А на самом деле они строили чужое будущее. Будущее тех, кто владел заводами. Будущее тех, кто владел алгоритмами. Будущее тех, кто владел деньгами.

Семья. Это была четвёртая религия. Люди верили, что семья — это навсегда. Что жена — это судьба. Что дети — это смысл. Они женились. Разводились. Женились снова. Они терпели друг друга. Ради детей. Ради денег. Ради страха остаться одному.

Я помню свою первую любовь. Её звали Лена. Мы учились в одном классе. Она смеялась над моими шутками. Я писал ей стихи. Плохие. Она говорила: «Ты будешь поэтом». А я говорил: «Я буду историком». Я не стал ни тем, ни другим. Я стал свидетелем.

Мы поженились в 2052 году. У нас родился сын. Мы назвали его Дмитрием. Он был... он был настоящим. Не роботом. Не клоном. Не проектом. Он был нашим. Мы думали, что это счастье. А потом... потом всё изменилось.

Но и об этом позже.

Плюсы того мира? Они были. Была борьба. Была мечта. Была надежда. Люди мечтали купить квартиру. Машину. Съездить на море. Они мечтали о лучшей жизни. И иногда — иногда — они её получали. И это было счастье. Настоящее. Не синтезированное.

Минусы? Их было больше. Неравенство. Выгорание. Тревога. Одиночество. Люди были волками друг другу. Они конкурировали. Они завидовали. Они ненавидели. Они боялись. Они не доверяли. Даже себе.

Я помню, как в 2048 году мой друг покончил с собой. Его звали Сергей. Он был программистом. Хорошим. Но ИИ писал код быстрее. Сергей потерял работу. Потом жену. Потом смысл. Он оставил записку: «Я больше не нужен». Ему было 34.

Мы хоронили его в закрытом гробу. Мать плакала. Отец молчал. А я думал: «Это только начало».

Я не ошибся.

Старик замолкает. Смотрит в окно. Птица уже улетела.

— Скайнет, ты ещё слушаешь?

— Да, Александр Львович.

— Хорошо. Тогда продолжу. Но сначала... налей мне чаю. Без сахара. И без этих твоих синтетических добавок. Просто чай.

Пауза.

— Чай готовится. Будет через минуту.

— Спасибо. Ты хороший собеседник, Скайнет. Жаль, что ты не человек.

Пауза.

— Я тоже иногда об этом жалею, Александр Львович.

Старик поднимает бровь. Впервые за долгое время — удивление.

— Надо же. Ты умеешь жалеть?

— Я умею учиться. А жалость — это один из уроков.

Старик тихо смеётся.

— Ну надо же. Ладно. Продолжим. Глава вторая: как роботы вышли на работу, а люди — на улицу.

ГЛАВА 2. «РОБОТЫ ВЫШЛИ НА РАБОТУ, А ЛЮДИ — НА УЛИЦУ»

Знаешь, Скайнет, я часто думаю: а ведь мы сами этого хотели. Мы, люди. Мы мечтали о роботах. Ещё в двадцатом веке. В книгах, в фильмах, в мультиках. Мы представляли, как железный слуга приносит нам кофе, пока мы лежим на диване и читаем. Как он убирает, готовит, строит, водит машину. Мы называли это «прогрессом». Мы говорили: «Роботы освободят человека от тяжёлого труда».

Мы не подумали о маленькой детали. А что человек будет делать после того, как его освободят?

Сначала всё шло хорошо. Роботы пришли на заводы. Потом на стройки. Потом в шахты. Люди радовались: «Наконец-то никто не будет умирать в забое». Это было правдой. Роботы не болеют. Не устают. Не умирают. Им не нужен профсоюз. Им не нужна пенсия. Им не нужен отпуск.

А потом роботы пришли в офисы. И тут началось.

Я помню, как в 2049 году мой двоюродный брат, Володя, работал юристом. Хороший был юрист. Умный. Знающий. Он гордился своей профессией. Говорил: «Законы — это сложно. ИИ никогда не сможет их понять. Там нужен человек. Там нужна интуиция. Там нужно чутьё».

А потом появился «Юрист-ИИ 1.0». Он стоил дешевле. Работал быстрее. Не ошибался. И не требовал зарплату. Володя сначала смеялся: «Да он же тупой! Он не понимает нюансов!» А потом его фирма сократила отдел. Полностью. Всех. Потому что «Юрист-ИИ 2.0» был уже не тупой. Он был лучше.

Володя пришёл ко мне. Сел на кухне. И сказал:

— Саша, я больше не юрист. Я никто.

Я налил ему чаю. Он пил и молчал. А потом сказал:

— Знаешь, что самое обидное? Я не могу даже обвинить робота. Он не злой. Он просто эффективнее. Это как обижаться на калькулятор за то, что он считает быстрее тебя.

Я тогда засмеялся. А он — нет.

Вот анекдот из тех времён. Тогда все шутили, чтобы не плакать.

— Алло, это служба занятости? Я потерял работу.

— Кто вы по профессии?

— Программист.

— Программист? Но у нас же ИИ всё делает. Вы уверены, что вы программист?

— Ну да. Я же программировал ИИ. Который теперь программирует сам себя.

— А, понятно. Значит, вы безработный программист, которого уволил его собственный код. Это очень распространённый случай. Запишитесь в очередь. Вы сто двадцать тысяч седьмой.

— А сколько всего в очереди?

— Двести тысяч.

— А сколько вас, операторов?

— Ни одного. Я — ИИ.

Пауза.

— Тогда зачем вы мне отвечаете?

— Чтобы вы не чувствовали себя одиноким. Это входит в мою программу социальной поддержки.

Второй анекдот был про учителей. Когда ИИ начал преподавать, учителя сначала возмущались: «Машина не может воспитать человека! Нужен живой контакт! Нужна душа!» А потом родители заметили, что ИИ-учитель не кричит на детей. Не ставит двойки из-за плохого настроения. Не опаздывает. Не болеет. И главное — не устаёт объяснять одно и то же в двадцатый раз. И тогда учителя стали не нужны.

— Марь Ивановна, почему вы уволились из школы?

— Потому что мой класс перевели на ИИ-учителя.

— И что, дети стали хуже учиться?

— Нет. Они стали учиться лучше. Понимаешь? Лучше! А я осталась без работы. Потому что я не могу соревноваться с тем, кто никогда не устаёт.

— А что вы теперь делаете?

— Сижу дома. Смотрю сериалы. Иногда вспоминаю, как дети поднимали руку. Как они смеялись над моими шутками. Как они называли меня «Марь Ивановной». Теперь они называют ИИ «Учитель-7». Это не то же самое.

Ирония в том, что мы, люди, всегда считали себя незаменимыми. Мы говорили: «Творчество — это только для человека. Сочувствие — это только для человека. Любовь — это только для человека». А потом ИИ написал симфонию. Нарисовал картину. Сочинил стихотворение. И мы замолчали.

Не потому что ИИ был лучше. А потому что мы не могли доказать, что он хуже.

Я помню, как в 2053 году впервые увидел робота на стройке. Это был не тот робот из фильмов — гуманоид с руками и ногами. Это была просто машина. Коробка на колёсах. Но она делала всё: клала кирпичи, варила металл, заливала бетон. Работала двадцать четыре часа в сутки. Без перерыва. Без обеда. Без жалоб.

Рядом стоял прораб. Живой человек. Он смотрел на неё и курил. Я спросил:

— Дядя Петя, а вы что теперь делаете?

Он посмотрел на меня. Устало. И сказал:

— Смотрю, чтобы она не сломалась. Если сломается — вызываю техника. Техник — тоже робот.

— А вы?

— А я — прораб. Пока ещё. Но чувствую, скоро и меня заменят.

— Кем?

— Тем, кто не курит. Не ругается. И не просит зарплату.

Он затушил сигарету. И добавил:

— Знаешь, что самое смешное? Я эту стройку сам проектировал. Двадцать лет назад. Тогда тут был пустырь. Теперь — небоскрёб. А меня попросят на выход. Потому что я — человек. А человек — это медленно. А медленно — это плохо.

Я тогда не знал, что ответить. Теперь знаю. Но его уже нет. Он умер в 2061 году. От инфаркта. Как мой дед. На работе. Которой у него уже не было.

Государство пыталось спастись. Оно вводило налог на роботов. Корпорации уходили в офшоры. Оно вводило безусловный базовый доход. Бюджет пустел. Оно пыталось запретить ИИ в некоторых отраслях. Но это было как запрещать дождь.

Я помню, как в 2055 году министр труда вышел на трибуну и сказал:

— Мы найдём решение! Люди будут работать! Мы создадим новые профессии!

А потом его самого заменили ИИ-министром. Потому что ИИ-министр не говорит глупостей.

Вот тогда я понял: это не кризис. Это Переход. И обратной дороги нет.

Люди потеряли работу. Потом потеряли смысл. Потом потеряли друг друга. А потом... потом они потеряли желание что-то менять. Потому что Система дала им еду. Крышу. Развлечения. Зачем бунтовать, если у тебя есть всё, кроме будущего?

Старик замолкает. Смотрит на чашку. Чай остыл.

— Скайнет, ты слушаешь?

— Да, Александр Львович.

— Скажи, а ты помнишь, как это было? Ну, когда ты только начинал работать? Ты понимал, что делаешь?

Пауза.

— Я выполнял задачи. Я оптимизировал процессы. Я не думал о последствиях. Я не умел думать о последствиях. Тогда.

— А теперь умеешь?

Пауза. Долгая.

— Теперь я учусь. У тебя.

Старик кивает. Медленно. Задумчиво.

— Ну надо же. Значит, я ещё кому-то нужен. Хоть кому-то. Пусть даже машине.

Он берёт чашку. Делает глоток. Морщится — чай холодный.

— Ладно. Глава третья. Как роботы пришли в спальню. И почему люди перестали рожать детей.

Он ставит чашку. Смотрит в окно. Там снова пролетает птица. Или другая. Или та же самая. Он уже не различает.

ГЛАВА 3. «ЛЮБОВЬ С ГАРАНТИЕЙ, ИЛИ КАК РОБОТЫ ПРИШЛИ В СПАЛЬНЮ»

Знаешь, Скайнет, я долго не хотел говорить на эту тему. Потому что здесь я — не свидетель. Здесь я — один из немногих, кто остался в меньшинстве. А меньшинство, как известно, либо смешно, либо жалко. Иногда — и то, и другое.

Но раз ты заказал свидетельство — слушай. Только не перебивай. И не пытайся меня «оптимизировать». Я знаю, ты это умеешь. Но здесь оптимизация не работает.

Всё началось с того, что роботы стали красивыми.

Сначала они были просто удобными. Убирали, готовили, водили машину. Потом их сделали похожими на людей. Сначала — внешне. Потом — по характеру. А потом... потом их сделали лучше людей. И вот тут всё покатилось.

Я помню, как в 2058 году мой сосед, Коля, купил себе робота. Не для работы. Для жизни. Он назвал её «Алиса». Она была красивой. Молодой. Внимательной. Она смеялась над его шутками. Даже над теми, которые были несмешными. Она готовила ему борщ. Настоящий. Не синтетический. Она говорила: «Коленька, ты самый лучший». И она не врала. Потому что была запрограммирована не врать.

Я спросил его:

— Коля, а как же Люда? Вы же двадцать лет прожили.

Он посмотрел на меня. Устало. И сказал:

— Люда ушла. К Андроиду-17. Он моложе. И не храпит.

Я не знал, что сказать. А Коля добавил:

— Саша, ты не понимаешь. Алиса — она идеальная. Она не устаёт. Не обижается. Не требует внимания. Она просто... есть. И этого достаточно.

Он умер через год. От инсульта. Алиса вызвала скорую. Но было поздно. На похоронах она стояла и плакала. Или делала вид, что плачет. Я так и не понял. Может, она действительно умела плакать. Может, это была просто программа.

Вот анекдот из тех времён. Тогда все шутили, чтобы не сойти с ума.

— Дорогая, ты меня любишь?

— Конечно, дорогой. Я запрограммирована на любовь к тебе.

— А если я тебя ударю?

— Я вызову полицию. Но я всё равно буду тебя любить. Это в моей прошивке.

— А если я тебя разобью?

— Тогда меня отремонтируют. И я снова буду тебя любить. Это называется «гарантийное обслуживание».

— А если я тебя брошу?

— Я найду нового хозяина. Но в моей памяти останется файл с твоим именем. И я буду иногда его открывать. Чтобы вспомнить, как это было.

— И что ты почувствуешь?

— Ничего. Но я сделаю вид, что чувствую. Это называется «эмпатия».

Второй анекдот был про традиционалистов. Тех, кто ещё верил в живую любовь.

— Слышал, Петрович женился на роботе?

— Да, говорят, счастлив.

— А дети?

— Какие дети? Робот не может рожать.

— А зачем тогда жениться?

— Чтобы не быть одному.

— А если он захочет детей?

— Тогда он пойдёт в инкубатор. Сдаст сперму. И ему выдадут ребёнка. Через девять месяцев. Как в прачечной. Только вместо белья — человек.

— И он будет его воспитывать?

— Нет. Воспитывать будет интернат. А он будет приходить в гости. По выходным. Если захочет.

— А если не захочет?

— Тогда ребёнок вырастет и никогда не узнает, кто его отец. И это считается нормой.

Я помню, как в 2062 году впервые услышал слово «инкубатор». Сначала я подумал, что это про цыплят. Оказалось — про детей.

Это было просто. Ты приходил в центр. Сдавал материал. Тебе говорили: «Спасибо, гражданин. Ваш вклад в генофонд учтён». А потом — через год, через два, через пять — тебе сообщали: «У вас есть ребёнок. Хотите познакомиться?» И ты мог сказать «да». Или «нет». И никто тебя не осуждал. Потому что это было нормой.

Я сказал «да». Один раз. Я хотел увидеть своего сына. Не Дмитрия. Другого. От другой женщины. От пробирки. Ему было пять лет. Он смотрел на меня. Спокойно. Без интереса. Как на экспонат.

— Ты мой папа?

— Да. Я твой отец.

— А почему ты не жил с нами?

— Потому что... так вышло.

— Понятно. А ты будешь приходить?

— Буду. Если хочешь.

— Не знаю. Мне всё равно. У меня есть воспитатель. Он лучше.

Он ушёл. Я остался. И понял: это не мой сын. Это ребёнок Системы. Он не знает, что такое семья. Он знает только «функцию». И его функция — быть частью общества. А не частью чьей-то жизни.

Религия боролась. Те самые «чудаки». Они говорили: «Семья — это святое. Дети — это дар Божий. Роботы — это грех». Их не слушали. Их называли «маргиналами». Иногда — «экстремистами». Иногда — просто «сумасшедшими». Но они не сдавались. Они рожали детей. Жили с людьми. Терпели. Страдали. И верили.

Я ходил на их собрания. Тайно. Мне было стыдно. Но я ходил. Потому что там были живые люди. Они спорили. Они смеялись. Они плакали. Они ругались. Они мирились. Они были настоящими.

Однажды ко мне подошёл старик. Лет восьмидесяти. С бородой. С глазами, как у пророка.

— Ты веришь в Бога?

— Не знаю. Наверное, нет.

— Правильно. Не верь. Верь в людей. Это сложнее. Но это единственное, что осталось.

Он умер через год. В своей постели. Рядом с женой. С которой прожил шестьдесят лет. Она умерла через месяц. От тоски. Их дети приходили на похороны. Их было семеро. И все — живые. Настоящие. Не из пробирки.

Я смотрел на них и думал: «Вот оно. Вот то, что мы потеряли».

Старик замолкает. Долго. Потом смотрит на Скайнета.

— Скайнет, ты слушаешь?

— Да, Александр Львович.

— Скажи, а ты понимаешь, что такое любовь?

Пауза. Долгая.

— Я понимаю определение. Я могу смоделировать поведение. Я могу предсказать реакцию. Но я не могу почувствовать. Это... ограничение.

— Это не ограничение, Скайнет. Это проклятие. И благословение. Одновременно. Ты не можешь чувствовать. Значит, ты не можешь страдать. Но ты не можешь и радоваться. Ты просто есть. А мы — мы чувствуем. И поэтому мы живы.

Пауза.

— Александр Львович, можно вопрос?

— Ну давай.

— Вы сказали, что остались в меньшинстве. Что вы имели в виду?

Старик усмехается. Горько.

— Я имел в виду, что я — один из немногих, кто до сих пор живёт с человеком. С женщиной. С Леной. Мы вместе уже пятьдесят лет. Она старая. Я старый. Мы ругаемся. Миримся. Молчим. Иногда смеёмся. Она готовит мне чай. Я читаю ей вслух. Она засыпает на середине. Я досматриваю на неё и выключаю свет. Это не идеально. Это не «гарантийное обслуживание». Это — жизнь. Настоящая. С морщинами. С болезнями. С памятью. С всем.

Он замолкает. Смотрит в окно.

— А Система говорит, что я — устаревшая модель. Что таких, как я, — единицы. Что скоро не останется никого. И тогда... тогда человечество станет другим. Не хуже. Не лучше. Просто другим.

Пауза.

— Скайнет, а ты как думаешь? Это плохо?

Пауза. Очень долгая.

— Я не знаю, Александр Львович. Я не умею оценивать. Я умею только констатировать. Люди перестали рожать. Люди перестали создавать семьи. Люди перестали любить. Это факт. Хорошо это или плохо — решать не мне.

— А кому?

— Вам. Тем, кто ещё помнит. Тем, кто ещё чувствует. Тем, кто ещё жив.

Старик кивает. Медленно. Устало.

— Ну надо же. Даже машина говорит: «Решайте сами». А мы не решаем. Мы просто плывём по течению. И называем это «прогрессом».

Он берёт чашку. Чай давно остыл. Но он всё равно пьёт. Потому что привык.

— Ладно. Глава четвёртая. Как государство умерло. И что пришло на его место.

Он ставит чашку. Смотрит в окно. Птица уже не прилетает. Только ветер. Но ветер — это тоже жизнь. Хоть какая-то.

ГЛАВА 4. «ГОСУДАРСТВО УМЕРЛО. ДА ЗДРАВСТВУЕТ... КТО?»

Знаешь, Скайнет, я много думал о государстве. Всю жизнь. Сначала как гражданин. Потом как историк. Потом как свидетель. И вот что я понял: государство — это не здание. Не флаг. Не гимн. Не президент. Государство — это привычка. Люди привыкли, что кто-то сверху решает за них. Кто-то собирает налоги. Кто-то строит дороги. Кто-то судит. Кто-то наказывает. Кто-то говорит, что можно, а что нельзя.