По прозе жизни

Идём с Санькой в сторону города, бутылку чачи он положил запазуху, придерживает сбоку. Решаем: посмотрим городок и на людях побудем. Попали в центр, где магазины и лавочки, осмотрелись. Спрашивали у местных - куда и как пройти. И всегда получали благожелательный ответ, будь то мужчина или женщина. Замечаем, что у мужчин спросом пользуются в основном белые брюки, молодые больших кепок не носят. У женщин в ходу всё же наряды тёмного цвета или из тканей подобия парчи. Санька идёт чуть позади меня, интерес ко всему потерял и ворчит по этому поводу: «Ментилитет такой, наши-то бабы любят чего - либо светлое одеть, и поярче…слушай, я уже устал, - и кивает себе на бок – там под рубахой у него перегревшаяся бутылка с чачей, - пошли куда ни-то, а?».

Понимаю приятеля – невтерпёж, но куда пойти?…

Выходим на одну из улочек городка. Тут опять надо понимать менталитет местных. Дома частные, в основном, двухэтажные, изредка встречаются и трёх. У каждого такого дома ограда и ворота из металлических решёток, прута металлического, высотою за два метра, всё у домика в тени, ограда обязательно увита плющом, виноградной лозой. Правда-нет, но о здешнем менталитете говорили так: в этом и любом двух или трёх этажном доме, могут быть голыми и стены, и полы, не быть мебели, на окнах может не быть штор, потому как хозяин, увидев, что сосед выстроил, двухэтажный дом да ещё с металлической оградой, из кожи – вон, но, коль пришлось строиться, отгрохает трёхэтажный и ограду сделает, уж точно, повычурней и покрепче, бросив на это все силы и средства. Что ж, в каком-то смысле – похвально, здесь – налицо движитель прогресса. Хвала грузинскому менталитету! У одного такого домика в два этажа, с такой вот высокой оградой, густо увитой зеленью, мой напарник замедлил шаг.

Озираясь по сторонам, хотя на тихой улочке – никого, Санька достал бутылку с перегревшейся чачей и озадаченно посмотрел на меня – стакана нет, и закуски - никакой. Отвёл взгляд, бегло прочитал этикетку: «Минеральная вода «Боржоми». Хмыкнул: «А говорили – «Боржом-два». Зубами сорвал жестяную пробку с горлышка, вопросительно взглянул на меня – будешь? Я взял перегревшуюся бутылку из руки приятеля и помедлил. Наши-то бывалые, кто пробовал этот напиток, в разговоре хорошо отзывались о нём – и пьётся-то он сам собой, мягко, приятно пахнет и голова-то от него не болит, хотя и крепость приличная – и вообще, всем хорош, из винограда же. Однако, сделав пару небольших глотков из горлышка, я разубедился в том – хотя и тонкий слабенький аромат улавливался, но и забивался он откровенно горелым, сивушным, а крепость - так себе, водой отдаёт. Протягиваю бутылку Саньке. Тот вопросительно смотрит на меня – мол, как? И, не ожидая моего отзыва, запрокинув голову, с охотой приложился, заглотив приличную порцию: « Кха – х, чё-то слаба…, а так – ничё…», - отдышался. Протягивает бутылку мне, на что я отрицательно мотаю головой. Санька доволен: « А я попью…» – поставив бутылку на землю, полез за куревом. Сладко затянулся ароматным дымком раз - другой, постояв, с признаками блаженной улыбки на вспотевшем лице, потянулся за бутылкой. Однако предвкушения маленького праздника для души Саньки были прерваны.

- Э - э – э! – громко послышалось из-за затенённой, увитой зеленью изгороди, - нэ нада так, зачэм….

Вглядываясь в затенённую увитую ограду, я так и не узрел, кому принадлежал этот голос. Распахнулась калитка, невидимая в зарослях и тени, и пред нами предстал обладатель усадьбы, и, стало быть, голоса. Пожилой грузин в клетчатой рубашке, в армейском галифе и шлёпанцах на босу ногу, на голове войлочная шапочка - сванка, лицо густо заросло седой щетиной. Чем-то ещё возбуждённый или возмущённый, он предстал перед нами так неожиданно, что Санька, было приложившийся к горлышку, попятившись, куда и подевался признак безмятежности, промямлил испуганно, что-то похожее на «прости, батя», что вызвало у того новый всплеск эмоций. Замахав даже руками, он протестующее закричал: « Нэ нада прасти … нэ нада так, зачэм так пёшь?! – и распахнув настежь калитку, показав в неё обоими руками, громко приглашая, - захады…».

И, не оглядываясь, решительно направился вглубь усадьбы. Санька смотрел растерянно и испуганно, да и я тоже не знал, как поступить – чем так рассердили мы пожилого грузина?

Тем, что нарушили «сухой закон»? Что-то не похоже. И я, и следом робко Санька, ступаем за калитку, стоим и топчемся, пока яростный голос откуда-то из зарослей со стороны дома «захады», не подстегнул нас двинуться в зелёный тунельчик по тропинке. Сделав несколько шагов, я обнаруживаю средь зелени просторный коридорчик, где стоят две каменные скамьи с каменным же столиком; я усаживаюсь на тёплый краешек одной, что ближе к тропке, Санька, всё время идущий сзади – на другую, через столик – напротив.

Огладываюсь по сторонам: если приглядеться, то сквозь зелень, густо заполонившую и оплетшую этот уютный тёплый уголок, можно увидеть всё что происходит за калиткой, на улице; по обе стороны тропки, ведущей к дому, пространство не просматривается – густо оплетено виноградной лозой, какими-то неизвестными нам растениями. Тропинка к дому в зелёном тунельчике просматривается хорошо - вижу его фрагмент. Окна первого этажа скрывает буйная зелень, ни у дома, ни на тропинке – никого. На Санькином лице оттенок тревоги и ожидания чего-то непредсказуемого. Да и мне непонятно - зачем мы здесь. Санька нервно крутит пальцами на столике ополовиненную бутылку с чачей. Оба молчим….

За спиной Саньки, прямо ниоткуда, из стены зелени – вижу: появляется сначала красный глиняный поднос, на нём такой же керамический запотевший кувшин с тремя такими же кружками и гроздьями зелёного винограда. Потом появляется сам хозяин, ставит всё на столик: «Вот!..». И, вытерев о штаны руки, протягивает мне ладонь: «Ираклий Чантурия!». Потом и - Саньке, знакомимся. Пододвигает уже налитые вином кружки для каждого: «Вот!». Но серые глаза хозяина останавливаются вдруг на чаче, он узловатыми пальцами пододвигает бутылку к себе, нюхает горлышко и брезгливо отодвигает: «Опять Манана?!». Показывает, глядя на меня вопросительно, руками, нос, мол, крючком? Я, тоже кивком, подтверждаю, и он смачно плюёт на тропинку, осуждающе покачивает головой: «Всю свою жизнь…Манана…». И задумался. А затем опять в сторону, и опять смачно, и даже с гневом: «Тьфу!». И опять задумался….

Можно предположить – что-то связывало старого грузина с этой некогда, может, красивой женщиной, безобразной старухой теперь, Мананой, продавшей нам бутылку чачи…. Что-то связывало….

Через мгновение, как бы опомнившись, и с сожалением за допущенную сентиментальность, что, по его мнению, не красит мужчину, (я-то это уловил – без сомнения), Ираклий на правах хозяина многозначительно приподнял свою кружку – за знакомство. Надо сказать, Ираклий хорошо говорил по-русски. Акцент появлялся только тогда, когда он чем-то был возмущён или взволнован.

Санька повеселел. Хозяин расспрашивал нас о том и о сём – в пределах своей деликатности. Говорил больше со мной – сидели на одной скамье. С его стороны приглашения выпить с непременным тостом во имя чего и за что-либо следовали часто, но размеренно, не прерывая саму суть и смысл беседы. Узнав, что я из Сибири, Ираклий напомнил, что бывал в Новосибирске в молодости – перед войной, а теперь там учится в институте его внук. Тема беседы плавно менялась время от времени. Следует упомянуть здесь о напитке, каким угощал нас Ираклий, и отметить, что мы, живущие у черта на куличках, где-то в далёком далеке, не пробовали никогда и не знаем настоящих хороших вин.

Вино, которым угощал нас радушный хозяин, по его мнению, не лучший напиток, а по моему – превосходнейший нектар, дар богов, веселящий, поднимающий настроение, не отнимающий ни рассудка, ни дара речи, ни способности передвигаться на собственных ногах. Пахнущий приятно незнакомыми и знакомыми запахами из глубины прожитого всем человечеством - земли, воды и небес, цветов и трав, которые произрастали на этом отрезке времен, с любовью приготовленный и радушно поданный гостю. Тогда в разговоре, радушный грузин сетовал по поводу обрушившегося на них «сухого закона», по-грузински ругал правителя Шеварнадзе, предписывавшего даже ту немногочисленную лозу, что произрастает у него возле дома, извести, как были уничтожены уже целые гектары колхозных виноградников. А ведь это вино приготовлено им именно из этих ягод, которые мы с Санькой видели перед собой дозревающими. Но ещё о вине: Ираклий тогда говорил, что это вино нужно пить именно из глиняной посуды, и именно при той температуре, который сохраняет его подвал. А будь оно похолоднее – потеряется букет запахов, или, тем паче, потеплее – тьфу! Ираклий смачно сплёвывал – просто вылить и всё! Будет кислить! Нам, живущим далеко от этих цветущих мест, сия наука была незнакома вовсе….

Санька, теперь расслабившийся, но не потерявший бдительности, (трусоват или осмотрителен?), что-то узревший за оградой, вдруг схватил бутылку с чачей и торопливо поставил себе в ноги под стол, чем вызвал недоумение и изумление хозяина, а затем, кажется, и негодование. Вот он, батюшко, Менталитет! У каждого - свой. По тропинке по направлению к нам двигалась фуражка с красным околышем – милиционер.

Этот санькин поступок Ираклия вывел из себя. Увидев милиционера, он закричал, опять вплетая акцент: «Э-э… нэ нада так…я угощаю…. Я плачу! Нэ нада!». На что Санька мигом водрузил чачу на место.

Подошел милиционер в чине лейтенанта, парень лет двадцати пяти, среднего роста, в фуражке с белым чехлом поверху, с Ираклием обменялись несколькими фразами по - своему. Из коих я понял только «генацвали» да «гамарджоба». Затем он по-русски поприветствовал нас, вопросительно взглянув сначала на хозяина. Обменялся с ним опять несколькими фразами и только тогда, пожав нам с Санькой руки, объявил: «Георгий». Снял фуражку, положил на столик, стал разглядывать этикетку на бутылке с чачей, и, ни слова не сказав, равнодушно отвернулся от неё. Ираклий, тем временем что-то по-грузински прокричав в сторону дома, из чего я уловил только «Софико», обращаясь к кому-то из женщин, услышав что-то в ответ, уж по-русски гневно добавил «не твоё дело», не спеша, отправился следом, и тут же вернулся с ещё одной кружкой и сыром на тарелке. Тут же нырнул с опустевшим кувшином в заросли, и мигом появился - с наполненным, запотевшим: «Вот!»

Первый тост, уже вчетвером, был опять произнесён хозяином – за знакомство и за дружбу. Санька выпил залпом, Георгий тоже - до дна, но, не спеша и с достоинством – положение обязывает, Ираклий - только отпил, меня же похлопав по спине, заставил допить до конца. Затем милиционер, поблагодарив хозяина и нас за компанию, аккуратно надев фуражку, вежливо удалился, крутанув разок за горлышко бутылку со злополучной чачей.

Санька вопросительно смотрит на меня – остаться или уходить? Хозяин же, уловив, показывает рукой – сидеть, вы, мол, гости, а милиционер – у него работа такая, а здесь - я хозяин.

Потом он рассказывал – в войну воевал где-то здесь же неподалёку, был ранен, у него погиб на войне один из братьев, имеет двух сыновей и две дочери, внуки есть. Рассказывал, что где-то в окрестностях есть могила русских лётчиков, погибших в тридцатых годах - разбился самолёт с экипажем, и что каждый год в день гибели многие жители там устраивают что-то вроде поминок, с уважением чтят память, а потом и проговорился – Манана-то красивой была в молодости, а теперь – тьфу! Всю-то жизнь торгует чачей, а теперь иногда и совсем плохой, где совесть? И… опять задумался….

Расставались, припозднившись, Ираклий наказывал: « Будешь когда тут – заходы к Ираклию». На душе у меня было хорошо от общения и хорошего вина, от дружеского рукопожатия на прощанье….

Санька, всё же прихвативший с собой бутылку с никчемной чачей, тоже был в хорошем расположении духа, но и чем-то озадачен. Пройдя рядышком какое-то время, отстал. Я обернулся. Он рассматривал наклейку на бутылке, нюхал горлышко, но, увидев, что я смотрю на него, произнёс: « А хороший дед, этот Ираклий, душевный…и винишко-то у него ничё. Тебе понравилось? А эта, чача… так себе…». И выбросил без сожаления, кажется, в заросли акации у дороги.

Следующий день отдыха – у нас он был последним. Утром до завтрака у нас с Санькой был марафон на тот источник с минеральной водой – показать, ему – то с женой ещё отдыхать. Вечером, на прощанье я собрался пробежаться по окрестностям, Санька тоже пристал. Возвращались не спеша, в сумерках среди сосен услышали необычайной красоты пение. Пели по голосам, грузины, мужчины, о чём уж, нам неизвестно, но с душой и чувством, красиво и слаженно, но, наверное, это была красивая, душевная песня о любви, иначе - о чем можно так ещё петь?! Мы невольно уклонились на пение, но оно вдруг прекратилось. Навстречу нам из сумерек вышло трое. Один из них, тот самый, что вчера рассказывал где купить выпивку по пути в городок. В том же самом наряде. Узнал нас с Санькой, шагнул навстречу: «Гамарджоба, ну, чача нащёл?» И пожав руку, заулыбался….

Воспоминания на фоне наступивших перемен, что далеко не к лучшему, невольно заставляют нас оглянуться на хорошее, прожитое. Ушедшее, всему вопреки и подвернувшейся на ум поговорке, коих не перечесть, наподобие той, что говорит: «Семь раз отмерь – один отрежь», или ещё - «Паны дерутся, у холопов - чубы трещат». Потеряно такое важное – взаимопонимание народов единоверцев, живущих рядом много веков. Кто сейчас вспомнит за вспыхнувшей ссорой политиков, что один из русских государей, имея нужду во всём, ведя затяжную войну с серьёзными неприятелями в Прибалтике, Турцией, крымским ханом, с неспокойными ещё соседями – остатками Золотой Орды, направил по просьбе грузинских царей им в помощь отряд вооружённых стрельцов, немногим более тысячи. Никто из них не вернулся назад, но ценою своих жизней они тогда в прямом смысле спасли грузинский народ от полной гибели от турецких сабель и персидских кинжалов. Потом было ещё много таких моментов. Грузины это помнили и многие искренне служили во благо России, многие себя без России и не мыслили. Помнят ли теперь? И нам было хорошо иметь доброго соседа в лице Грузии…. Как было совсем недавно….

Интересно – зазвал бы в гости теперь нас гостеприимный Ираклий? Чтят ли ещё грузины память русских лётчиков, погибших ещё в 30-х годах прошлого века, устраивая ежегодно поминки на месте их гибели и похорон? И в Боржоми теперь не поехать. Грущу по утраченному…. Январь 2008г.

БАБУШКИНЫ ШУТКИ

(Были-небыли)

Мне одиннадцать лет. Совсем недавно умер отец. И моя мальчишечья чистая душа не разогнулась ещё от такой тяжести, свалившейся на неё. Под впечатлением всего этого я как-то замкнулся, мне не играется со сверстниками, не хочется сидеть на реке с удочкой – всё это кажется недостойным занятием и кощунственным даже. Очертания окружающего деревенского мира для меня стали суровее, будничнее, и теперь перед лицом непрошедшей ещё беды требовали от меня дел более взрослых, с пользой для моей осиротевшей семьи.

Вон ещё дров не полностью наготовили на зиму. Мама тоже не пришла ещё в себя, и в лес не ездим, допиливаем дома вручную, что осталось, по вечерам, а я утром и днём колю чурки и складываю в поленницы швырок.

Колхоз ещё не разрешил косить сено для своих подворий, потому как для колхозного скота сена заготовлено ещё не полностью. Забота о своей скотине висит надо мной. Вчера достал с чердака косу седьмого номера, отбил, как мог, наточил – опыт такой у меня имеется. Прихватил брусок, бидончик с водой, хлеба и огурцов с солью, отправился на гривы к Андрикову озеру. Там среди ржаных полей на пустошах всегда наши покосы. Твёрдо решил: буду косить помаленьку и втихаря…

Косил без устали, на сколько позволяли силёнки. Вечером, прихватив пустой бидончик с узелком и спрятав косу под ряд. Отправился домой. Дорога знакома. Прохожу желтеющую уже, высокую рожь – так ближе. Дальше по просёлку надо идти полем, через солончак, а вон уже за околком будет видна деревня. Иду устало, по-взрослому наработавшись.

Дошёл до солончака, оглядываюсь вокруг, вон и вышка деревянная геодезическая. Захотелось подойти к ней. Иду, в солончаке тоже интересно. Перепёлок полно, можно и гнездо отыскать. Гнёзда не зорю, подержу в руках тёплые рябенькие яички, положу назад – пусть перепёлочки выводятся!

Дошёл до вышки. Смотрю вверх. Слазить на неё или нет? Люблю лазить на неё, и с высоты посмотреть хочется. По трём гниловатым уже, одряхлевшим лестницам, кое-где без перекладин, залез на самую высокую площадку. С неё хорошо и далеко видно. Деревня вон, рядом – через прокоп – Андриковский канал и луг….

Осторожно спускаюсь по ветхим перекладинам лестницы. Солнце село, надвигаются душные сумерки, трещат кузнечики, перепёлки шмыгают под ногами, изредка взлетают, а те, что сидят в отдалении, уже завели вечернюю песенку, «фьють – пюре» - спать пора, что означает «спать пора», так говорила мама. А перепёлки шмыгают, изредка взлетают и тут же опускаются в мятлику, трава так зовётся солончаковая, такую не сразу и скосишь – стебель тонкий и длинный, всегда. В любое время года полусухой и желтоватый, а в конце короткая метёлочка, не понять из чего, соцветия или семян уже. Идёшь по ней, она после ног твоих пружинисто разгибается, и следов твоих уже нет, дорожки среди травы нет, а подует ветер – она волнами ходит, но не гнётся – мельтешит. То ли за это её так называют – мятлика, то ли – за семена, бесцветные метёлочки. Интересно…

Иду дальше, по клеверу уже у околка, за ним и деревня. Вижу – из околка идёт кто-то мне навстречу, узнаю - не узнаю, гадаю – кто бы это? Женщина идёт пожилая, в халате рабочем коричневом и в платочке чёрном, сбоку корзинка у неё.

- Бабушка Непрелёва, - думаю, - она каждый год приезжает из Ленинграда, родилась здесь ещё до революции. В родные места её тянет. Собирает здесь летом клубнику лесную, лекарственные травы, сушит. С мамой дружит, живёт у соседей. Хорошая бабушка. Только почему-то поздно она в лес собралась, смеркается уже.

Отмахиваюсь от мошки и комаров, поравнялся с бабаушкой. Она от комаров не отмахивается – платок глухо на лице повязан. Идёт и идёт мне навстречу.

- Здрасьте, Христинья Андреевна, - кричу. Бабушка в ответ приседает и что-то в траве ищет, уже нагнувшись, отвечает незнакомо так: «Здрасьте, здрасьте, клубок напастей, кончик найдёшь – домой придёшь…»

Про себя удивляюсь – складно-то как, но к чему тут клубок да напасти. К тому же мне показалось, что бабушка спрашивает: «Домой идёшь?»

- Домой, домой, - отвечаю я странной почему-то бабушке. И иду восвояси, но оглядываюсь – что-то не похожа она на нашу приветливую Христинью Андреевну. А бабушка идёт по клеверу, приседает - разгибается, приседает – разгибается. И так удаляется.

- Может, клевер собирает для лекарства, - думаю, иду дальше. Ещё оглядываюсь. Бабушка уже идёт по солончаку, по мятлике, нагибается регулярно, что-то ищет. Там ни клубники лесной, ни клевера нет. Чего это она? А сам думаю – что-то странно всё. Нет, не наша это бабушка….

Радуюсь – домой иду. Прохожу меж последними околками. Там должно быть поле, за ним – прокоп, Андриковский канал так зовут сельчане, а там – и до дома рукой подать. Но… за околками - только поле, а деревни не видно и не слышно. Комары едят. Озадачен…

Думаю – правее немного взял, хотя – нет, стою на дороге меж околков, а дорога эта всегда домой вела. Но всё же: ошибся – думаю. Так через дорогу, что из Верх-Ичи ведёт всё равно выйду к реке, а потом – и к деревне. Странно… странно….

Оглядываюсь, а вышка-то рядом почему-то, за мной, хотя её не должно бы быть видно – за околки зашёл, а она – вот тебе, через поле, а на поле том – всё бабушка в коричневом халате. Пройдёт шага три и – присядет, пройдет шага три и – присядет. Странно… Особенно когда заметил, что бабушка приседает так резво и через равные промежутки – через три шага ровно. Нехорошо как-то стало - не бабушка вроде, а заведённая игрушка…

Иду дальше как во сне, ни на какие ориентиры не смотрю – иду и иду. И прихожу на то место, где только что косил.

-Ну, - думаю, - ничего – отсюда дорога известна, и вышка-то – то – вон она.

Через рожь опять выхожу на просёлок. А вышка вот, справа – правильно стоит. Но уже темнеет. А про бабушку забыл напрочь, и не видно уже ничего чуть подальше. Держусь прямиком по дороге на те последние околки. Захожу за них, а деревни нет. Оглядываюсь на вышку. Она стоит опять правильно – правее, сзади, но… из-за околка-то я не должен бы её видеть. Впереди поле, а деревни нет,… Нет деревни.… Не может быть – и иду через поле. Что-то знакомое угадывается на поле и в его очертаниях, но деревни нет…

Иду и иду в сумерках и оказываюсь … опять на своём покосе. Раздумывать некогда. Опять выхожу через рожь на просёлок, по нему – к тем околкам, до них всего пара километров, выхожу за них и оказываюсь… опять на покосе. А деревни не видно и не слышно, и скотина не мычит. Не чертыхаюсь уже, до того ли, и так уже по уши в чертовщине. На покос обратно выхожу, а через рожь ни разу не шёл. Стемнело. На западе уже только признаки отблеска заката.

Делать нечего – домой как-то надо попадать. Беру от покоса своего по ржи левее, но там дороги нет, там глухие околки, но между ними есть прогалины узкие, не ошибиться бы – так к деревне поближе. Так думаю….

Прохожу рожь, мокрый весь – роса уже выпала. В темноте угадывается промежуток между околками, стараюсь идти туда. Прохожу лес, чувствую – местность понижается и в темноте упираюсь … на километр дальше, но за моим покосом в стожок. Я знал это место. Оно поближе к озеру и ряму, в низине и до него примерно с километр, в противоположную сторону на север, с другой стороны совсем. Стожок этот с зимы остался, не воспользовались им соседи – снега были глубокие.

В темноте разворачиваюсь в сторону гривы, к ржаным полям, через мой покос, и опять иду через рожь. Выхожу на просёлок в сторону деревни. Справа, западнее – небо светлее, там и вышка – правильно иду. Иду, иду к тем последним, у деревни, околкам и упираюсь… опять в стожок. Вон там и рям с озером, на озере в темноте гагары и утки перекликаются.

Делать нечего – ночевать надо. Пытаюсь вырыть нору в слежавшемся затхлом сене. Весной-то снежок стоял в воде. Кое-как вырыл нишу с южной стороны стожка, ободрал в кровь руки о жесткое сено. Прислоняюсь в нишу и закрываю вход пластом прошлогоднего затхлого сена.

Надо ли говорить, как мальчишка такой впервые один в лесу ночевал. Хотя, леса мы, деревенские дети, днём нисколечко не боялись. Кричал в ряму филин, сова в темноте садилась на стожок, шуршала опереньем, невидимая, таинственная, возились, попискивали в сене мыши – до сна ли. К тому же на выходе из низины у околка всю ночь стоял кто-то – курил, что ли? Огоньки мелькали. Смотрел, смотрел – нет вроде бы, на одном месте огоньки, а, может в темноте глаза чьи-то светятся. К утру погасли огоньки, но комары всю ночь донимали.

Утро едва задымилось туманом сквозь рассвет, а я уже покинул свою нору, по мокрой траве сквозь туман добрался до своего покоса. Иду опять через высокую мокрую рожь к дорожке, что прямиком ведёт к тем злополучным околкам, за которыми, уверен – деревня. Вышка так же стоит за солонцами – правей. Правильно иду – думаю. Туман рассеивается. Вижу – от околков мне навстречу идёт кто-то в коричневом, пересекает впереди меня дорогу в сторону солонцов – к вышке, и… приседает, наклоняется, приседает каждые три шага. И так уходит…

Нехорошо как-то стало, когда вспомнил про вчерашнее, но и любопытство моё никуда не денешь. Вглядываюсь вослед – так и есть… бабушка вчерашняя. И опять наивно думаю – что же она такую рань тут делает. И сворачиваю во след приседающей бабушке, встряхиваю росу с той самой травки – мятлики, отчего остаётся после меня на траве тёмная дорожка. Но вот… от приседающей старушки такого следа не остаётся.

- Эге, - думаю, - да тут нечисто что-то – и дальше не иду. Но страха уже нет, какая-то растерянность в моей наивной душе, а любопытство пересиливает. И гляжу во все глаза во след удаляющейся старушке. А в тумане уже и не разобрать кто. Уже и не фигура старушки, и уже не приседает это нечто и не наклоняется – катится коричневый ком по росистой мятлике, мельтешит иногда, удаляется, но следа на росистой траве нет. Глаз не свожу, а понять – что же это такое, не могу. Нет уже и того катящегося коричневого кома, в тумане по росистой траве уже скачет что-то коричневое, похожее на большой мяч или небольшой шар, мимо вышки в сторону леса, подпрыгивает иногда над низким нижнем слое тумана. Напрягаю зрение.… Но там уже заяц скачет серый, нет, кажется, коричневый почти, летний заяц. Отчётливо вижу - ушки заячьи, кажется. Скрылся в тумане….

Верю и не верю всему увиденному собственными глазами. Поворачиваю к дороге, дошёл до околков и слышу мычанье скота, пощёлкивание кнута и окрики пастушьи. Стадо на пастбище гонит дядя Лёня, в тумане и не видать, но голос его…. Блеют овцы, мычат коровы, в деревне кто-то уже косу отбивает – слышно. И петухи поют. Верю и не верю – деревня. А вчера-то ничего не было здесь, не видно и не слышно. А стадо по траве уже бредёт мимо меня….