Рекурсия Анны

В очередной раз вглядываясь в зеркало…

В очередной раз вглядываясь в зеркало, всегда стоит напомнить себе, что никогда нельзя быть уверенным, с какой стороны ты в него смотришь. И отвернувшись от него, никогда не скажешь, в исходную ли сторону ты повернул.

Я подозреваю, чрезвычайная переменчивость женщин как раз с этой неопределённостью и связана – всё дело в их привычке постоянно заглядываться на себя в зеркала: ты наивно думаешь, что на твою подругу вдруг ни с того ни с сего нашла очередная блажь, а на самом деле к тебе просто повернулась совсем другая – зеркальная. Повернувшаяся из-за амальгамы. Или – вернувшаяся…

И ещё эта их странная привычка краситься. Помада, тушь… Зачем? Что они хотят от нас скрыть? На кого быть похожими?

Попытка ли здесь восстановить что-то утерянное при переходе с той стороны или уже на стороне этой спрятать некие различия в собственном двуличном облике от нас, мужчин?

Все ли из них или только некоторые? Осознанно ли, или как с ними то обычно бывает, велением чисто их – женской тайной и неосознаваемой самой носительницей генеративной грамматики? И с каких давних пор началась вся эта чехарда? С отражений в воде? С того самого speculum Dianae? Может, это именно женщины первыми прошли зеркальный тест и осознали себя людьми – тоже первыми? Пока мы как троглодиты гонялись за мамонтами в поисках что пожрать?

Есть шутка: женщина – друг человека. Шутка ли? Ведь различие между женским и мужским полами много древней – на сотни миллионов лет, древней несопоставимо, чем различия, почитай, между всеми современными видами животных – то двуполое гендерное расхождение ещё с самых первых примитивных многоклеточных началось, – намного раньше появления не только всех современных животных видов, но и до динозавров, синапсид, амфибий, рыб, ракообразных; а эволюция наша шла хоть и рука об руку, но каждая оригинально – особенными своими путями, пусть и сохраняющими совместно общевидовой генофонд, но экспрессируя его каждый своевольно и наособицу: уникально по-мужски и уникально по-женски.

Так может быть, мы просто два разных вида? Очень – разных, лишь ностальгически имеющих где-то в дальних временах общего предка. Вопрос: кто мы? Что нас объединяет? Всего лишь мутуализм? Может быть это просто симбиоз двух радикально разных видов живых существ, заключивших брачный союз во имя взаимной выгоды? И следом ещё один вопрос в унисон: а кто из нас в этом симбиозе – друг и кто – человек?

Равенство полов? Бред. Нас даже сопоставить невозможно.

И вот ещё я думаю… Нам ли, мужчинам, гордиться своей непоседливостью, своей страстью к неизведанному, к путешествиям, к новизне?

Конквистадоры…

А не женщины ли…?

Многомировая интерпретация Эверетта, а? Что за наглость! Андроцентризм. Интерпретация Евы – правильно должно звучать именно так.

Женщины – вот кто настоящие странники в бесконечных вселенных. Один мимолётный взгляд в зеркало – и она уже по другую сторону. Всё почти что как здесь, лишь чуть-чуть смещено во времени – в ускользающую фемтосекунду, лишь неуловимо и асимптотно искривлено пространство – в исчезающую малость; и различий всего лишь на сущую чепуху, на смешную квантовую казуальность – в микроскопический пузырёк в стекле зеркала междудверья… И снова взгляд под чуть другим углом или просто в другое зеркало… – и каждый взгляд как ключик в новый мир.

Маленький пузырёк, и…

И вот она уже что-то поправляет в своём облике, что-то там подколдовывает…, тушь, тени, пара лёгких штрихов: ого, смотри-ка – её маскировка вновь безупречна.

А тупой мужлан рядом с ней – ты, ты мужлан, – в это время в нетерпении переминается с ноги на ногу, как всегда ни черта ничего не замечая вокруг себя – Пупа земли, носорогоподобного сотрясателя вселенной.

И только некоторые из нас… не мозгом, не в лоб, не осознанно, – лишь интуитивным магнитным чутьём гиппокампа самый восприимчивый из нас почувствует, нюхом ощутит, что в вибрирующей сигнатуре её души на неизмеримое нечто-ничто поменялась тональность. Чует, звериным чутьём…, что опять обвели вокруг пальца… Да.

Да…

Да, если кто прочтёт вдруг эти бредни, да если этот кто-то ещё и с научным складом ума…

Знаю сам. Мир устроен много проще, чем хотелось бы и мечталось. А если и повезёт столкнуться с чем-то волшебным и необъяснимым… – что ж, радуйся. Радуйся, временно отложив на дальнюю полочку в уме, что ты – просто неграмотный тупица, потому что всё, кажущееся волшебством есть лишь плод твоего непонимания, как на самом деле устроен этот мир. Бросьте иллюзии и не жалейте о них. Любой волшебный цветок растёт на навозе и стоит принюхаться, сразу поймёшь, что каждый феномен, кажущийся нам магическим, рано или поздно будет объяснён с помощью математики, физики или химии. А привидевшееся волшебство есть всего лишь результат собственной апофении и общей безграмотности.

Нет нужды обвинять меня в магифрении, я и сам понимаю, глупо звучит, но…

Анна – всё дело в ней. И всё началось с неё.

С её первого взгляда…

**** ****

Да, именно так. С её взгляда. Точней, отражения. Отражения взгляда. А может, вернее будет наоборот – взгляда отражения. Именно. Так вышло. Случилось. Так отпечатался тот первый миг в глазах моего зрения – зеркальным отражением глаз: смотрела на меня не она, – взгляд её я встретил в витрине ювелирного магазина, на дизайнерскую инсталляцию внутри которой в тот момент от нечего делать довольно долго уже тоскливо пялился – во всякие стеклянно-разноцветные горки, пирамидки и прочие геометрические изыски, вроде как символизирующие друзы самоцветных кристаллов. И…

…

– Привет, – услышал я за спиной.

– Привет…, – ответил за меня клеточный автомат культурного рефлекса, он же и развернул меня на голос. И вот только после этого мой взгляд встретился с её взглядом напрямую. Я увидел её глаза. После чего со мой случилось что-то непонятное. Преступление против разума. Я провалился в эти глаза как в тоннельный переход: отразился, увидел своё двойное отражение – падающее в два тоннеля, потерял ощущение верха и низа, правого и левого, где-то уже внутри отзеркалился ещё раз, снова оказавшись по эту сторону реальности, и очутился там же, где и был. Что? Что со мной? Что за…?

– Наконец-то. Слава Богу, явился. Сколько можно ждать? Пошли. Надо же тебе наконец со мной познакомиться. Меня зовут Анна.

…

Наконец…? Познакомиться…? Анна…? – Мышление встало на стоп. Но – да. Не мыслями, но однозначной химической безапелляционностью метаболизма тело просигналило – знакомиться обязательно. И мозгу в унисон телу как-то сразу стало пофиг, что инициатор знакомства не я, – предав тем сразу все мои и его собственные гендерные стереотипы. Тоннельный переход. Глаза. Глаза её виноваты. Я вздохнул и голова наполнилась воздухом, вытеснив задохнувшиеся мысли куда-то вовне внутреннего пространства.

…

– А-а…? Что…?

– Ай, ладно-ладно, только не тормози. По ходу поймёшь.

– Прошу прощения…, э-э…, я, наверное, что-то забыл? Мы… знакомы?

Она заулыбалась:

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Ага. Это как вероятность встречи с динозавром на улице? – наконец-то я почти пришёл в себя.

– Нет, по-другому. Знакома я, ты – нет.

– Ага. Ну…, вообще-то получается, что и я уже знаком. Ты – Анна.

– А, ну да. Точно. Тогда чего ты спрашиваешь?

– Действительно – чего? У тебя невероятная логика.

– Естественно. Женская.

– Огонь и другие опасные вещи?

– Классно! Какие у нас чудесные с тобой диалоги Платона получаются. Третьего, правда, не хватает. Что меня даже радует.

– Диалоги? А разве они не утеряны? – И какого третьего она имела в виду, интересно?

– Да вроде нет. Я сама, правда, не их читала, а про них, но помню точно. Может, ты с Поэтикой Аристотеля путаешь?

– Вот ещё. Я ничего никогда не путаю. Поэтика у меня на полке стоит. Обе части.

– Ух ты! Хорхе обокрал? Дашь почитать?

– А ты потом отдать не забудешь?

– Я никогда ничего не забываю.

– Ого! Да мы похожи!

– Идейные соратники души, ага. Я с первой встречи поняла.

Нет, видать, всё-таки я что-то забыл. Или кто-то что-то путает.

– Интересно, а что за Хорхе такой?

– Кто. Из Имени розы. Книжка такая.

…

Переспрашивать не стал – ответила она так, будто знать я был обязан. Ладно, неважно, главное, что Хорхе – не друг и не знакомый. Но странно. «Бесконечную розу» я читал, а вот «Имя розы» – некая новая морфема в моей семиотике. Да, книги, вне сомнений, вперекор теории Каринти, весьма существенно сокращают количество требуемых рукопожатий: longa manus calami – никуда не денешься, но иногда… Ай, ладно, непонятностей хватает и без этой малости, так что мне ещё и ради ерунды голову ломать? Не время. Я почуял – случилось: многофакторное пространство бытия слишком уж без объявления войны возвело в квадрат все свои и без того мало чем ограниченные степени моей свободы. Такой шанс упускать было недопустимо.

**** ****

Когда незнакомые люди где-то на улице вдруг случайно пересекаются взглядами, они обычно сразу же отводят глаза – в такой ситуации считается, пристально смотреть в глаза вроде как не совсем прилично. Какая-то мораль, наверно, в эту тему имеется. И по-моему, я верно угадываю, что за базис в родословной у данной поведенческой неприличности. Базис – определённо женский. И вот он – я – как мораль сей басни: нарушив кодекс – встретившись взглядом с незнакомкой, глаза отвести уже не смог. И так и пошёл, ведомый её взглядом. А ноги её между тем уверенно шагали в направлении моего дома, и в такт им следовали мои – гравитация, к счастью, вернулась.

С детства помню некое народное суеверие – никогда не говори, что пошёл за водой, всегда – только по воду. Пойдёшь за водой – не вернёшься. Интересно, в ту практически борхесовскую категорию, где женщины, огонь и другие опасные вещи вода тоже попадает? Наверняка, учитывая французскую идиому «aller en bateau». Э-э…, да и, пожалуй, итальянскую «E la Nave Va» тоже.

Но когда она уверенно свернула именно к моему подъезду, стало понятно, что суеверие в этой фазе реальности во славу науке всё-таки осталось простым суеверием, и одновременно – что дело наверняка не в ошибке моей новой знакомой. Да. Но и однозначно что не во мне – я никогда ничего не путаю. И не забываю. Тем более. Забыть – такую…? Ну-ну. Ладно. Фантазировать я не люблю, розыгрышей не боюсь – осталось копить информацию.

…

– Ага. Вот оно как. Теперь всё понятно, – это была первая фраза, сказанная ею за порогом моей квартиры.

– Ну…, небогато…

– Да нет. Всё классно. Я про ужас.

– Где…? – Я посмотрел на пол, на стены… – Неправда. Я буквально вчера всё вычистил, выдраил и даже вполне геометрически расставил. Ordnung, одним словом.

– Нет. Нет, нет, нет. Значит, будем расставлять снова. Без приборки совсем никак. Не пойми меня правильно, но нельзя же приглашать девушку в гости, когда кругом такой ужасный порядок.

– Приглашать? А разве не…?

– Именно не. Речь не про сегодня. – Она мотнула головой в сторону ванной комнаты и хлопнула ладонью по сумке, висящей на плече. – Я переоденусь.

…

Ого. У неё оказывается есть сумка. Да ещё и большая такая – однозначно женская, но вместе с тем и жизнеутверждающе хозяйственная. Прям-таки гермионова. Короче, хобо. И она мне нравилась. Анна, в смысле. Никогда таких не встречал.

А то, что она первая начала…? Нет, понятно, – в мои стереотипные понятия об отношениях мужчин и женщин подобный оксиморон вписывался скрипуче, но вызывающая сия эскапада меня даже обрадовала – появился наглый casus belli существенно раздвинуть границы внутренней империи. И…, да фиг с ним, не знаю, становлюсь ли я сейчас участником некоего приключения или объектом чьей-то интриги, но ясно одно – дальше история могла стать ещё сногсшибательней. Короче, играть так играть! Faites votre propre jeu! В конце концов…, я кто? Мужчина. Ко мне пришла – женщина. Что? Есть проблема? Нет. У мужчины – нет точно.

…

Она вышла из ванной, уже переодетая, утвердилась босыми ногами на середине комнаты и сказала:

– Ну?

…

И мы начали… Стоп. Как там она сказала? Заняться приборкой…? По-моему, у нас с ней при единстве словаря два совершенно разных тезауруса. Потому что если по мне, то всё было совсем наоборот и…

И даже время, вместо того чтобы чинно отстукивать свои гармонические тик-так, принялось нездешне выдавать какие-то прибабахнутые синкопы, и… И начался священный творческий процесс сотворения мира из порядка. В процессе которого во мне зародилось, укоренилось и даже внутренне проросло осознание всей дихотомической гениальности данного действа, и прозрение – что внесение толики хаоса и бардака в идеальный и даже основополагающе мироконструирующий вроде бы математический порядок, несмотря на всю кажущуюся деструктивную казуальность и разрушительность сего стохастического действа, есть животворящее отрицание наоборот, как ни антонимически это звучит, – процесс однозначно антиэнтропийный, будоражаще будирующий и оживляющий мертвенную стерильность геометрически выверенных пропорций любого – и даже самого что ни на есть Божественного с самой-самой большой буквы Абсолюта.

О, да… «И мимо всех условий света как беззаконная комета…»

…

И это было прекрасно. Такое, я бы сказал, immaculata conceptio. Или virginalis conceptio – точно не скажу, я не репродуктолог.

Нет, да. Тут я с Гэри согласен – дизайн как раз и должен быть таким, чтобы любой привнесённый беспорядок не портил замысел, а наоборот – становился его органичной частью и лишь дополнял его. И главная идея дизайна как раз в том, что он должен быть не статичным, а имеющим потенцию к развитию. Чтобы ordo ad chaos и вновь ordo ab chao. Волнообразно. И тогда – если замысел гениален, а ещё лучше – божествен, хаос с каждым разом лишь усложняет порядок, постоянно порождая всё новые уровни гармонии – то есть всё как в эволюции Вселенной.

Так вот…

Вещи… Они оказались удивительно как-то каждая на своём месте. Причём так – как будто каждая из этих вещей не просто сама по себе здесь стоит, лежит, висит, – а со смыслом. Как будто каждой вещи писали на лбу волшебное слово. Нет, не Алеф, конечно, а – Абракадабра. То есть не с тем смыслом, чтобы для общей композиционной целостности, а… вот примерно, как знаменитые чеховские ружья – которые, раз уж появились на сцене, то не из простой прихоти бутафора, а обязательно пульнуть должны. Э-э…, я сказал, чеховские ружья…? Нет, о, нет. Куда круче – автоматы Калашникова.

И сами вещи оттого… тоже…, исполнились, так сказать. Что каждая из них вот именно этот самый автомат, и дай ему только срок, она вам ещё ужо покажет.

Они как будто обрели состояние акме. И заодно познали путь Дзен. И так прям и подмывало, потянувшись к какой-нибудь, для начала обратиться к ней с чем-то таким же чеховским вроде «дорогой, многоуважаемый шкаф»! М-да… В общем, Алиса, это Пудинг. Как-то так, именно.

…

Ах, Демокрит, Эпикур, Лукреций…! При всём моём, так сказать… Но…, falax species rerum. И иногда настолько falax… Так что посыл «La trahison des images» относится не только к картинам – и я бы даже сказал, главным образом как раз не к ним.

А квартира…? Квартира стала совсем другой. Ощущение было такое, что в ней не просто какие-то предметы с места на место переставили, а глубинно изменили саму концепцию геометрии эвклидового пространства, и оттого внутренние помещения приобрели совсем иные пропорции. Квартира. Моя – вполне, казалось, приспособленная для жизни, может быть, даже чем-то стильная, однозначно правильная и функциональная, но… какая-то скучающая сама в себе от отсутствия даже малейшего шанса для свободы выбора. Такая некая интеллигентная и правильная дама. В очках даже, пожалуй. И… как бы вроде и женского гендера, но со стёртыми до полной серости вторичными половыми признаками. Третичными тем более. Да. А теперь… Чувствовалось что-то такое теперь. Как будто квартира сама себя осматривала – слегка шокированно, но с каким-то всё же неожиданно приятным удивлением и некоторой вроде дрожью открытия внутри собственного естества прежде скрытых, запретных ранее – а отныне распахнувшихся настежь окнами степеней свободы…, и в воздухе висел некий такой привкус как бы в немом изумлении заданного вопроса…, а что…, и вот это всё – я? И мне даже как-то неловко стало в роли свидетеля…, если можно так сказать…, э-э… Первого пробуждения девичьей сексуальности, что ли?

**** ****

Да ну к чёрту! Куда там. Да и пусть даже если интрига. Стоило было Анне всего лишь только начать свои хозяйственные дела, как весь мой отградуированный и взвешенный психотропный баланс пошёл налево, а у гипоталамуса явно поехала крыша: заниматься уборкой – а уж кто бы знал, как я не терплю эту бестолковую трату времени – хуже только готовить еду, мне сейчас было не просто не скучно, а даже в эйфорический кайф. Плюс эстетический подарок – у меня обрисовалась серия разнообразнейших ракурсов рассмотреть её со всех сторон и во всевозможных позициях. Резюме: она оказалась очень интересной во всех и со всех. Надо же – как легко тупая рутина превращается в танец, как будто сам порождающий и ритм в себе и музыку в танцорах. Если, конечно, у тебя в душе есть музыка. А даже если нет, – но когда ты становишься свидетелем такого фантастического контемпорари, то сам начинаешь звучать в унисон. Как я сейчас.

Дизайн – важнейшее из искусств, потому что он как препозиция соотносит и определяет тебя с окружающей средой. И потом влияет на тебя как такой как бы умлаут, что ли… А твоё жилище – оно всегда как продолжение тебя. Оно смягчает главную человеческую дихотомию «ты – мир», размывая границу, делая переход плавным, смягчая антагонизм, позволяя вступить в органический симбиоз. Причём «органический» здесь слово самое главное. И потому, да – дизайн. Важнейшее из. Так. И… не помню, Патер, что ли…, насчёт того, что любое искусство стремится к состоянию музыки…? Вот. Именно. Так и здесь. У Анны. Дизайн как дазайн. Dasein – прямо в именно, в самую точку.

…

А пока наводили порядок, мы с ней болтали – много и о разном.

– А мне нравится – так много книг кругом.

– Да.

– Смотри-ка, это Эшер? Ага. А это – Филонов? Да?

– Да.

– И что значит, небогато? У тебя стильно!

– Да…

– Оригинальный дизайн: так круто в кучу контемпорари, эко и бохо.

– Да…?

А увидев стоящий треугольником на моём письменном столе художественный календарь…

– Ага…, Дим Резчиков, так? Тебе он тоже нравится?

– Ре…, как? Да ну, нет, это же Бе… э-э…, этот…, сейчас…, ага, вспомнил – Скартин.

– Да-а…? – усомнилась она, но спорить не стала.

И правильно – я всегда говорю только правду и никогда не ошибаюсь.

…

Анна вопросительно посмотрела на меня. – Ну как? Лучше стало?

– Эх…, да… А я-то думал, это у меня идеальный вкус, – согласился я.

– Вот ещё. Конечно, не идеальный. Потому что если вкус идеальный, значит, его просто нет. Вкус – антоним к идеальному. Как субъект – объекту, – успокоила меня она, с выражением глубокого удовлетворения на лице обвела взглядом мою ожившую и блистающую дивным новым миром квартиру и объявила:

– А теперь мы будем готовить обед.

– Прекрасно. Обожаю готовить! – ответил я (чего это она на меня с таким хитрым прищуром?). – Правда, насчёт продуктов не очень.

– Ах, да! – вспомнила она.

Вспомнила…? Ладно, по крайней мере, так прозвучало.

…

Она заглянула в холодильник. – Ну да, ну да…, – услышал я её удовлетворённое приговаривание.

– Хорошо. Да будет пища. Идём в магазин.

Отлично! Мы пошли в магазин. Купили какой-то еды и две – на двух настояла Анна, бутылки красного чилийского вина.

– Две? Ты так любишь вино?

– Ах ты ж… Как бы так объяснить, чтобы оказаться как можно менее понятой…? Да, люблю, но… не настолько. Про запас. Вот. Пусть будет, ладно?

Ладно. Но надо же, обязательно ей чилийское вино. У меня дома, вон, кофейный автомат. Ещё и покруче чилийского напитки делает. Зато погуляли.

…

И мы вместе стали готовить обед. Она что-то там делала у плиты, я поставил на стол две тарелки. Две салфетки. И ещё две вилки. Получилось красиво.

Она… Нет, точно не скажу. Какие-то…, блины, да…? И начинкой что-то жизнеутверждающее зелёное, сакральное шафрановое и беспринципное оранжевое. Радикально, ничего не…

…

– И как зовётся эта радуга цвета?

– Эта радуга вкуса зовётся Масала Доса.

…

Масала Доса, да… И… квалиа моих вкусовых пупырышков, ранее не представлявших себе жизни без ежедневного исследования результатов реакции Майяра, испытало жуткий стресс, перешедший в незабываемый катарсис… Да…, «и, с диким бешенством, я в омуты порока бросаюсь радостно, как хищный зверь на лань». Эх…, тогда я ещё не знал, что именно эта самая Доса положит начало причащения меня неведомой ранее каббале кулинарных таинств Индийского субконтинента. Эзотерическим хеморецепторным развратам, имена коим Дал, Бхатура, Чапати, Качори, Панир Масала, Алоо Шимла Мирч, Гаджар Матар Алоо…

Есть мясо вредно и некрасиво, оказывается. Эх…

Увы, да. Мясо она не ест. Следовало ожидать. Непонятно только, почему именно красное вино тогда. Но да пусть. Может, и мне с кое чем покрепче им компанию составить? Пылился у меня где-то с давних пор один редкий в наших краях гурманский напиток. Сорок три градуса огненной гасконской крови были бы здесь в самый раз. Тем более что если считать за основу время, а не причинно-следственную связность событий, получалось, у нас был уже скорее не обед…,

– Chin-Chin, – сказала она.

– Mento-Mento, – согласился я.

…а ужин.

…

Ужин… Это…, значит, мы ели и пили. И разговаривали… А в голове у меня ещё и некий параллельный мыслительный процесс занимался оптимизацией футурологических прогнозов. Внутренний логик.

Что? Насчёт…? Ну да. А кто бы не рассчитывал? Нормальный же мужчина. Биохимия же – куда денешься? И психика. Одно только: меня напрочь вышибала из колеи её уверенность в том, что всё в этой ситуации абсолютно нормально – нормально вот так безапелляционно прийти в дом к совершенно незнакомому мужчине. Квартиру ему убрать, ужин приготовить. Ужинать вдвоём. Пить вино. Она что? Как? Ничего не ожидает? Или наоборот – к тому и клонит? Да нет, понятно, что и ей всё понятно. Или всё-таки игра? Или… правду говорит, что мы с ней уже? Может, мы с ней уже – прям по полной? Нет, сумасшествие. Засада. Кружева эти ихние. Всё они. В головах ещё больше – да и мысли у них – сплошная финифть с бисером. Пуантилизм: как ухо ни приближай – только хуже – такие закавыки да заверты: пока издалека не осмыслишь – не разберёшь.

Или не издалека. Или наоборот – ухом к сердцу. Но тогда нужно слушать не умом. Да и не ухом.

И… как сказал когда-то один великий очкарик, «Добрый Боже, дай мне целомудрие и умеренность… Но не сейчас, о Боже, ещё не сейчас!»

**** ****

Секс – занятие интимное, правда, поговорить о нём любят очень многие. Да и понаписать. В смысле, в книжках. Но проблема общечеловеческая – слов для описаний мало. Как и для поговорить. Беда у всех. Нет, есть существительные, понятно – член, вагина, да? Глаголы в достатке – то есть функционал худо-бедно осмыслен. А попробуй складно изложить в виде текста – или лажа полная, или чистая порнуха на выходе: существительные с глаголами есть, а слов не хватает. Слов, чтобы описать сами твои чувства…, м-м-да… Что за…?

Нет, с точки зрения физики всё здесь понятно. Точней, метафизики. Всё потому что с обратной стороны ощутимого руками и измеряемого глазами физического мира существует его отражение и в то же время оригинал – мир в измерениях не ощупываемых, ощущаемый лишь психикой. Тоже как бы тактильно, но уже подкожно. Материя тёмная, потому что невидимая. Непростительная ограниченность разума: чтобы придумать слова для описания объектов, существующих с той обратной стороны, нужно их для начала разглядеть. А глаз в то измерение у нас нет. Третий глаз в процессе эволюции был ликвидирован как класс – за ненадобностью. Жаль. Непростительная небрежность – в потенциале у данного органа, неограниченного физическим горизонтом, были большие надежды на освоение новых эволюционных перспектив. И что теперь? Такой богатый эмоционально процесс – и как будто имманентное табу в мышлении. Трансцендентное, чтоб тебе. Злость берёт, вот вода, к примеру, – простая на химический взгляд жидкость без цвета и запаха – и сколько же слов есть у нас для описания её чувственных ипостасей. Животворная. Винопенная. Пенорождённая… А ещё берег – граница двух агрегатных состояний.