Рекурсия Анны
- -
- 100%
- +
Но потом настал вечер…, а потом пришла ночь… Странно, почему-то ночью воинствующая антинаучность Анны меня вообще не интересовала.
**** ****
Первый раз… или как будто родился снова…, я ощутил себя целым – тело стало едино с мозгом и каждая клетка – мной; раскрылась уходящим в бесконечность мировым древом нервная система – я растёкся в ней до самого мелкого её ответвления, до каждого аксона и ганглии, во все сотни миллиардов клеток этой чувствительной волновой системы; я растворился в ней солью и я вобрал её в себя океаном; я стал всеми клетками тела – от самых трогательных и осязательных до жёстких ороговевших клеток ногтей, до утончённых клеток волос – и раздробился миллиардами капелек единого чувства, став каждой такой клеткой, которая вовсе не клетка, а зеркальное отражение всего организма, её голограмма, маленькая галактика – и малостью своей подобна неизмеримости всей метагалактики организма…; и я одновременно и многомиллиардно осознал себя каждой из этих малостей, запечатлив её-их-себя в ясности, что я и есть каждая такая маленькая галактика.
И от одномоментности сотен миллиардов тех запечатлений множественности своих я – я почувствовал себя лёгким и невесомым, перестав ощущать собственный вес, а тело, раньше чётко отграничивавшее себя от окружающего мира, раскрылось навстречу нему цветком – и небо, почувствовав, что там, внизу родился кто-то плоть от плоти её – многомировой Вселенной, взглянуло на меня…, всё ближе, ближе, роднее…, и тут замигали звёзды – радостно, радостно: свой! свой! свой! – то ли призывно, то ли понимающе, и эта азбука Морзе, пусть и непереводимая в слова, была мне сопонятна и сочувственна…, и любима. Звёзд становилось всё больше, больше, и вот уже вокруг меня не безоглядная чернота космической пустыни, а… новогодняя ёлка, праздничный салют, тысячецветная радуга…
Серебро…, лазурь, ультрамарин, кобальт…, кобальт, аметист, фиолет… Багрец, кармин, киноварь! Золото, шафран, оранж…! И… вот она – вершина…: шартрёз…, бирюза…, аквамарин…, изумруд… Всепобеждающий зелёный цвет жизни…
– Кто ты? – спросила меня Вселенная.
– Человек, – ответил я.
А потом Космос взорвался внутри меня. И тогда я наконец понял истинную природу Большого Взрыва.
**** ****
Потом мы лежали, глядя в пока ещё потолок. До цукими было ещё далеко, но… Полная Луна заглядывала в наше окно. Любопытная такая. Анна взяла меня за руку, пальцами переплетясь с моими…, сказала мечтательно…, как будто первую строчку стихотворения.
– Ты помнишь? Нас с тобой, маня на серебро, Ночной Рыбак ловил как рыбок в прозрачных водах сна…?
Я представил себе эту картину…
– Не…, не рыбак, рыбачка. Рыбачка – Соня. – Я улыбнулся. – Здесь так безмерна власть желаний той кто зыбок, Она – ловец, Луна – её блесна…
– Ты помнишь? Нас с тобой, маня на серебро, Рыбачка – Соня удила как рыбок в прозрачных водах сна?
– Из миражей несбывшихся из грёз ночных сплетаясь в сеть ошибки всё тянут в сон материй тёмных где вывернется всё наоборот…
– Но не сдаются две танцующие рыбки…
– Как пара асимптот.
И мы вызывающе одновременно посмотрели на Луну. Луна в ответ на наше буриме обиженно надулась и повернулась обратной стороной. Мы рассмеялись.
– Ладно, божественная подружка, не дуйся! Не блесна! Мы пошутили! – крикнула в ночное небо Анна. А Луна, крутанувшись волчком, кинула в нас целую космическую пригоршню пыли – Анна от неожиданности даже как-то по-девчоночьи пискнула.
– Надо же – рук нет, а кидается, – обрадованно сказала она. И шепнула мне на ухо, – хорошо хоть я ей не сказала, что Луна обыкновенно делается в Гамбурге.
– Хулиганка. А мне убирать. Всю квартиру изгваздала. – Звёздная пыль мерцала и серебрилась в воздухе, оседала на стенах – и те начинали светиться, на полу и потолке – и они как будто растворялись, на волосах Анны – и волосы её стали словно северное сияние… Звёздная пыль тихонько хихикала. Умом она не отличается, да и смех глупый, но…, куда денешься: звёздная пыль – всего лишь радиолярии Космического Океана – побочные последствия катастеризма. Инфлатоны такие как бы. Только одушевлённые. И Aurora Borealis – у неё та же самая природа.
– Ладно. Зато с Луной помирились, – философски ответила Анна. – Спасибо, Соня-Селенка! Ты лучшая художница, чем я! – крикнула она Луне.
Да. Луна снова смотрела в нашу сторону, удовлетворённо оглядывая учинённое безобразие. Анна благожелательно улыбалась ей в ответ. Я размышлял над природой ионизации, сделавшей волшебными стены и невидимыми пол и потолок. Стены, своевольно отхроматированные ночной рыбачкой под свой призрачный спектр, иридизационно светились. Кровать медленно кружилась, а нам с Анной звёздная пыль шептала своими неслышными голосами…
В ночной тиши портной материй тёмныхвсе кто живые отдают ему поклондля всех желаний всех мечтой неутолённыхсошьёт он сонсшивая ткань дорожка лунная сквозь тьму струится лескойдругих здесь нет – дорога в ночь однаи лишь лунатики ловцами жемчуга ныряют в сон без всплескадостать пытаясь днадно или день – в чём разница? вопрос наивен – где я?ты то чем кажешься и всё найдёшь во снеи тот кто раньше утонул подлунно спитсебя в себе жемчужиной лелеяракушкою на днеи если за водой пойдёшь, то больше не приснится утрои душу мучить перестанет кошмарный морок – деньи вот уж в зеркало водыты смотришь на себя глазами перламутраи видишь только теньблаженных миражей напиток млечныйиспей – и спи – и не достать уже тебя бедеи шёпот вкрадчивый что остаётся только то навечночто пишут по воде…И пришёл сон. Естественно – потому что мозг тоже дышит, а сон – составная часть этого дыхания: бодрствование – вдох, сон – выдох. И – гипнагогия. Впрочем, гипнагогия – она, по-моему, у нас всегда. Потому что дневная наша явь не просто реальность – это, я подозреваю, тоже какая-то разновиднось всё той же гипнагогии.
**** ****
Она исчезла утром. Я ринулся в коридор: сумка?! Сумка была в прихожей. И мольберт – посреди зала. А Анна – на кухне. И…, нет, ну правда, ну а на фига прям с утра одеваться? Дома же – стесняться некого. Шинковала чего-то там зелёное своё. Кофемашина негромко гудела и что-то даже уже наливала. Уф-ф…
Я тихо-тихо подошёл к Анне сзади и… она не оборачиваясь левой пяткой ткнула меня в левую коленку. Ой!
– Эй?! А для кого машина кофе варила, старалась?
Я понял – мы теперь вместе.
Что же нас подсчитывать, коль вечность – в знаменателе?Если нам хотелось, то зачем искать мотивы?И кружили мы с тобою ночью в этом – общемколлективном-бессознательном,На изнанке мира два каприза субъективностиТы – Земля, и мне искать в тебе сокровищаЯ – тебе на Небо в звёзды лестницаМы с тобою две машины скорых помощей:Я – твой красный крест,а ты – мой лунный полумесяцСвет…Каноэ-лодочкой ты, я байдаркой…в тёплой заводиМы – в воде, а ноги щиплют серебристые карасикиВот и встретились, и вместе мы останемся. Ну, слава Тебе Господи! Дотикалися часикиАнне понравилось:
– Слушай, а ты, часом, из источника Иппокрены водичкой не причащаешься? Или scaldamiodr втихаря не попиваешь?
– Scaldamiodr? Боюсь, если тот только, что Один по дороге в Асгард потерял.
– Да ладно прибедняться, Бояне, Велесов внуче. Земля, небо… А ещё есть ветер и огонь… И вода. Впрочем, небо и воду с огнём мы уже попробовали, – ответила мне Анна.
…
А я думал… Это… любовь…? И боялся ответить сам себе… Эх… А ещё говорят, Бог есть любовь… О. Так, отлично – здесь уже проще. Правда, в таких терминах на мой вкус как-то чересчур буквально, слишком в лоб. Поэтики не хватает. Вот как, пожалуй… Просто процесс… Процесс такого пока ещё трансцендентного для нас естественного метаболизма Вселенной: круговорот взаимного приручения одиночеств – субъективных сущностей и вещих вещей друг другом.
И всё же…? Эрос…? Ну, тут-то – да. Тут без экивоков. Но… уже и филия. Правда, не то чтобы знаю, правильнее сказать…, чувствую. Та-ак…, тогда… сторге…? М-м…, как бы и… да. Нет, однозначно – да. Ладно, хорошо, а… агапэ? Агапэ…? Хм…, надо же… Вроде похоже на…, ведь…, пожалуй… Блин! Да какое там, пожалуй?! Конечно. Без вариантов вовсе – и она. Короче, вляпался по уши. Всеми конечностями. Всеми…
И тут в моей голове зазвучал мотив одной песенки Isabelle Geffroy… Только слова были совсем не про спешащих мимо прохожих…
Мы крадёмся по жизни – чужие в ночи,если хочешь жить, то молчи —лишь душа шелохнётся, и жди: пуля – дура.Ведь стрелок – он слепой и стреляет на звук,слышит всё – даже сердца он стук,всех достанут они – злые стрелы Амура.Вот ты снова попал. Да за что?Раз и так вся душа в решето?Лица – слепки следами по пыли и сердце навылет.Ведь Амур – гад слепой, он стреляет на звук,раз попал – хоть корми тебя с рук,а потом умираешь от голода, если остыли.Штопай крылья от сломанных птиц,верь, раскрашивай оттиски лиц,зашивайся – что нет, никогда, и ни с кем ты не станешь.Расскажи себе: всё сгоряча,что здоров, что не надо врача —но, раз белыми нитками сшит, никого не обманешь.Ведь душа это в небо вулкан,магме выход один лишь – из ран,крик души – зов любвив белый свет сквозь глаза – фумаролы.А Амур – мудрый он и стреляет на звук,слышит всё – даже сердца он стуки не важно ему ни лет наших, ни званий, ни пола.Выстрел в сердце – Ах! Выстрел в голову – Бах!И контрольный в пах – Боже, Трах………!Он не смазал, лежишь ты… — убитый, счастливый и голый.И наступили прекрасные дни…
И наступили прекрасные дни. Они были зелёные и золотые. И ночи – лунные и звёздные. И каждый день светило Солнце, а каждую ночь в окно заглядывала полная Луна. Так мы и жили – к западу от Солнца, к востоку от Луны. Но каждое утро я, просыпаясь и в очередной раз обнаружив себя в одиночестве пустой постели, опрометью мчался из спальни: коридор, зал, кухня, ванная… И где-то обязательно её находил. Анну. Мою.
И подойдя сзади, шептал на ухо:
– Ах ты ж, rara avis, сколько можно меня пугать?
– Да какая rara…, просто жаворонок.
Неделя… Тогда я ещё не знал, что у нас впереди ещё целая неделя. Только неделя… Всего.
**** ****
Но…Лето – это значит, летатьи считать падающие звёздытак, будто понятия не имеешь, что они всего лишь метеоритыа потом запускать эти звёзды обратно в небои воображать, будто ты поэт**** ****
С той первой ночи помню, Анна прочитала мне из Ферлингетти – стихотворение «Рецепт счастья в Хабаровске и где угодно».
Помню…
Один большой бульвар, засаженный деревьями,с одним большим кафе, купающимся в солнце,и крепким черным кофе в крошечных чашках.Один, не обязательно очень красивый,человек, который тебя любит.Одним прекрасным днём.Одним прекрасным днём. Да.
А сегодня как время размерности не имеет – оно всегда единомоментно равно нулю и потому бесконечно. Вот именно так мы и пробовали этот рецепт счастья – всё своё бесконечно неизмеримое сегодня. Правда, у меня ещё и человек был очень красивый. И не только днём, но и ночью.
**** ****
«Как попарно когда-то ходили поэты…» Ага, так мы и ходили. Правда, ещё и за ручку даже. Я показывал ей свой – с твёрдой установкой, что теперь он будет наш – город, мы снимали пробы в разных кафе и ресторанчиках… Парки, бульвары, набережная… Солнце и ветер… Ночь и звёзды…
Звёзды… Как-то, глядя на них, Анна сказала, – знаешь, млекопитающие мы вовсе не потому, что так учёные нас назвали. Нет, это про Млечный Путь – потому что мы с него. Память предков.
Время неведомых дорожек и беспечного поиска приключений…
…Время, проводив взглядом последний трамвай, путешествовать в ночь по шпалам через весь город с севера на юг… и обратно…
…А самое прекрасное, это, конечно же, гулять по крышам… Удовольствие, доступное в наш время мало совсем кому, да и забытое напрочь. А ведь единственно верное средство – остаться наедине друг с другом в любом – даже совсем уж муравейном городе… Да, в муравейном – самое то: они все глядят только под ноги…, в поисках добычи…, как бы не споткнуться…
Ещё мы ходили в кино. В настоящий кинотеатр. Мне эта отрасль искусства не особо на вкус была раньше, наиневажнейшей, пожалуй (не считая цирка, правда), а вот Анна просто обожает. Фильм назывался «От заката до рассвета». По роману Амброза Бирса, читал в детстве. Классный роман. «Что касается меня, то я отправляюсь отсюда завтра в неизвестном направлении» – даже первую строчку помню до сих пор. Фильм слабее, понятное дело.
…
А когда мы сидели на берегу, смотря на речные волны, Анна сказала:
– Вот так когда-то и Афродита… Смотрел-смотрел какой-нибудь юный греческий рыбачок на море, тосковал…
– И увидел в отражении на поверхности воды чей-то взгляд?
– Да, наверное, так всё и было…
– Представляю, как он напугался…
– Вот…, все вы, мужики, такие… На них сама любовь смотрит, а они…
…
Приятно просыпаться по утрам каждый раз как будто это день первый. В моём представлении примерно таким и должен быть медовый месяц. Я и считал будто это он. А то, что даже пока и предложения ей не сделал…? Ну…, в свете последних событий время, вполне может быть, никакой роли и не играет. Не вижу никаких препятствий, если и это вот следствие в образе медового месяца рано или поздно породит причину.
А ещё мы разговаривали…
**** ****
Разговаривали…
Рассуждали мы и о зеркалах. Анна – серьёзно. Я – тоже. Весь уйдя в этот её зеркальный мир – как актёр полностью перевоплотившись в героя её же фантастического кино.
– Взгляд – вот что важно. У женщин поле зрения шире, но оно и рассеянней чем у мужчин. Мужчины же смотрят в точку.
– Набычась.
– Ага. Очень похоже. Как будто расстояние до цели высчитывают. А вот у женщин взгляд не прицельный, поэтому им легче перевернуться.
Не понял. Почему – поэтому? Но… Ладно.
– Они как будто сразу все варианты будущего видят. Как будто всегда на перекрёстке всех дорог.
– Понятно. В суперпозиции всегда.
И я на миг отвлёкся, представив себе женщину в суперпозиции… Стоп. Нет. Как-то ненаучно представилось.
– А каково расстояние между соседними параллельностями?
– Никакого. Не корпускула, а волна. Параллельности настолько параллельны, что пересекаются сразу всеми своими точками. Льнут. Притягиваются. И потому хиральность твоя обожаемая не страдает никак. Она здесь вообще не при делах. Не стопка файлов, а ещё одно измерение тебя – третье, если первые два – пространство и время. Твоя глубина наполнения. Море – понимаешь? Ты – море. А по нему – волны.
– Солярис.
– Где-то да.
Ага. Другое дело. Всё понятно. Всё-таки эффект Казимира.
– О! А ещё вот как представить можно, – продолжила, – вот смотри: вот тень. Тень – двумерная проекция нас – трёхмерных. И вот в таком же соотношении ты – вот эти глаза напротив, по отношению к самому себе, воплощённому в своей полной струнно-волновой протяжённости.
– Да…? То есть, как? То есть в этом варианте я как и моя тень тоже всего лишь отражение, не имеющее собственной воли, не способное влиять на реальность и лишь искажённо повторяющее движения хозяина – некоего полноразмерного «Большого Я»?
– Ой, не знаю… Как бы не хотелось, ты прав. Хотя…, может, мы просто пока не всё пока понимаем во взаимоотношениях теней и их хозяев?
Я задумался… Насчёт себя самого и собственных теней… М-да, час от часу… Ладно.
– Ладно, а когда ты переворачиваешься – это случай единичный или ты-вся-своя-струна разом так делаешь?
– Разом, конечно. Волной. И сейчас я-бесконечность с бесконечностью-тобой во всех параллельностях разговариваю.
– Жаль только гипотезу с бутылкой Клейна.
– А что её жалеть?
– Ну…, как…? Красиво. Чилийское красное из бутылки Клейна.
– Фу. Из бутылки. Я из бокала только.
– Всё равно алкоголичка.
– А я настаиваю! Даже Гейзенберг твой согласился: «Первый глоток из стакана естествознания делает атеистом, но на дне стакана ожидает Бог». Да. Как бы ты тут ни злословил, но – in vino veritas!
– А ты уверена, что это именно Гейзенберг, а не какой-нибудь интернет-писака?
– Да я сама, своими ушами, напротив сидела: «Der erste Trunk aus dem Becher der Naturwissenschaft macht atheistisch, aber auf dem Grund des Bechers wartet Gott».
– «И немедленно выпил»…
– Та-ак…, чувствую, ты ко всем своим порокам ещё и атеист…
– Агностик – так точнее будет.
– Гос-па-ди…, с кем я связалась…
– Да. Ведь абсолютно прав Фейербах, хоть он и имел в виду совершенно другое, говоря, что «Не Бог создал человека, а человек создал Бога».
– Ещё и какой-то Фейербах, значит, в вашей банде раскольников…
– Да, агностик. Самая верная позиция. Вот как тебе такой научный подход к теме – самый главный атеист это как раз Бог, поскольку Он однозначно Сам в Себя не верит. Как и Христос – не христианин.
– Нет, ну естественно, что Бог в себя не верит – Он верит в нас!
– Да пойми ты! В науке Бог – совершенно избыточная величина. Ничего личного – чистая прагматика: в научных формулах введение данной константы ничего не добавляет к пониманию устройства мира. И религия…, м-да… Как компенсация нашей внутренней гёделевской неполноты.
– Нет, ну что мне с тобой делать?! Ну вот куда? Куда опять блудливыми своими естествоиспытательскими ручонками?! И брось немедленно этот свой скальпель Оккама! Брось, говорю! Фу, гадость! Острый же – порежешься. Послушай, зачем? Оно тебе надо? Вера или невера в Бога вопрос эстетический, а не научный. Не земля, а небо. Может, твоему Паскалю данная гипотеза и не была нужна, а…
– Лаплас! Это был Лаплас!
– Да все вы там один ладан со своим Фейербахом курите! А я – художница, мне, чтобы картина из деталей в композицию сложилась, без Бога никак. Вот послушай ещё один аспект Бога…, один-товарищ-ты-его-пока-не-знаешь-написал:
Глаза бессильны: каждый день здесь ходит Богминуя насиз никуда в никаккак тень уборщицы слепым размытым силуэтомневидимой никем ни в том ни в этомлишь в урне чистотолько в том и знак– Ну… Смело. Бог и уборщица. Но…, да, вроде чувствую, про что ты.
– А то. Ну а у меня по-другому-хотя-может-быть-и-о-том-же: Бог – Он в картине мира как завершающий штрих. Знаешь ведь – пишешь, пишешь, мазок к мазку… – и вроде всё как задумал, но… А потом – как осенило – и – раз-з-з! Одна деталь, один взмах кистью – и всё заиграло.
– Ага. Вот тут-то ты и попалась. А как же насчёт Бог создал Вселенную? А…? В начале! Бог – он в начале. А ты – завершающий.
– Глупый. Никакого оксиморона. Подсказывать не буду – думай сам.
– Хорошо, буду. Вот только – нет, всё ж-таки зря ты так про науку. Наука – это вам не какие-то там эмпирические фантазии, у неё базис исключительно материалистический. Да… Наука умеет много гитик, знаешь.
– Ой, знаю. Ещё как знаю. Думаешь, крылатая фраза? Фига, карточный фокус. Видела. Вот только учёные твои и не догадываются, что карты, которыми они свои пасьянсы раскладывают, краплёные. Они думают, закон открыли, а то не закон, а всего лишь гитика. Фокус – ля-ля-ля. Апофения. Полная. Парейдолия. И вообще! Ну?! Да о каком таком якобы исключительном материализме науки может идти речь, когда вся она базируется на воинствующе идеалистическом фундаменте абстрактной до полной неумозрительности математики?!
– А-а…! А вот математику не трожь! Ох-х…, нахватались слов, грамотеи гуманитарные. Гитика, значит…
– Да. Гитика – слово, не обозначающее ничего.
– Слово, значит, есть, а…
– Согласна, никакое nomen nudum голым в семантическом поле не останется. Так что уговорил, можно и так. Только в таком анекдотическом варианте науке вообще полная, так сказать…
– Ладно, начёт карт. Хочешь сказать, Эйнштейн был прав, что Бог не играет в кости? Он играет в карты?
– Да ну тебя. Бог тебе не субъект какой-нибудь.
– Дедушка с бородой, ага.
– Альберт, перестаньте указывать Богу, как ему выглядеть! Если надо, будет и дедушкой.
– Ладно, цитата годная, хоть я и не Альберт. Моё имя-то как раз намекает, что мне и с Богом можно накоротке.
– О, мой Бог, я и забыла!
– Но, ладно, оставим Альберта и Нильса, вопрос-то остался. Кто тогда всё же Бог? Объект, что ли?
– Процесс. А карты твоей науке, подозреваю, бог Пан окропил. Святой водичкой.
– Так он же, вроде как, умер? Плутарх же ещё – что умер великий Пан?
– Соврал. Не Плутарх соврал – Фармуз. А Фармузу – Пан. Сам же наверняка слухи и распустил.
– На фига?
– Так мухлёвщик же! По жизни мухлёвщик.
– Мухлёвщик…, ага, знаю я тут одного такого. Одну… Вот только, на мой, в этом случае, правда, не совсем научный взгляд, гитики твои ничем не хуже законов. Потому как если закопаться поглубже в природу вещей, парейдолия – главный инструмент выстраивания порядка из хаоса. Именно с неё всё начинается. Ну, или с апофении, если тебе угодно.
– А ну-ка поясни.
– Фига. Подсказывать не буду – думай сама.
– Ой-ой-ой. Сдачи дал. Драться с девочкой некрасиво.
– Что…? Да здравствует феминизм!
– Ну вот. Наконец-то я переубедила этого сексистского мужлана.
А вот это мне особенно в Анне нравится. Её логика.
Но возмутиться всё равно было нужно:
– Я? Я – сексистский мужлан?! Скажи ещё, гендерный шовинист. Протестую! Ты…, ты…, это как обвинить Адама в беспорядочных половых связях.
– А что? Знаешь, тут многое от Евы зависело. Такие Лилит встречаются, – я не удивлюсь, что и с медведицей в берлоге как рай в шалаше показался бы. Вы с нами поосторожней… Всяко бывает… – Она как-то грустно уставилась в пол, будто вспомнив что-то, и вроде как даже расстроилась. – Да…, бедный Зевс! Разве он знал, похищая Европу, что она его одомашнит и сделает волом?!
…
А вот тут я призадумался и подозрительно посмотрел на Анну… Нет…, нет, не грозит. С ней, скорей, одичаешь.
И – да, в общем-то, понятно, почему, – если завершающий штрих, то он потенциально присутствует и в начале – ведь художник изначально мечтал именно эту картину – картину, в которой обязательно должен быть завершающий штрих. И нет, он понятия не имел, каким этот штрих будет, но. Бог же вовсе не физическое воплощение – а именно то самое «художник мечтал». Процесс. В потенции, то есть. М-да… Дал, называется, определение неопределимому… Опять же, кто тогда тот самый художник?
В общем, как по мне, элементарное определение Абсолюта намного понятней объясняет: для Бога в своей абсолютной ипостаси время роли вообще не играет – и если Он появился только в конце, это означает, что Он был и с самого начала.
…
А потом я ещё раз решил обидеться на сексистского мужлана:
– Феминистка!
– Кто? Я – феминистка? Ой, нет. Фига. Ни душой, ни телом. Феминистки – они в мужскую игру играют, да ещё и по правилам мужским – и потому, даже если выиграют, победу принесут мужской команде. У меня даже никакой андромахии – я вообще как Аргимпаса и сама себе партизан – и лес личный, и звери в нём особенные – с мужчинами мне делить нечего. Кроме одного.
– Чего?
– Не чего, а кого! С одним мужчиной мне есть что делить. С тобой.
– А чего делить-то?
– Ой, глупый. Постель!
**** ****
– Всемирная рекурсия…? Типа, Вселенная смотрится в наши глаза как в зеркало?
– Именно. Или Бог.
– Мы вдаль глядим, и нашими глазами как зеркалами пользуется мир…
– Поздравляю. Ты открыл принцип работы Perpetuum Mobile расширения Вселенной.
– Да…? – Я почувствовал дуновение будущей всемирной славы и поискал глазами зеркало… Ах, да.
Ладно, как я там, блин, со стороны…? Ну… Ну, фас вроде ничего. Мужественный. Умный. Типа. Интересно, а профиль у меня чеканный?
– Чеканный, да.
О… Она что, мысли читает? Или я это вслух?
– Да у тебя всё на лице написано! – рассмеялась Анна.
Нет, определённо, читает.
**** ****
– Знаешь, дедушка как-то мой рассказывал… Был у него дальний родственник, троюродный брат, что ли… Или четвероюродный. Седьмое колено на киселе, короче. В Новой Зеландии. В Хайдбердвилле, городке рядом с Данидином. Слыхала про такой?
– Про Данидин? Что-то…
– Да обязана была – там же недавно детали к разностной машине Бэббиджа нашли.
– Того самого?
– Ага. Ладно. В общем, родственника того Меррилл звали. По-моему. Меррилл Уэлсли – как-то так. Вроде бы. Или Уизли.
– Рон Уизли?
– Нет-нет, Меррилл. А у того друг был. Русский якобы писатель известный – Евгений Петров. И они с ним переписывались.
– Петров? Ну да, был такой.
– А вот как раз и нет. В этом-то вся и суть. Я русскую литературу хорошо знаю. Не было в то время такого писателя. Дело в тридцатые годы двадцатого века происходило.