Рекурсия Анны

– Да? Нет, Петров был – точно. Как раз Евгений. Но, может, я что-то в датах путаю. Я во временах вечно путаюсь.

– Это я уже понял. Так вот как раз и проблема в том, что писателя такого не было тогда. Вообще. Тем более, известного.

– А письма?

– А письма были. По крайней мере, дед так утверждал. Тот брат ему их даже показывал. И фотографии, где они с этим самым Петровым вместе. А выяснилось всё, когда письма моего четвероюродного родственника обратно стали возвращаться с пометкой, что данного адресата не существует. В природе. То есть, получается, был, был, а потом – как будто и не рождался никогда. Он потом даже специально в Россию ездил – выяснять. Дружили они вроде. Крепко. И… – ни следа. Мистика, короче.

– Слушай…, по-моему, я какой-то фильм про эту историю видела.

– Да ну что ты! Путаешь.

– Не знаю…, странно… И ты думаешь, что это они между разными мирами переписывались?

– Ну…, честно говоря, вряд ли. Чересчур фантастично. Скорее, проблема в самой России была – в те времена в СССР такое творилось…

– Нет. Мне всё-таки вариант про разные миры больше нравится.

– Мне тоже. Но если бы всё от нашего нравится – не нравится зависело.

– Ага. А как иначе? Разве не так?

– Эх, счастливая ты…

– Ага. «Я счастлива жить образцово и просто».

– «Как солнце, как маятник, как календарь».

**** ****

– Нет, я не думаю за автора, а просто метакритически осмысляю. Так вот, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…» – это Тютчев как раз о квантовой механике написал.

– Ты хочешь сказать…?

– Что? Нет, он-то об этом и понятия не имел – но какая разница, что имел в виду автор, если есть такая подкованная читательница, как я?

– Понятно. Копенгагенская интерпретация. «Наблюдатель необходим для того, чтобы заставить проявиться свойства атомного явления».

– Ну да. Здесь ваша наука, как ни странно, совершенно точна в определениях. Только не никакой не наблюдатель, а именно – читатель. И квантовая механика на самом деле не про кванты вовсе. Да и не механика совсем. А в остальном…

**** ****

Она лежала.

– Надо же! Прям «Олимпия» Мане.

– Точно – Олимпия? Может, «Маха»? «Жена короля» или «Розовая обнажённая»?

– Не. Точно.

– Ладно. Хорошо хоть, не «Обнажённая на красной подушке». – И она критически оглядела себя:

– И нет. Не ври. Непохоже. Я без туфелек.

– Ну, знаешь… Тогда и без браслета, и без серёг.

– Во-во. И без орхидеи.

– Зато на шее почти бархотка с жемчужиной.

– Ах…, ну если причина в этом… – Она сняла с шеи ремешок с подвешенным на нём голубым камешком и положила на столик. – Теперь вообще не похожа. Хотя направление твоих мыслей мне нравится.

…

Кстати, да. Вот оно что мне там вечно под руками мешалось. Оказывается, у неё на шее было какое-то украшение. Да-да, помню тактильно. И…? Ага. Как его правильно…? Колье, бусы…? Стоп, нет – кулон. Ремешок – в наличии. Но не кожаный, понятно – Анна бы такой и в руки не взяла.

При ближайшем рассмотрении камешек оказался янтарём. Голубым. А при электрическом освещении… Точно! Вспомнил уже мозгами – он был нормального для янтаря цвета – янтарный. Иногда ещё зелёным светился. То есть понятно, доминиканский, значит. А разглядев камушек поближе, я увидел, что внутри него ещё некая интрузия наблюдается. Типа семечки. Интересно.

**** ****

– Слушай…, а где твои цветы…? – озадаченно спросила она, недоумённо оглядываясь вокруг.

– Цветы…? Мои…? Да куда здесь ещё и цветы с моим бродячим образом жизни? Даже и мысли не возникало.

Так в нашей квартире появились цветы.

– И что это теперь у нас? El jardín de senderos que se bifurcan? – недоумённо сказал я, озадаченно оглядываясь вокруг.

– Немного не так. El bosque будет точнее. – Анна с довольным видом оглядела своих зелёных питомцев.

– Да… Хлорофилл…, всем правит хлорофилл… Ну ладно, хорошо хоть, не деревья…

– Деревья нельзя – вон же у тебя сколько книг, – ответила Анна.

– А при чём? – не понял я.

– Ну как же. Книги же из деревьев делают. Деревья будут переживать – будто они живьём в ад попали.

– А может, в рай? Вторая жизнь – в роли уже источника знаний, а не производителя кислорода.

– Ой, не знаю… Я как деревья думать пока не умею. Но боюсь… Ты бы обрадовался, если бы с тебя в Раю кожу на пергамент для ангельских гроссбухов содрали?

– В корне несогласен.

– Дуэль?

– Именно! Одно место из блаженного Августина, да?

– Отличный повод!

…

Да. Вот так у нас обозначилось крайне серьёзное онтологическое расхождение в концептуальной оценке позитивистской картины мира. Господи, что за бред я сейчас измыслил? Анна выразилась проще:

– Мир – всегда casus belli.

И она стала развивать мысль:

– Вот странно… Вроде же один у нас огород на двоих, земля одинаковая – а растения смыслов у каждого собственные растут.

– Огород? Можно и так, хотя мне привычней семантическое поле. Общее оно у нас, конечно, а смыслы подчас…, да… Территория как бы та же самая, да вот карты разные: у одного физическая, у другого политическая.

– Знаешь, у людей так и бывает – вроде и говорят двое на одном языке, но все слова у них, хоть как бы и звучат одинаково, по смыслу одни сплошные омонимы. Но у нас всё проще. У нас Инь-Ян потому что. Всего лишь плюс и минус.

– А плюс, конечно, ты?

– Ну вот ещё! Я минус.

– Это точно. Но не переживай – главное, что не полный ноль.

– Ах ты! Он ещё и подкалывает! Зато я творческая! Дай мне набор из шести фломастеров, и я тебе вмиг любой кубик Рубика соберу.

– Да нет, я в том смысле, что когда плюс и минус, в результате электричество вырабатывается. Потому током и бьёт иногда.

– И магнитное поле ещё.

– Да. Электромагнетизм. Чувствую. Примагнитило напрочь.

– Да. Ты – положительный. Точно. Не зря же между нами ток идёт.

– Искрит даже иногда.

…

Поискрило, но повоевать и в этот раз не получилось. Для войны расстояние соблюдать нужно. А слова…? Вроде бы все одними и теми же пользуются, а подчас всё равно фиг поймёшь собеседника. Когда-то слова появились в силу простоты нейронов – видать, такой способ каталогизации, маркировка – чтобы этим одноклеточным хватало мозгов запомнить, а вот поди ж ты – как эволюционируют. Правду говорят, что эволюция это накопление квантовых эффектов. Ну и информация – кто её знает, в пространстве со сколькими измерениями она существует. Короче, слово – страшная сила. При всём при том, что энергозатраты минимальны, кэпэдэ зачастую в разы выше любого физического воздействия.

А Анна на тему расхождения взглядов выразилась проще:

«Друг друга отражают зеркала,Взаимно искажая отраженья…»

Да. При всей разности потенциалов как же всё-таки дивно коммутируют поля наших коннотаций. И… и ещё я в общении с Анной понял одно важное правило – в любовной войне побеждает тот, кто первым разоружится.

**** ****

– Я хочу жить на маяке.

– А не одиноко было бы там жить?

– А нет. Потому что в таком доме жить, в котором много дверей и окон. И чтобы все окна смотрели на разные стороны света и тьмы, а двери открывались в разные страны мира и космоса – и всегда можно было выйти и погулять. А одна дверь пусть всегда открывается в разные места. Дверь-неожиданность.

– Ты же говорила про маяк. Что мечтаешь жить на маяке.

– Конечно, на маяке. А рядом с маяком – дом. Или вокруг.

– Рядом с маяком, значит… Вокруг, значит… И двери в разные страны… Нуль-порталы. Всё ясно.

…

Я схватил её рисовальный блокнот, разгрёб писчие принадлежности, выхватил из вороха какую-то особенно стильную зелёно-красную ручку и стал рисовать. Чертить. Анна любопытно заглядывала через плечо, подобравшись ко мне сзади. Через пару минут эскизный проект дома был готов – сумасшедший генезис умвельтов Райта и Стоводного, замешенный на метаболических идеях Кикутакэ – да, я чётко рассмотрел эту тройную спираль ДНК и сам удивился – надо же – теоретически такое было малопредставимо. Я гений.

…

– Ничё, что я твой молескин попортил?

– Ага, нашёл молескин. Круче. Это бумага Arches Dessin creme, Velin d’ Arches и Moulin du Gue от Montgolfier et Canson – она тыкнула в какой-то водяной знак в нижнем левом углу страницы. Авторская работа, между прочим – я их вручную в блокнот сшивала. Но с бумагой ты угадал – учитывая, кто её когда-то придумал, проект обязательно взлетит. Гениально!

– Alis Volat Propriis!

– Ага. Икар, Монгольфье, Райт. – Она отобрала у меня свой блокнот и тоже стала рисовать. Я с любопытством заглядывал ей через плечо, подобравшись сзади.

Нет, не я, вот кто – гений. Из какого измерения она глядит, если так видит?

– Это – зал. Ага?

– Ага.

– А это – студия. Моя.

– Ага.

– Кабинет. Твой.

– Мой. Ух ты…

– А здесь мы будем разговаривать. По ночам.

Нет, как-то слишком гуманно она обо мне думает. В такой спальне мысль о поговорить пришла бы мне в последнюю очередь.

– А на крыше пусть живёт трава.

– Живёт…?

– Да.

– Ладно, пусть живёт. Значит, гидроизоляцию другой конструкции применим.

…

– Во-от… Вот тут – окно побольше, во всю стену. Пусть будет.

– А окно вместо стены не чересчур? Это ж похлеще джамбо получится. Я, когда здесь окно рисовал, не думал, что ты сюда спальню устроишь.

– Самое то! Луне будет удобно – наклоняться не придётся. И вообще я не виновата – у тебя всё равно стен почти и нет – одни окна и двери.

– Так и задумано. Главное правило архитектуры: чем больше окон и дверей, тем дом красивее.

…

И это, конечно, идиотизм, но мы сразу же затеяли распределять, какие двери куда. Благо, делить было что. А когда дверей нам всё-таки не хватало, я пририсовывал ещё и оттого будущий дом становился всё великолепней. И в конце концов я себе даже дверь с выходом на Stare Mesto отвоевал. На Na Perstyne. А она – на 14 Rue Crespin du Gast. Куда-то на самую крышу. И единогласным решением – на 443 Rivington Street, что на Нижнем Манхеттене. Ну уж очень там вкусные булочки пекут.

…

– Ой, только в ухо не дыши, пожалуйста.

Я повернулся и недоумённо на неё посмотрел.

– Да я не тебе.

– А кому? – И я попытался заглянуть ей за спину.

– Да квартире же! Ты разве не чувствуешь?

– Что чувствую?

– Ох…, ну совсем эмпатического интеллекта нет… Вибрация вещей… – разве не глух ты, её не слыша? Квартира же… Она… Неужели ты не ощущаешь, как ей интересно?

– М-м… Нет, я иногда и сам со стенами разговариваю…, – начал я, но не закончил, так как пришлось уворачиваться. Я отскочил.

– Ладно, ладно. Сознаюсь. Бывает. И у меня. Но это же всего лишь анимизм, панпсихизм и прочие всякие гилозоизмические аддикции матричной антропности нашего собственного сознания.

– Гос-па-ди… Это ж надо быть таким умным… Таких как ты однозначно – сразу же в формалин и на выставку. А мы на вас, таких эрудированных, молиться будем. И гордиться. Это ж умудриться так объяснить, чтобы собеседник кроме трёх последних слов вообще больше ничего не понял…

– Э-э… М-м…, ну…, нет, может, ты и права. Возможно, аддикция – не совсем точный термин в данном контексте… Хорошо, попробую переформулировать.

– Не-не-не. Не надо.

– Ладно, тогда ты мне расскажи, что там с нашей квартирой приключилось.

– Ой, ну, она…

– А она – она? Женского рода?

– Да… А с виду вроде большой уже мальчик. Ты что, у неё какие-то мужские половые признаки где-нибудь обнаружил?

– Что за…?! Нет конечно!

– Ну так и вот. Конечно, она девочка. Разве не видно?

– Блин.

– Ну и… В общем, дом твой ей очень понравился. Симпатичный такой. Мужественный, но чувственный.

…

Я с глубочайшим сомнением посмотрел на свои эскизы… Сбоку посмотрел, вверх ногами даже… Чувственный, значит…, но мужественный… Странно, я вот почему-то и здесь никаких признаков не вижу…, даже вторичных. Да… Ох-х…, что же у этих женщин в головах-то делается…

…

– Ну что, поехали дальше? – Анна снова протянула мне ту стильную перьевую ручку. – На, дарю. Рисуй. Классная ручка. Волшебная. Что ни нарисуешь, всё сбудется.

Ух ты! Прям принстонская церемония вручения ручек. Волшебная, значит…? Я повертел подарок в пальцах. Ну да, ничего такая на вид. Зелёная. С красной полосой на боку. Ладно, пусть будет волшебная.

И мы стали рисовать и распределять окна. И по-моему, уже втроём. Потому что у меня за спиной неровно дышала квартира-девочка.

**** ****

– Слушай, а чего это у тебя стена такая пустая? – с подозрительным интересом спросила Анна.

Одна стена у меня в зале и вправду была просто стеной. Ровный пустой прямоугольник. Руки у меня до неё не дошли. За стену я испугался.

– Это супрематическое зеркало. Я в него медитирую, – ответил я.

– Ага.

«Ага» меня ещё больше насторожило. И точно. После отвлекающей атаки в лоб Анна зашла с тыла.

– Слушай, а тебе без обычных зеркал не скучно? Не скучно хоть иногда на себя со стороны посмотреть? – грустно сказала она, с сомнением оглядываясь вокруг.

Да… Нет, прав всё-таки Галилей. Какой бы женщина ни была хоть самой продвинутой, но… всё-таки она вертится… перед зеркалом.

– Нет, – мужественно ответил я, – мне себя и изнутри неплохо видно.

…

Так в нашей квартире появился мой портрет. Хоть и незаконченный. А в супрематическом зеркале моё отражение.

– Ты должен видеть, как видят тебя мои глаза, – убедила меня Анна.

– Да… Пикассо бы заинтересовался…, – сомнительно ответил я, разглядывая картину.

…

Да. Истинное произведение искусства не требует рационального анализа. Я бы даже сказал, оно весьма активно ему протестует. И нет, мне очень нравятся картины Анны. Но…, как бы так сказать… В общем, такое впечатление, что они тоже зрячие. Нет, не подглядывают. Но ощущение, что если попытаться понять их красочный мир, заглянуть в их картинную душу, они обязательно отзовутся и ответно раскроют глаза. И заглянут в душу тебе. Эх…, да что там. Ведь по большому счёту, мы с картинами даже телесно родственно срифмованы: у нас – кости, у них – плоскости. Что уж говорить в плане души – в них мы вообще одними красками писаны.

М-да…, не Гомер, в экфрасисе я не силён.

И да, я очень уважаю и абстрактное, и современное искусство. А Малевич с его Чёрным квадратом вообще бог, если учесть кэпэдэ: четыре линии плюс две краски – и стопроцентная запоминаемость. Супрематизм это единственный случай в истории, когда абсолютно абстрактная идея получила абсолютное материальное воплощение. У Анны, конечно, всё не так. Вообще не. Изобразительное искусство идёт по тому же пути, что и письменность – которая началась со вполне понятных идеограмм, перешло к буквам, а потом и вовсе к иероглифам.

Анна же пошла ещё дальше – её иероглифы как будто начинали оживать. Э-э…, в общем, как у Монтеня – «я рисую предмет в движении… от одного дня к другому, от минуты к минуте». Вот. И её картины поэтому всегда не завершены – но не завершены не композиционно, а вот именно что будто находятся в движении – и ты, глядя на них, пытаешься разглядеть, что произойдёт в следующий момент. Вот я и смотрел, пытаясь проникнуть.

…

И любопытная Луна тоже – по ночам сначала с недоверием, а потом со всё большим изумлением разглядывала ежедневно меняющиеся интерьеры: Анна вдохновенно творила добро – и оттого ещё и квартира ожидала каждое утро с нервической дрожью, хотя и с нетерпением – что ещё с ней вытворит эта творческая девица, а я с большим интересом каждый раз осваивался во всё новой и новой – уже нашей квартире.

А она ещё говорила, бохо. Вот оно – настоящее бохо.

MoMA, Centre Pompidou, Tate Modern…, The Guggenheim/von Rebay, Museo Soumaya, M+… Эх, ребята… Куда вам до моей…, точнее, Анниной…, в общем, нашей отныне живой Галереи творимой географии.

**** ****

Она любила перебирать мои книги, листать, хмыкать на некоторые из них удивлённо. Это она, когда незнакомую находила. А меня удивляли пробелы её образования – то потрясающая начитанность и эрудиция, а то незнание просто-таки обязательных к прочтению книг.

Сама она, правда, трактовала свою неграмотность в уже привычном для меня ключе:

– Знаешь, я чувствую, книги большую роль в рекурсиях играют.

– В каком смысле?

– К примеру…, знаешь…, как Тлён, Укбар, Орбис Терциус.

– Укбар знаю точно. На границе Персии и Турции.

– Да…? Ни фига себе у меня пробелы в географии… Ладно. Ну вот. Не знаю, как точно… Сама же не сталкивалась… Но смотри…, человек ведь через сумму своих вероятностей и сам интертекст, правда? Но не только наши физические выборы развилки миров порождают. Фантазия авторов тоже. Может, не всех, может, только тексты талантливых… А может, самых гениальных и вообще новые миры творят. И литературный сюжет…, случается, прямо с ума сходишь, как за героев страшно бывает…, сюжет таким живым становится, что неотличимый уже…, вплетается в ткань реальности – а может, и не только существующей, но ещё и свою собственную порождая… А…?

– Ага. То есть, автор, убивая по сюжету героя, на самом деле может стать убийцей?

– Не каждый. Только талантливый. Эти все, почитай, убийцы, насильники и растлители малолетних.

…

Интересно, это она всерьёз? И я задумался… Да… Ну а и да, в принципе, куда там серийным маньякам до автора сценария какого-нибудь боевого сериала вроде Chronicles of the Intrepid, шедшего когда-то на одном из местных кабельных каналов…

– А читатели продолжают, порождая своими прочтениями ещё целый веер проток вселенных в дополнение основному руслу.

– Ненаучный литературоцентризм. Книги важны, но не до такой степени. Теория невероятностей, блин.

– Наверное… Возможно, и не играют. А возможно, не так уж и важны… Помню, кто-то даже сказал, что книги ничему не учат, а литература никого не воспитывает. Забыла, кто.

– Строгов. Наверняка. Он на старости лет пессимистом стал. В «Глухих окольных тропах», наверняка.

– Нет. Строгова не читала. Но моё его незнание как раз на то и намекает. Может, в моём мире такого писателя и нет вовсе.

…

Меня же наоборот – её незнание Строгова убедило в том, что в данном вопросе верх остался за мной. Хотя…, в чём-то Анна, вполне возможно и…

Меня ведь самого ещё в школе вечно злило это учительское: в чём смысл произведения? Или о чём нам хотел сказать автор? Что за идиотские вопросы! Абсурд! Сколько читательских прочтений – столько и вариантов. И только инкубаторские клоны могут одинаково ответить на них.

Что есть авторский художественный текст? Это не сам смысл, не аргументированное изложение смысла, не художественная репрезентация смысла, не графическое воплощение смысла, – всё не оно, – текст смысл не растворяет и не рафинирует никак, – любой художественный текст лишь расстановка писателем слов-паролей на пути сюжета. В попытке навести на след собственной мысли. Тщетной, увы… – такова уж топология письма и полифония тезауруса: даже при абсолютно правильном угадывании всех писательских смысловых шифров – путь, проложенный писателем, и путь, пройдённый читателем, не всегда приводят в одно и то же место. И это «не всегда» случается практически всегда.

Издержки процесса сублимации? Отнюдь. Просто всё – против. И вовсе даже дело не в математике и её святой и благословенной хиральности – то есть не только потому что взгляды писателя и читателя устремлены навстречу, а от перемены мест слагаемых сумма меняется радикально. Всё много…, нет, не глубже, а выше. Текст как Мультивселенная, где каждое новое прочтение – новый космос. И… как там у Грега Бира в одной из книг? «Я вижу вселенные, связанные, словно страницы Библии, и я знаю номера этих страниц»? М-м…

Так что – нет, гипотеза Анны ничем не фантастичней всех остальных её фантокружев. Нехорошо в ней только то, что так любой мир может оказаться последствием чей-то случайной выдумки или нечаянно сказанного слова. Да и вся Вселенная. И хорошо ещё, если это слово не матерное.

**** ****

Я проснулся и пошлёпал ладонью по постели. Эх… Одно плохо с ранними жаворонками – мне всё время хотелось Анне сюрприз сделать в виде кофе в постель – и ни разу с этой Аустрине не получилось. Другое хорошо – Анна больше любит чай. А чай у меня почему-то вечно не очень как-то заваривается.

Quod erat demonstrandum – зачем расстраивать любимую женщину? И я снова закрыл глаза.

**** ****

– Нет. Не знаю как насчёт звучащих струн, я бы другую метафору применил – с электроном, хотя она, думаю, ещё меньше понимания бы внесла – потому как большинство электрон представляет в виде маленького кругляша, вращающегося на орбите вокруг большого кругляша, который ядро атома – как на научно-популярных картинках любят рисовать. Но это в корне неверно – на самом деле всё вовсе не так – электрон в каждый момент времени одновременно находится во всех точках своей орбиты. То есть рисовать его нужно не как кругляш, а как сплошной обод вокруг ядра. А ещё можно аналогию со спицами в велосипедном колесе – которые во время вращения тоже…

– Наконец-то! Ты понял! Так и с человеком, хоть он и много многомерней. Ладно, если для тебя так ближе, пусть: человек – как электрон. Точней, электрончик.

– Электрончик? Что за сюсюканье? Зачем эти уменьшительно-ласкательные?

– Сюсюканье?! – Анна возмутилась. – Да при чём здесь? Просто он маленький. Едва заметный.

– Едва? Ага.

– А ты что, его хорошо видишь?

– Смеёшься, что ли? Электрон вообще невозможно разглядеть невооружённым глазом.

– Да…? А я вижу. Замечаю иногда.

– Да не способен глаз электрон увидеть. Это физически невозможно.

– Хочешь сказать, лягушки меня обманули?

– Какие ещё лягушки?

– Ой…, и правда…, а какие? Я как-то даже не догадалась их спросить. Маленькая была, невоспитанная. В общем, цветом зелёненькие, у нас в пруду жили.

– Зелёненькие, значит. И по-человечески разговаривали?

– Смеёшься, что ли? Как лягушки могут по-человечески говорить? Только в сказках. Это я с ними общалась.

– Квакала, что ли?

Анна почему-то засмущалась.

– Ну…, что значит, квакала? Это…, оно как-то само получилось. По-лягушачьи. Да ты сам знаешь – бывает так: слушаешь-слушаешь… и… – раз…

Я стоически принял на веру её заявление и продолжил допрос.

– Пусть. Ладно, по-лягушачьи… Про электроны…

– Да нет, я сидела на берегу пруда и читала лягушкам книгу не помню кого, помню, что вроде немца какого-то, «Структура реальности» называлась. А лягушки слушали. А когда узнали, что вспышки в их глазах, оказывается, не волшебные мошки, а вызваны фотонами света, всё и открылось. А потом я у них училась по-лягушачьи смотреть. И – вот. Научилась. И…, наверное, всё же ты прав – электрончик намного солидней смотрится, чем фотон.

Солидней, да… Всё-таки странные какие-то отношения у Анны с окружающим миром. А она между тем продолжила:

– Ладно, подчиняюсь диктатуре – пусть будет электрон. Как человек. И все эти его миры, про которые я тебе тут заплетаю, никакая не стопка отдельных картинок. Это одна картина – но очень многомерная.

– Ещё одно или несколько измерений? Не похоже. Тогда бы мы на каждом шагу на неоправданные нарушения закона сохранения энергии натыкались. А этого не происходит. Не натыкаемся.

– Нет, да что вы там со своей наукой волюнтаристы такие! А мы?

– Вы – это кто? Кто – не волюнтаристы?

– Мы – люди! Люди – неоправданные! То, как они думают. Когда мысли из ниоткуда появляются – это тебе что? Не нарушение закона?

– Ладно, проехали. Пусть. То есть и я-который-здесь сейчас не в одной-единственной реальности живу, не однокоординатно позиционирован, а в течение жизни слегка вибрирую? Как бы размываюсь по ближайшему пространству реальности?

– Да…, красиво так размываешься… и как бы ещё плавненько так вращаешься. И слегка волнуешься. Каждый человек – вечно цельная траектория от так называемого рождения до так называемой смерти. Волнующаяся траектория, полностью заполняющая собой бесконечную Вселенную. Вот такой ты и есть.

– Я? Ага, нашла орбифолд. Не-ет…, это ты у нас – «женщина мерцающей судьбы». А я…? Вообще никогда не волнуюсь. Стальные нервы – можешь потрогать. – И я выпятил бицепс.

– Ой-ой-ой. Iron Man.

– Armored Man. В плане комиксов у тебя явный пробел в образовании.

– Ага. А говоришь, никогда не перемещался. Творец изменчивых фракталов. Волнуешься – в смысле, как волна.

– А-а…

…

Что к чему? Анна тоже иногда говорит глупости. И рассказывает сказки. Пусть. Зато если предположить, что данная интерпретация с электроном верна, проблема телепортации сразу перейдёт из чисто фантастических во вполне технически осуществимые.

…

Я сидел и размышлял. Анна ушла куда-то на кухню. Погромыхала там какими-то кастрюлями, похлопала непонятными дверцами, чего-то повздыхала. Потом вернулась, подошла сзади и обняла меня за шею. Опять вздохнула.