Рекурсия Анны

– Знаешь…, я вот сейчас подумала… Может, насчёт лягушек я чего-то и того…? Ведь и вправду – на каком языке можно было с ними разговаривать? Может, это просто сказочные детские воспоминания? Аберрация памяти? – сказала она грустно и как-то даже тоскливо.

Я посмотрел на Анну. Да…, ей, по-моему, и вправду грустно было расставаться с такими прекрасными воспоминаниями. Чёрт… Я подумал.

– А может, просто ты в детстве в сказочной стране жила, а потом как-то оттуда через зеркало в наш прозаический мир перенеслась? С какой-нибудь булычёвской планеты Кви-да-ква? – сочинил я ей в утешение.

Анна посмотрела на меня с уважением.

– Слушай…, а ведь и точно. Да. Блестяще… Эх, зря я вас, учёных… Оказывается, ваш научный подход тоже иногда…

И ушла, удовлетворённая и успокоенная. Ну и ладно. Пусть и дальше рассказывает сказки, если ей в них так комфортно.

**** ****

А иногда она наоборот – демонстрировала очень даже научный склад ума. Как-то утром я на странную тему задумался – про связь Древа Познания и Камасутры. В смысле, интересно стало, а как Адам с Евой в первый раз сексом занимались? Это тот самый плод просвещения с запретного Древа им информации подкинул насчёт того, что – куда?

К моему стыду, по данному вопросу Анна высказала намного более научную версию:

– Да сами они – методом тыка.

**** ****

– Да ну как? Нет. Что ты. Разум – удел исключительно сложных организмов. Высших. Переход количества в качество. Проявление эмергентности. А всякие простейшие по большому счёту всего лишь биологические автоматы. – Я не терял надежды научить Анну логическому мышлению.

– Как…? – Анна учиться не хотела. – Ты хочешь сказать, у инфузорий нет души? С ума сошёл. Хотя бы у туфелек?! Да неужели же у столь чудно устроенного создания с миллионом волнующихся ресничек нет души?!

Нет, ученик она трудный.

– Да не спорю я, вопрос есть. Есть. Как – за счёт чего безмозглое одноклеточное вырастило себе такую сложную организацию? Одни их трихоцисты чего стоят. Правда, ресничек у них не миллион, а на пару порядков меньше.

– А как они целуются! Целуются – как!

– Да нет, это ж…

– Да знаю – обмен генетическим материалом, но суть-то не в том! В идее – суть! Это же первый секс. То есть совокупление не ради размножения. А там уже один шаг до любви!

– Но вообще-то суть этих поцелуев – то есть коньюгации как обмена генетическим материалом именно и как раз ради размножения. Хотя…, насчёт идей тебе, может быть, и виднее. Но…, ну…

Реснички? Эх, вот же ж фантазия у человека. Хорошо ещё, что она про какие-нибудь Dictyostelium не вспомнила, у которых три пола. И я посмотрел на мольберт, который только что переставил из середины комнаты в угол – действие как раз и породившее эту войну миров.

– Ну что это такое, ну как можно?! Ладно, инфузории – они хоть живые. Но это-то уже совсем чересчур! Как это мольберту не нравится в углу стоять? Может всё же тебе не нравится, а не мольберту?

– Да ты посмотри на него! Вон он какой грустный. – Анна пытливо заглянула мне в глаза, пытаясь отыскать там проблески эмпатической солидарности к мольберту. Не нашла. Я – настоящий мужчина. Я вступил в бой.

– Что?! Нет! Нашла цукумогами. Какой-то тотальный анимизм! Воинствующий антропопатизм! Магическое сознание какое-то прям. Вещи эмоций не испытывают – у них отсутствует для того соответствующий орган. В твоих терминах – души.

– Есть у них душа! Есть.

– Ткни пальцем, в каком месте.

– Знаешь, человеку тоже мозг на какие хочешь дольки шинкуй, а ни души ни ума не обнаружишь. Или скажешь, прям на полочках разложено?

– Ну, не на полочках, но насчёт ума всё же можно и поспорить…, эх, – ладно. Ладно, уела. И всё же?

– Да всякая трава – плоть, понимаешь? Разница между вещью и тобой не в том, что у тебя душа, а у мольберта нет – душа есть у всех, и разница всего лишь в её расположении: у вещей она не внутри, а снаружи. Мы – их одушевляем. Понимаешь? Мы – носители их душ. Вот. Я ношу душу мольберта. И ещё многих разных своих любимых вещей. Они через меня чувствуют – и боль и радость. И обиду. Никогда в эту сторону не думал? А вдруг это наша великая цель? В одушевлении всего неодушевлённого? Всей Вселенной?

– Опасное рассуждение. Опаснейшее. Следуя данной логике, можно договориться до того, что и у нас кроме разума внутри ничего нет – что и у нас душа снаружи. И получится, что наше одушевление происходит извне. А раз так, то следующим шагом будет признание, что скорее всего, оно ещё и централизовано.

– Во-от… – Анна хитро на меня прищурилась.

– Нет-нет! Стоп. А самоодушевление в процессе самопознания ты отрицаешь напрочь? Ту самую эмергентность?

– Я вообще ни при чём. Это ты сам до Вселенской Души договорился.

– Вообще-то, не я. Понимаешь, есть такая теорема – о неполноте. Объяснять не буду, короче, это даже не я, а Гёдель.

– А вот не надо всякую логическую дырку Гёделем затыкать. Сколько можно над бедным человеком измываться?

Интересно, почему последнее слово всегда за ней остаётся? Нет, я догадываюсь, что изначально речь придумали женщины – это же их после секса вечно на поговорить тянет, но всё же?

Анна насчёт женского языкового приоритета согласилась, правда, для неё основанием к тому послужили не многократно запротоколированные свидетельские показания мужчин, а информация из слабоверифицируемого источника – Библии.

– Именно так, – убеждённо сказала она. – Первые слова сказала именно Ева.

– После секса? – плотоядно уточнил я.

Анна скептически на меня посмотрела.

– А вот нет – на тот момент наши первопредки даже слова такого не знали. Просто уже тогда женщины о братьях своих меньших – в смысле, мужчинах заботились. Первые слова Евы были, «что, проголодался, Адамчик? Ну, на, скушай яблочко».

Но всё же в этот раз последнее слово осталось за мной – когда к вечеру в голове (я всё же настаиваю, что именно в ней) у меня сочинилось, и я ей прочитал:

– А теперь слушай – вот тебе о природе вещей:

Старый детский утёнок пластмассовыйвесь потёртый, – бесклюв ты и слепОбразец ты продукции массовойиндустрии пустой ширпотребЭх, утёнок, игрушка забытаяподнимаю тебя я любяПонимаю предметом не быта яя душой понимаю тебяВещи – что? Поролон да синтетикав склейку или прострочены в нитьНо, хозяева?! Ну-ка. Ответьте-канеужель им не хочется жить?Умирают обносками жалкимии не жалко их нам ни шишаИх дороги кончаются свалкамино куда их уходит душа?Ноет нервом тоска под коронкоюсколь вещей я выбрасывал, ноостаётся семантикой тонкоюих в душе у меня волокноПонимаю с годами всё резче ясуть свою и вещей всё тончейСуть во всех нас единая – вещаяобщая – и людей, и вещейТот утёнок, штаны мои синиечашка битая, старенький зонтсбившись в клин журавлиною линиейуплывают они в горизонтИ душою своей целлофановойраздувают в себе парусаВ рай вещей вечных, в край, где всё зановоТо не слёзы на них, то роса

А она промолчала. Обняла меня за шею и поцеловала. А глаза у неё были вроде как влажные – и я заподозрил, что то была вовсе не роса.

И…, может быть, она в чём-то и права – насчёт души вещей…, – по крайней мере в свете этой гипотезы становится понятным, почему вудуисты куклами для своих колдовских дел пользуются. Да и хитогата японские, да? Да… Вещи… А может, к ним просто подход надо найти, и они сами к тебе потянутся?

Найти. Вот как магнит, который пробуждает душу железа.

**** ****

– О какой трёхмерности пространства можно говорить, если чувств, даже если по вашему убогому недосчёту, у человека как минимум – пять? Ну? Съели, да? Да. Природа пустоты не терпит – было б три, нафиг вам тогда чувств столько? Не срастается что-то в вашей арифметике, господа учёные.

– А что значит, недосчёту? Нет, спорить не буду, то, что у нас трёхмерный интерфейс, вовсе не предписывает миру те же кубистические рамки. Но… у нас и в самом деле пять чувств.

– Пять чувств?! Что за бред! А любовь? А дружба? – вскричала Анна. – А священное чувство ненависти?!

– Ерунда. Не путай. Речь не о чувствах, а органах чувств. И у нас, как ты ни выкручивай, их только пять.

– Бред жеребячий! – опять возмутилась Анна. – А мозг?! Это вам не орган, что ли?! А эмоции наши – они и есть эффект восприятия волнового спектра симпатического состояния окружающего мира. Ещё одного измерения мира, в котором мы существуем.

– Что ещё за симпатическое состояние?

– А вот это как раз ваша задача – узнать и осмыслить, что это такое.

И ведь видит Бог, я попытался осмыслить. Попытался… Но…, короче, чёрт его знает. Но чёрта не спросишь. Поэтому я молча и стоически снёс даже…

– А чакры?! Это ж органы чувств души! Сквозь них она и просвечивает, и впитывает, и объемлет!

**** ****

– «Луна – это наглый вор, и свой бледный огонь она крадёт у солнца», – косясь на наглую Луну, процитировал я то ли Набокова, то ли Шекспира.

– Что…?! – Анна была потрясена. – Неправда! Врёт твой Шекспир! Не наглый, а великий.

– Великий вор?

– Не вор. Художник. Не Шекспир. Пикассо. «Un artista copia, un gran artista roba con Dios».

– «Дурные художники копируют. Великие художники крадут у Бога»? Да…? Пикассо? Я слышал эту фразу, только в усечённом варианте – что великие художники просто крадут.

– Конечно. Так тоже говорят. Только не Пикассо, а плагиаторы. А у Бога украсть невозможно – как у себя самого.

…

Что ж. Возможно ещё, что и Сам Бог – художник. Ведь если подтвердится, что Вселенная есть голограмма, значит, мы лишь рисунки на стенах Вселенной, а Большой Взрыв можно представить совсем по-другому – как будто это просто Бог начал рисовать и поставил первую точку. М-да… И тогда Чёрный квадрат как «нулевая точка живописи» обретает очень интересную трактовку.

**** ****

– Ой, да ну что ты! Вы со своими умоконструкциями только сами себя путаете. Им, значит, не до конца понятен механизм, а механизма там вовсе нет, и потому им вообще ничего не понятно. А просто всё. Ничего сложного в рождении сложности нет. Сложное рождается из простого. Просто – складывается.

– Вот так всё просто? Складывается – и всё?

– Очень. Как куча: сначала – раз, два, три, а потом ещё раз – и куча.

– То есть четыре – уже куча?

– Уже-уже. Может, даже меньше – чуть больше трёх с половиной. Вот смотри. – Она повертела головой, убежала на кухню и прибежала обратно уже с пакетом яблок. – Ничего лучше не нашла. Хорошо. Пусть будет три яблока, к примеру. Из них ну никак куча не получится. Как ни складывай.

– Конечно. Три – это плоскость.

– Вот. А стоит добавить четвёртое…

Ну…, так-то, да. Три как основание, а четвёртое можно на них сверху поставить. Качественный переход. Он.

– Вот. Сложность не изучать, а чувствовать надо. И сразу понятно станет, что никакой тайны в появлении многоклеточной жизни. Мы же все одной крови – и одним дыханием дышим.

– Ну, знаешь, до дыхания ещё очень много чего приключилось.

– Хорошо. Хочешь узнать, как оно с самого начала было?

– Ещё бы.

– Ладно, слушай тогда разговор двух одиноко одноклеточных.

И она на два голоса разыграла спектакль:

– Тебе страшно?

– Очень.

– И мне.

– А давай бояться вместе?

– Давай.

И стали они бояться вдвоём. И – ах, как же эти две первые одноклеточные крепко прижались друг к другу! Тесно-тесно. Всеми своими ложноножками и ложновпадинками.

И хоть страшно им было всё равно, но вдвоём хоть не так холодно. Да и к тому же страшно было теперь не со всех сторон – где клетки обнялись, там было тепло и совсем-совсем… как же оно…, м-м… наоборот как-то…, – ой, простим одноклеточным бедность лексикона – у них же тогда слов вообще не было, а только химические реакции, да? В общем, с той стороны, с которой вторая клетка прижималась, было уже вовсе не страшно, а очень даже наоборот.

А потом к ним в компанию попросилась ещё одна перепуганная клеточка…

– И… вот. Это я тебе рассказала историю нашейго пра-пра-пра… прадедушкобабушки.

…

Я молча посмотрел на неё и обнял. Тесно-тесно. Со всеми её выпуклостями и впадинками. Сингониально. Слава эволюции – я уже знал слово для биохимических реакций, которые чувствовал к Анне.

**** ****

– Анна…? А почему ты Анна?

– Тебе не нравится моё имя…? – удивилась она.

– Нет-нет, нравится. Прекрасное имя, но…

– Но…? Ай, да ладно. «Что в имени? То, что зовём мы розой…»

– А вот не соглашусь с сэром Вильямом. «Есть тонкие властительные связи меж контуром и запахом цветка», понимаешь?

– Ну…, скорее, ощущаю.

– Вот. Э-э…, так почему тебя так зовут? Ай, нет, что я несу? В общем, имя твоё – Анна. Анна…, – повторил я ещё раз, пробуя звучание на язык – как на вкус. – Вот в твоём самоощущении… Не кажется тебе, что какое-то оно чересчур строгое для импровизационного строя твоей натуры такое, правильное слишком…, э-э…, слегка?

– Чересчур строгое? Да это ты просто меня не знаешь. – Анна сурово нахмурила брови, но я не поверил.

Она задумалась.

– Ну…, не знаю, как там насчёт строгости, но лично мне очень даже удобно – в зеркале с какой стороны ни читай – одинаково. Мне нравится. А у тебя, что? Какое-то другое для меня имя есть?

…

Теперь задумался я.

Имя…? Интересно.

Поиск имени… Такая история… Жизнь – игра? Наверное, похоже, очень, хотя…, можно и проспать всю жизнь – так безопасней как минимум. Но зудит…, у многих зудит – и ритм пульса: тут-тук-тук. И спинным мозгом в позвоночнике: играй…, играй дитя Божье – тебе всё дано – и руки и я – инструмент. Я – волшебная флейта. И ты не выдерживаешь… Выбор сделан. И когда ты начинаешь играть на этой флейте позвоночника, спиральная змея Кундалини, до того мирно дремавшая у тебя в копчике, трепетно и нежно разворачивается, становится на хвост и слушает, слушает волшебные звуки жизни… До тех пор, пока мелодия твоя звучит…

Имена… София… Земная и Горняя…? Нет. Мария…? Нет-нет. Маргарита-Марго…? М-м… И тут нет. Елена? Блин. Ну никак!

Патниа Терон…? Хм, прикольно. Хотя… А…, в принципе…? Но…, снова нет, это всё же слегка из другого семиотического.

Амаранта, Урсула, Аурелиана, Ванда…? Роза…? Анжелика? Точно нет.

Аэлла-Алла и Окипета, сиречь славянские Алконост и Сирин? Так… Ну, Аэллопа – то есть вихреногая, да… как бы похоже. Похоже… как бы…, но…

Таис Афинская…? А… А что? А ведь и есть что-то, а? Иван Антонович, как? Как бы так танцуя на лезвии бритвы… Да?

И… И Диана…? Speculum Dianae же, ага? Хм…, как ещё одна из ипостасей… Нет, так-то я бы вообще вариант с Афродитой рассмотрел, но боюсь, будет расценено как слишком уж явная лесть. Так…, дальше.

Эйрена-Ирина? Хорошо, но… Майя…? Ага.

Эх…, интересно, а можно ли здесь с какого-то боку вот это всё: Anno Domini…, Annuit coeptis…? А? Любопытная этимология, надо бы в эту сторону поглубже на досуге.

…

И… Вот что любопытно… Имена человеческие – их этимология же часто не просто историческая, но и вообще зачастую из совсем глубокой древности. Какие смыслы изначально несли для наших предков эти звукосочетания ныне уже и не разгадать вовсе, и даже компаративистика вряд ли нам в помощь. Есть ли глубинный смысл в них сейчас? Сомневаюсь. Но как бы ни было, хоть имена и сохранились, но насколько радикально подчас изменились сами мы. От Аполлона к Витрувианскому человеку Леонардо, потом закономерно к Модулору Корбюзье… Хотя… Ха… Стоп. Всё это только про эволюцию мужской ипостаси. Половинчато получается – а значит, убого. Одноглазо. А чтобы увидеть, надо глядеть в оба. То есть что у нас насчёт женской? Эволюции?

…

Женщины…, да. У них? От Афродиты… к кому? Кто там в Возрождении уравновесит Витрувианского? Мона Лиза? М-м… А в Новое время…? Symphonie en Noir, Gibson Girl…? Нет, не знаю. Опять же, всё это мужской взгляд на женщину. Леонардо Да Винчи, Эрте – Роман Петрович Тыртов, Чарльз Дана Гибсон.

Нет, есть, к примеру, Новая женщина Коллонтай, да. Ну и в наше время вся эта фем-оптика, конечно, фокусируется нещадно. Но… Мало, мало. Прагматика чистая – без души. Взгляда художника не хватает. Нет – художницы. Художницы – именно. Потому что направление дороги способны разглядеть только они. Не глазами, понятно. А почему именно – художницы? Да потому что «ce que femme veut, Dieu le veut». Так что нам без женского взгляда просто никак нельзя. Жизненно просто-таки необходимо. Необходимо как целому – как цивилизации. Иначе – каюк.

Поэтому…, ждём.

…

От Афродиты, да… Да уж, далёкий путь. Многое изменилось. Именно… Но… Но душа-то…? Психея, которая. Психея – она ж изначально – она. У всех. Вне зависимости от пола и гендера. А наш Витрувианский Модулор – это всё же совсем не про душу, а тело. Про разум. Про то, что в нас – сапиенс. А вот то, что нас делает хомо…

Кстати, да. Хомо и Сапиенс, так. И мутуализм. Ну да, ведь не война у нас, а именно симбиоз – я вспомнил, что Анна про андромахию говорила – что она сама себе партизан в личном лесу со зверями особенными. Женщины не воюют. Потому что безоружные. Потому и побеждают.

Да… Так-то оно, да. Дороги у нас с женщинами вроде астрономически и попутные, а топологически совсем разные. По мечу и по кудели – так оно издавна. То есть мужской – путь меча, женский – путь прялки. Из-за того и в днк-генетике народов по игрек хромосоме нации пусть пока и не опознать, но позиционировать очень даже влёгкую, а вот по икс – бесполезно вообще, потому как получается, что все народы по матерям чуть ли не одно целое, градиент плавный и границ между этносами практически не провести – а те национальности, которые в одном географическом регионе живут и вовсе не отличишь, где угодно ткни: хоть в Европе, хоть в Азии или Африке.

Женщины – они для всех народов как общая кровеносная система. Проблема в том только, что если по оси игрек-хромосомы мы более-менее путь наших древних мужских предков проследить можем вполне, то по оси икс никаких направлений никоим толком не разглядишь. Потому что, если меч – то след рубящий от него сразу видно, а вот после прялки наоборот – всё в одно полотно ткётся.

Миграции, переселения, завоевательные походы мужчин – они как ветры, несущие с собой смену воздушных масс и меняющих погоду там, куда они долетели. Но вот женщины… Тайная история женщин…

Женская история для нас пока тайна, да. И можно даже задаться вопросом: а есть ли она у них?

Может быть, они никакие не субъекты истории, а находятся в одном ряду с прочими объектами экспансии: землями, богатствами и тому подобному?

Нет, не так. Вообще по-другому.

Женская история существует, но в физическом плане выражается совсем не в тех единицах измерения, какие мы применяем, когда оцениваем результаты исторических действий мужчин.

Вот только какая она: пусть не в подробностях, но хотя бы общий принцип?

Мужчины: всё так – их история и в самом деле как ветер, несущий с собой смену воздушных масс и меняющих погоду там, куда они долетели. И история мужчин как раз и сводится к переносу неких объёмов вещества.

А женщины?

Хм…, по-моему, никто до меня вообще не задумывался на эту тему. И… поэтому, наверное, я с полным правом могу сейчас сказать: «Эврика!»

Потому что… волны.

Да, вот так: волны гасят ветер. И вся наша история как корпускулярно-волновой дуализм, где женщины – волновая составляющая общего процесса.

…

Помню, вот в той недавно обнаруженной полной версии древнегреческого Каталога женщин…, Ehoiai, то есть…, – где как раз впервые и явилась на свет легенда о том, как на заре времён женщины устроили тайный заговор и поймали в свои любовные сети древних богов, и родили от них детей, слив с кровью людской кровь божественную, и боги с того потеряли право помыкать и править людьми так, как раньше…

Да…, именно… Женщины поймали богов как рыб. А…, а историки потом реконструируют, откуда же истоки у именно такой экипировки мурмиллонов и ретиариев… Как же интересно всё связано в этом мире.

Потому что…, сети. И… волны.

…

Жаль вот только, что наука, которую мы называем историей, пока очень ещё примитивна и не обладает необходимым инструментарием, чтобы измерить эти женские волны. У нас, к сожалению, нет даже и математического аппарата, основанного на волновых исторических уравнениях – а на весах волны не взвесить, никак. И потому…

Увы. Да – в женской истории вещество не переносится, но зато излучение распространяется без затуханий на большие расстояния – пусть даже и в пространстве, напрочь заполненном веществом. И нам ещё только предстоит узнать, как выглядят в историческом плане явления исторических дифракции и интерференции. Э-э…, так что вы там, Лев Николаич, насчёт природы пассионарности предполагали…?

А сама наука история…? Ну, не знаю, сколько в ней от науки, но если как именно история, то следует признать, то получается полная фигня – потому что без женских образов любая история скучна и неинтересна.

Итак. История в координате игрек у нас уже есть, но нам обязательно надо разобраться ещё и с этой неизмеримой в наших мужских килограммах женской координатой икс.

Мужчины – ветер. Воздух – стихия мужская.

Волны – это вода. Вода – стихия женская.

Да.

Но волны ветер не только гасят. Океаны – именно над их водными массами рождаются бешеные ураганы и смертоносные торнадо. Вода – в основе всех наших погод и ненастий. Вот здесь и нужно искать первопричину.

…

– Эй-эй…, – услышал я слегка озадаченный голос анализируемого объекта. То есть Анны.

– А…? Что…?!

Ох! Ух ты. Далековато куда-то заблудился, по-моему.

– Какое-то другое? – вышел я из задумчивости. – Да не то чтобы… Хотя…, да. Можно. В плане такого как бы вариантного проектирования. И…, для начала, может…, Майя…? Или Шакти? Богини, которые у нас в индуизме.

Анна… прислушалась…, мелопейя, фанопейя, логопейя…; глаза куда-то в верхний левый квадрант неведомой мне перспективы…

– А…, ну, и это тоже. Богиня – моё второе имя.

Странно… Почему при этих её словах у меня в голове каким-то подозрительным хрустальным звоном зазвучали струны Вселенной?

**** ****

Она, конечно, меня время от времени злила. Специально. Наверняка.

– Нет, ну вот что ты вечно на науку взъедаешься – единственно ведь возможная оппозиция: субъект – объект. Ну?

– Нет, как минимум ещё и два способа восприятия: рассматривать мир относительно себя как точки отсчёта и себя относительно мира.

– М-да…, такая, значит, у тебя феноменология… Как бы не совсем по Гегелю… В смысле, совсем. Ладно. Пусть. Тогда какой твой способ?

– В том и ответ – никакого. У меня Вселенная и я одно целое. Границ нет.

…

Хотя, если подумать, тут не злиться, а радоваться надо – получается, в лице Анны я обладаю всей Вселенной. Откуда вывод…

**** ****

– Нет границ, значит…, – задумался я и попытался представить…, – м-м…, не нравится – так и субъектность можно потерять.

– Ну и ладно. Зато женщина способна услышать хлопок одной ладонью, а мужчина только рукой будет тупо махать.

– Тупо…?

…

Хм…, а ведь… Одной ладонью…, то есть…? Та-ак…, мы – билатерии изначально, в нас парность базисно – в самом устройстве организма заложена, поэтому понятно, что без второй ладони никак. Даже цепи ДНК комплементарны – то есть, зеркальны. Но и билатеральность – она ведь тоже как ответ появилась. Эхом – будто ответ миру внутри себя, отразившись от противоположной стенки. И – нервная система – как средство коммуникации внутри отграничившегося организма, а следом разум – как средство коммуникации с внешним миром. Ага. Разум, получается – это как раз и есть тот самый звук хлопка одной ладони.

И я попробовал – как это – о воздух… М-да, Анна права – получилось тупо.

Ну и ладно – зато я умный.

**** ****

– Ой, расхвастался! Наука-наука! Схематика-сухомятика. Да поймите же вы – Вселенная основана не на научных законах, а на культурных понятиях. И картина мира написана не по научным принципам, а по художественным – как и любая картина пишется. Картина – она именно и есть – картина. Ой, наивный, наивный сциентизм. Вы же как дети прямо – не успели с машинкой наиграться, вам надо уже её обязательно раскурочить, на детальки, по винтикам. Кукле голову открутить. А…? И что вы там такого важного внутри увидите? Не так надо, не так. Ведь если Вселенная – объект искусства, то чтобы её понять, не краску с картины шкрябать надо, чтобы до холста добраться, а просто смотреть на художественное полотно. И пытаться почувствовать, осмыслить: а что же нам хотел сказать… Автор…?

– Сказать, да…? А на каком языке? А? Так вот Галилей как раз как-то сказал, что именно «математика это язык Бога, которым Он написал Вселенную». И что ты на это?

– Ну что тебе сказать…? В шоке жму плечами. Математика…? Эта лестница с краю горы, как её обозвал Лем? Да математика ваша вовсе не наука, а всего лишь способ измерения! Да даже и измерения?! Какое там! Вам не то что задача трёх тел, вы даже площадь круга точно вычислить не в состоянии! Пять гиппократовых луночек за три тыщи лет! Гениально!