Рекурсия Анны

Нет, я, конечно, хотел её поправить относительно хронологии, но…

– «Математика – это единственный способ провести самого себя за нос»! И прошу заметить – не я – гуманитарий, а учёный – Эйнштейн.

Я слёту парировал:

– «Человек, не способный к математике, не является разумным. Этого недочеловека в лучшем случае можно терпеть, раз он научился носить ботинки, мыться и не сорить в доме». И заметь – не я, а писатель – Хайнлайн.

– Но где ты видел в природе математику? Её там не существует!

– Математики в природе не существует?! Вообще-то, слов – тоже, но это не мешает нам ими успешно пользоваться, – удачно выкрутился я. – А математика – просто наш язык для разговора с этой самой природой.

Но тут она выдала такую нобелевскую речь, что сей гневной филиппикой добила меня окончательно:

– Чёрное – это белое, дважды два – четыре… Вы решили это раз и окончательно. Пусть. Пусть… Но… – нет. Нет. Мало вам – давай всю многокрасочную переменчивость мира устаканим насмерть. И ведь устаканиваете – и даже – когда – заглянув за забор с написанным на нём словом из трёх букв, вдруг обнаруживаете там совсем не то, а вовсе дрова, вы всё равно упорно настаиваете на именно своей правдивой объективности именно своей субъективной интерпретации не вами пишущейся картины мира. Ладно, сов вы уже окончательно довели – совы смирились и огородившись тем самым обсценно опошленным человеческой картиной мира забором давно уже нам просто кажутся, но подумайте сами: слоны! Я про то, что если вы в жизни их никогда раньше не видали, как вы поймёте, что у него на лбу именно хобот, а не то, что этот слон – эволюционно продвинутый мальчик с революционно позиционированным вторичным половым признаком? К тому же если вам ещё и доселе даже слово «хобот» было неизвестно? А?!

**** ****

– Атеист, – ткнув в меня пальцем, обвиняюще заявила она.

– Подмена понятий. Не атеист, а агностик.

– Ой, да не надо в меня тут по голове паллиативами кидаться.

– А вот ты неправа. Не атеист, потому что у меня истинно научный склад ума, и потому я никакой гипотезе в праве на существование не отказываю. Просто некоторые не учитываю в своих умопостроениях. А монотеизм – чем других идей хуже? Так что с тех пор, как Заратуштру впервые осенило…, право своё имеет на, так сказать.

– То есть не совсем пропащий, раз хоть гипотетически…?

Тут, признаюсь, мне как-то уж очень подольститься к ней захотелось:

– Возможно, даже и не гипотетически. Могу какую-никакую и теоретическую базу подвести.

– Ну-ка, ну-ка…

– Конечно, это уже не агностицизм. А как раз наоборот – гностицизм, но… смотри. Короче, так сказать, седьмое доказательство Бога. Первое положение. Математика. Теорема бесконечных обезьян.

– Знаю-знаю.

– Блин, – я расстроился, – ладно. Так вот согласно этой теории в истинной бесконечности возможно всё. Абсолютно. Я упрощаю, понятно, да?

– Да. Я поняла. То есть всё, что только можно представить. И что представить нельзя – тоже. То есть возможно и существование Бога, так?

– Да, примерно. В истинной бесконечности. Короче, математика в теории запретов на существование Бога не ставит. И даже наоборот – намекает. И это – раз. А теперь – второе положение. Большая история, план – физический. Астрономический даже. Я про расширение Вселенной. То есть понятно, что Вселенная истинной бесконечностью не обладает, и потому на данном этапе мы вряд ли можем с хоть сколько-нибудь достойной вероятностью говорить о существовании Бога.

– Как это? Ерунда! Трёхмерная Вселенная, может быть, и конечна, но в двумерном-то плане любой трёхмерный объект можно на бесконечное число плоскостей нашинковать!

– Ерунда у тебя. Нет. Кварки ж. Планковская длина мешает.

…

А… кварки ли…? Кварки… э-э? Или кубиты…? Ха. А если кубиты, то…? Нет, стоп. Не отвлекайся от разговора.

…

– Нет, Анна. Не отвлекайся. Вопросы потом. Суть не в сегодняшнем моменте, а в будущем – в том, что Вселенная расширяется – то есть эволюционирует как раз в нужном для нас направлении. Понимаешь? То есть в потенции надежда всё же как бы имеется. И это два. Теперь – три.

Я перевёл дух.

– Три, да – третье положение. Из биологии. Хотя даже нет – снова из большой истории. Эволюция Вселенной это одно непрерывное рождение сложности. От неживой материи к органике, от простейших – к многоклеточным. От примитивных организмов – к сложным. И вот перед тобой стоит сейчас высшее на данный момент достижение.

– Прям высшее. Ты просто высокий.

Я строго на неё посмотрел:

– Нет. Я не о физических параметрах. Итак – высшее. Но понятно, что нынешнее состояние нашего вида всего лишь переходное. Одно из звеньев на пути к истинному Homo sapiens. А потом какой-нибудь Homo cosmicam…, а потом, к примеру, и вообще Homo celestis.

– Согласна.

– Но ведь и любой хомо тоже наверняка не конечный продукт, учитывая, что у нас впереди есть надежда на не один миллиард лет.

– Надежда есть, тоже рассчитываю.

– Вот. А учитывая, что скорость эволюции можно описать какой-нибудь логарифмической кривой по типу Снукса-Панова…

– Скорее, фибоначчиевой.

– Возможно. Короче, синергетика и прочее. То есть со всё большим ускорением умножения сложности и приращения смыслов. Так вот. Мы, понятно, не знаем, какие конкретно нас следующие этапы эволюции ожидают, но точек, чтобы нарисовать эту кривую, у нас уже предостаточно и потому та точка, которую можно было бы пометить как «Бог», вполне органично себе вписывается в эту самую кривую. Где-то очень высоко-далеко там в будущем.

– Точка Омеги?

– Кстати, да. Святой Шарден мне в помощь.

– И…?

– И. Да. То есть получается, что в теории как бы нет ничего невозможного. В том самом будущем. У Бога надежда есть. О чём прямо заявляет священная научная троица в лице математики, физики и эволюции.

– И…?

– И. Да. Но дело в том, что если на всё это посмотреть в философском теперь уже плане, то Бог – это Абсолют. А для Абсолюта не существует понятия времени. То есть если он когда-нибудь всё-таки появится, это означает, что и сейчас он уже есть.

– Поздравляю. Вот ты и доказал существование Бога.

М-да… Как-то, по-моему, чересчур покрасовался…

– С ума сошла! Я гипотетически!

– Ну да. Ты как Пуанкаре – открыл теорию относительности, но сам и не заметил.

– Да…?

– Понимаешь? Бог не в начале всего, а в конце – как цель и результат эволюции. Какой ты умный!

– Да… Ещё бы нам самим эволюционировать…

– Не переживай! Всё у нас получится! Точнее – получилось. Бог же – есть. Значит, всё в порядке.

– Гениальная логика.

– Конечно. Женская.

М-да… Логика, конечно, женская, но ведь и я… договорился, агностик, блин. Я подумал и изрёк.

– М-да… И Бог как сумма наших душ.

– Не сумма. Помнишь строчку Суинбёрна про то, что «все вольются реки когда-нибудь в морскую гладь»? То есть, скорее, как производное.

– Ну, пожалуй. За неимением математического значка, обозначающего синергию.

…

Потом я подумал ещё на эту тему…

– Знаешь, основное противоречие религии науке в том, что религиозный вектор устремлён наперекор направлению эволюции – вечному умножению сложности, поступательному движению вверх – согласно которого дети всегда превосходят отцов. А в религии наоборот. В религии вообще выходит, что смысл жизни не поиск цели, а всего лишь копание в причине. Проблема решается, если предположить, что Бог – не Отец, а Сын.

– А что…? Ну…, не знаю, насколько твоя гипотеза верна, но если оно так, то по крайней мере становится понятно почему Он в наши дела не вмешивается, да?

– Ну…?

– Это потому что мы Его хорошим вырастили – Он старших уважает и в воспитательный процесс не лезет.

…

А через какое-то время она снова вернулась к этому разговору.

– Слушай, если твой вывод, что Бог – целевой результат эволюции Вселенной, то получается что все мы как бы девы Марии.

– М-м…, нет, я уж точно не дева. Я лично, подозреваю, в лучшем случае Иосиф.

– Знаешь, я тебе клятву верности ещё не приносила…

Ого! Ещё?

– Но уверена, как-нибудь уж и у самих получится. Тем более и имя у тебя подходящее.

**** ****

– Скажи. Это ты специально меня из себя бесишь? – Я был требователен и пронзителен.

– Ну…, наверное. Прости. Именно – бешу. Бешу от слова – бес. А то уж слишком ты положительный. У мужчин ведь анатомически так устроено – то самое недостающее ребро Адама: это же Творец специально тёплое местечко для беса приготовил. Вот я этого мелкого пакостника на белый свет и выколупываю – интересно, какой он.

…

Да…, я так думаю, то яблочко с Древа Познания с одного боку червивым всё же оказалось. В кибернетическом смысле – если яблоко можно в метафорическом плане как некий программный информационный пакет представить, то кто-то кое-кто мог туда и некого вируса запустить. Вот… Адам с одного боку укусил, а Ева – с того самого. Хотя Анна вроде как раз про наоборот намекала. Про беса в ребро, насчёт. Выходит, вполне себе точная метафора. Ага. Я не Дракс – в метафорах секу.

…

– Между нами примерно такая же разница, как между архитектурой Райта и Стоводного. Или даже на порядок круче – как между мостом и тоннелем. И в том и другом сравнении противоположность формы и совпадение направления мысли.

– Именно. В том и дело. Я хочу вытащить из тебя перпендикуляр.

– Перпендикуляр…? – озадаченно переспросил я и машинально (сексуально озабоченный придурок) посмотрел на низ собственного живота.

– Как не стыдно! – прыснула Анна. – Я даже краснею подумать. Нет. Не в этом смысле. Сейчас – не в этом. Я про наши личные пространства. Они трёхмерные – ну…, в первом приближении. Пусть трёхмерные. А вот когда перпендикулярно пересекутся, должно появиться ещё одно измерение.

**** ****

– Что за чудовищный антропоцентризм. Да конечно же не произошли мы от обезьян. Хвастуны! Ещё не произошли. Переходное звено мы. То самое недостающее звено между обезьяной и человеком.

– Как самокритично. Ну да, Конрад Лоренц тоже утверждал, что «недостающее звено в цепочке между животными и настоящим человеком – это, вероятнее всего, мы с вами». Но в то же время некоторые, как ты мне рассказывала, уже про каких-то люденов пишут.

– И хорошо. Значит, понимают. Только людены какие-то странные получаются – однобокие. Как вроде сапиенс у них эволюционировал, а хомо так и остался тупым мизантропом.

– А вот здесь согласен. Взаимосвязано. Человечность ещё и вперёд разума должна развиться.

– Да, в Homo ludens.

Тут-то я наконец и понял, какого слова мне не хватало, чтобы правильно охарактеризовать Анну. Homo ludens – вот кто она. Ароморфоз рулит.

**** ****

– Нет, ну, ты признайся, – ну вот как у тебя получается так болтать чайной ложечкой в стакане, что из сладкого чая сахар в осадок выпадает? А? Чепуха какая-то.

– Да что ты вечно со своим чаем?! Замучил уже! Экономная я потому что. Пересыпала. Вот и вот.

– Да нет, я не про то. Это же невозможно! Физически невозможно. Снижение энтропии системы косвенно намекает на то, что во времени она движется как бы назад… Как бы в прошлое. Контрамотически. Понимаешь?

– А, вон ты о чём. Странно. Реакция Белоусова – Жаботинского тебя почему-то не напрягает.

– Так то – наука.

– Ах, наука… Ну да. А у меня, значит, магия. Да я просто ложечку кверх ногами держу.

– Кверх! Надо же! И где ты, интересно, у ложечки ноги нашла?

– Гос-па-ди ж ты ж Боже ж мой! Да там же, где и у вилок! Пошляк. Шовинист антропный!

– Изыди!

– О…, мой Бог. Да…, в экзорцизме ты слаб.

**** ****

– Не зря же вот это про вас: женщины, огонь и другие опасные вещи…

– Истинно. «Затем что ветру и орлу и сердцу девы нет закона».

– Причём в обоих смысловых рядах только женщины – компонент постоянный.

– Да, мы – константа.

– Но, блин, такая непостоянная…

**** ****

Я до сих пор не понимаю, что она во мне нашла. Что вообще женщины находят в мужчинах? Так получается, что они напрочь лишены чувства прекрасного. И в этом их слабость. Потому, видать, и возникло про них это вот обидное – слабый пол. Да… А мы эгоистично пользуемся этой слабостью. И я. Выходит, я – эгоист? Да. Выходит. Психоанализ – страшная вещь. Лучше ей не злоупотреблять – иначе откроешь в себе поистине дьявольские глубины.

**** ****

– Мужчина, женщина… Особой разницы между нами нет – как между кораблём и морем.

– Ни фига сравнила.

– А что? Корабль – то же самое море, вывернутое наизнанку. То есть с точки зрения топологии вообще никакой разницы.

…

Метафора Анны мне была понятна. И то, что мужчина в этой дихотомии именно корабль – тоже. В принципе, ничего обидного, вполне достойно – потому что как раз корабль в этой паре субъектен и целенаправлен. И я сам себе и сарваер, и науклер. И арматор, и негоциант. Но в то же время… М-да…, лизнула волна – и готов, – вспомнил я какие-то поэтические строчки… И строчки эти ещё надо бы осмыслить, а то что-то во всём этом есть такое…

Ох ты ж, Господи! Что тут осмысливать? Это ж всё про тех же ретиариев и мурмиллонов!

**** ****

– Первое зеркало – вода? – Я всё пытался подвести под её гипотезу наукообразную базу.

– Ну…, для человека, наверное… Хотя, если задуматься… Как там…, помнишь?

– Ты про что?

– «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

– Так…

– Ну чего ты…? Не понимаешь? Небо и землю Он сотворил, а вода, получается, уже была.

– Намекаешь?

– Ага. Может, так всё и было? Посмотрел Бог, значит, на воду и увидел там отражение. Себя. Первая рекурсия, с которой всё и началось.

– Занятная научная концепция антинаучной пропаганды, – жаль, не проверить.

– Ты сказал, жаль?

Я уже её изучил. Когда она таким тоном спрашивает, надо быть настороже.

– А как же насчёт того, что в начале было Слово?

– Ну правильно. Там же было темно – Он и сказал: да будет Свет, значит. А только Свет включился, тут Он Себя и увидел.

Понятно. Sic mundus creatus est.

**** ****

– Душа… Понимаешь, душа… Вот разум – понятие научное, мы ему можем дать определение. Найти не можем, да. Нейронный коррелят, который. Но признаки проявления разума – пожалуйста. Улики – налицо. Личность – тоже. Или умвельт, к примеру. А душа…

– Дырка от бублика.

– Вот. Да.

– Нет. Я в буквальном. Душа – это и есть дырка от бублика. Без дырки будет уже не бублик, а просто какое-то непонятное хлебобулочное изделие.

– Не там ищем, полагаешь?

– Да нет, может, и там. Просто ищете не то. Смотрите, но не видите. А она у вас перед глазами прямо.

– Это как?

– Потому что смотрите в ту самую дырку от бублика.

**** ****

– Да нет, Бог мой, ты не так понял, не в зеркалах дело. В Боге. То есть, в глазах. Глаза – стигматы Бога на лице человека.

– Зато сами люди – человеческие головы на звериных телах. Человек это сфинкс.

– Сфинкс, правда, болтливый.

**** ****

– Принцип неопределённости…? Ну…, корпускула или волна – как по мне, так оно всего лишь вопрос проекции взгляда. Знаешь, как цилиндр: с торца взглянешь – круг, сбоку – прямоугольник. Геометрия рулит. Всё просто. А Паули Гейзенбергу этот принцип вообще доходчиво сформулировал: если смотреть левым глазом, квант ведёт себя как волна, если правым – как частица. А если открыть оба глаза – сойдёшь с ума.

– Ага…, теперь понятно…, вот, значит, с каких пор я такая дура. А всё лягушки виноваты.

**** ****

– Расширение Вселенной? Элементарно. Она же не из одной какой-то точки расширяется, а во всех одновременно.

– Что…?! Это как? Получается…, это значит, и я расширяюсь? Ах ты, обманщик! Обманщик! Я же тебя просила честно ответить: я – толстая?!

**** ****

– Слушай, это что получается…, путешествия во времени возможны?

– Я бы только их путешествиями не называла. Так, туда-сюда. Оно же мысленно. Ногами сложнее.

– Неважно. Главное, что если такие туда-сюда возможны, значит, существуем и в прошлом тоже – всегда. То есть мы вечны.

– О. Надо же. Как будто открытие сделал.

**** ****

– Время…

– Время…? Ой…, не знаю…, как бы так как сказать…? Ой, только не пойми меня правильно! Не, я не в том… То есть я в том…, то есть в смысле, который… В общем, ты же всё равно догадался, да? Не претерит, не футурум, а инфинитив. Ну, ты знаешь. Энергия и время – координаты сопряжённые. Просто всё, правда?

– Да, конечно. Что может быть проще времени?

**** ****

Она (критически разглядывая картины на стенах):

– Нет, выбор одобряю. Но Чёрного квадрата, по-моему, не хватает. Логический ряд завершить. Да?

– Нет. Ни к чему. Хотя гениально, конечно. Особенно, если с инженерных позиций. Лучшее из всех художников соотношение трудозатрат к славе. Но здесь дело в другом. У Малевича ведь не просто отрицание любого возможного мимесиса. И его квадрат даже не буква нового алфавита, а точка. Точка в конце Великой Книги изобразительного искусства.

– Намекаешь, что все возможности холста и красок уже опробованы, а Малевич окончательно подвёл итог истории мирового художества?

– Ага. Как-то так. Поставил Большую Квадратную Чёрную Точку в конце окончательно дописанной книги мирового изобразительного искусства. А все современные художники с тех пор лишь рисуют на полях этой великой книги. Кто – карикатуры, кто – каляки-маляки, кто – унитазы фонтанами называет.

– Так это что? Получается, и у меня тоже каляки-маляки? – расстроилась Анна.

– Э-э… – Я кинул взгляд на её мольберт… Честно говоря, мне её маляки очень даже нравились. – Ну, вообще-то Малевич ведь не один квадрат нарисовал, а три. Точно, – три. То есть не точку поставил, а многоточие.

– Да…? Ну ладно. Тогда ладно.

И мы стали смотреть на незаконченную картину, стоявшую на её мольберте.

– Многоточие…, – задумчиво сказала она.

А я вспомнил одну цитату.

– Кстати, насчёт вот этой самой идеи Чёрного Квадрата как точки. У одного поэта, помнится, сказано, что цель Вселенной – точка и эта точка – Бог. Совсем на другую тему, но по сути про то же.

– Хорошо сказано.

– Хорошо. И как мне кажется, ещё и в точку. Или в квадрат.

– Да. Только мне кажется, что квадрат этот должен быть белым.

– Белым…? Почему?

– Потому что не как точка, а как окно.

**** ****

Супердегустатор она. В области цвета как минимум. И вот, мне кажется, даже не тетрахроматическое у неë зрение – ни фига. А как бы ни гептахроматическое. А может, и додека.

И я. До встречи с Анной я был…, я как будто раньше обитался в той самой умозрительной чёрно-белой «Комнате Марии». А она… Она как будто открыла мне двери в реальный радужный мир. Она как Малевич учила меня различать на слух звучание красок и метафизику их оттенков, море коих отражается горизонтом в небо, и небо отвечает – гармонично и симфонически…; учила балансу – как пройти по тонкому лезвию серебра между золотом и киноварью…

…

И я шёл по этому лезвию и ледяные ветры бездонной пустоты подо мной лишь бессильно выбеливали волосы и приятно холодили горящую кожу… Абсолют… Познать его невозможно, но став его частью, необходимость в познании отпадает, потому что ты сам становишься всем.

…

Она знакомила меня со своей алхимией: Lefranc & Bourgeois, Schmincke, Koh-i-Noor, Faber-Castell, Derwent, Crayola…, графит, уголь, сепия, сангина, соус, пастель, мел, темпера…

И я почему-то вспоминал «нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти»…

…

Она учила меня различать наощупь краски: амарант, бистр, умбра, кобальт, шафран, вольт, ксанаду, маренго, бордо, циан, охра, киноварь, венге, амарклор, центрз, ультрарубин, краплак, кадмий… и… и берлинская лазурь.

…

И вот уже мой личный однозначный красный волшебно расцветился в багрец и киноварь, алый и пунцовый, пурпур и кармин, вишнёвый и малиновый, и рдяной…, в розу, скарлат, амарант, бордо…; и я наконец-то понял, какие краски синестеты называют марсианскими…

И я вживую и наяву видел галилейскую тьму и звёздно сверкающие золотом и фиолетом ассирийские полки, накатывавшиеся неотвратимым морским валом на стены Сеннахериба…

…

А она объясняла, что винопенное море у Гомера вовсе не метафора, а таким оно и случается иногда на закате…

И я вновь окунался в зелень и золото вод, а следом нырял в плавкость и плазму огня и выныривать из них мне не хотелось.

Цветоощущение – явление области психики не менее чем физики. Так.

**** ****

А посередине зала теперь разноцветно, радостно и горделиво стоял её мольберт.

**** ****

У тебя мелодии в словах все многострунные,у тебя предложенье что ни – всегда многоточьемне тебя не понять, только ночьювижу я своё отражение в глазах твоих полулунныхКак ни дёргаюсь, а в тебя всё равно вернусь ябез тебя ссыхаюсь в несвятые мощи ямы с тобой поток один и вода в нас – общаялишь неясно, источник – кто, а кто из нас – устьеразные мы с тобой в первый взгляд, нонас уж не разделить, срощены мы с тобойвоединопотому что у нас общая с тобойпуповинатолько вот кто кого родил – непонятно

**** ****

Это было лето. Лето, когда каждый день светило солнце. А учитывая, как меняется настроение от солнечной погоды, можно сделать революционное предположение, что процесс фотосинтеза протекает не только в растениях, но и в человеке тоже. Только, наверное, не в теле, а в душе. И закономерно, наверное, что и душа моя стала превращаться в цветущий розовый куст.

А нескончаемая солнечная погода? Это могло бы быть естественным, если бы роль главного метеорологического аттрактора играло моё настроение. Но так же не бывает?

**** ****

– Может, ты ещё и летать умеешь?

– Летать…? – почему-то Анна растерялась. А потом засмеялась. – Да ну! Хочешь сказать, что я ведьма?

– Есть подозрения. – Я попробовал на неё взглянуть инквизиторским взглядом Савонаролы.

– Всегда мечтала. Не ведьмой, нет, просто – летать. И жить на маяке. Помнишь же? Чтобы свет во тьме кораблям в море. И чтобы воды было много видно. И рассветы с закатами.

…

И поэтому мы поехали на башню Инфиделя – любоваться видом на противоположный западный берег – Дальний Ближний Восток. А золотой час вечера встречали уже на набережной: полторы мили речной дали, волны и заходящее солнце. А потом целовались… И чёрт с ним, что доселе мерно кипевшее молоко заката, оставшись наконец-то без нашего надзора тут же почуяло вольницу и вдруг вскипело бурно и ало, вздыбилось пенной волной…, беспощадно расплавило небо…, жадно поглотило горизонт…, и залило всё окрест ярой киноварью, – медленно остывавшей и алхимически превращавшейся в благородную чернь…

А в ночь, поймав речное такси, мы переправились на левый берег, купались, жгли костёр, встречали полночь, пили чай и смотрели, как на правом берегу гасли городские огни… А потом… В час Быка, подзуживая Луну, занимались любовью и танцевали; в час меж Волка и Собаки, укрывшись пледом, подкармливали костёр сухими ветками и плавником; в синий час…

Безмолвен синий час:                апноэ утра как помин  за немочь ночи,молчанье – ключик золотой в его двериБезмолвен будто замер вдох: сказать как будто хочетБезмолвен будто вздох: что говорить…?СмотриБезмолвен синий час и немотой своей,наверно, всё же прав онОбет молчания:про то, что всякий, кто рождён, уж не умрётПро то, что кокон гусеницы сутью тоже саванПро сон о бабочке, где крылья и полётЖдёт синий час, и тишины неслышно дажеВ молчаньи ждёт на темноте от света теньИ кто проснётся первым, тот и скажет:Да будет день

Мы не спали всю ночь и потому поздоровались с новым днём первыми. Да будет день, сестры и братья.

…

А потом Анна уснула, положив голову мне на плечо, и я тихо сидел, стараясь не шевелиться. Вот так вот. А ещё жаворонок, называется. Нефритовый Заяц приветственно помахал мне ушами, я в ответ понимающе подмигнул, и тот прелюбострастно и подло нырнул вслед за Луной к ней под одеяло.

Анна спала, а я смотрел, как золотые кони рассвета на другом берегу реки пили воду…, потом их табун поднял волны уже на самом фарватере…

…

– Ой, лошадки! – Анна как будто и не спала.

И тут же чуть было не рванула их погладить – стремглав и прям по воде, но я успел ухватить её в охапку – зрелища бегущей по волнам Анны моя психика бы не перенесла.

А потом понял…, осознал – золотые кони – я же не сам, не наяву – я видел их через глаза Анны, её взглядом, только я – через метафоры, а она – напрямую.

**** ****

Дрожание сфер я почувствовал ещё тогда – утром на противоположном берегу, когда Анна спала у меня на плече. Всеми тельцами Мейснера почуял – что-то будет. Что-то случится. Не знаю… Утро выдалось такое… супоросое, что ли? Как бы с виду вроде гладкое, но беременное. В общем, обещавшее свинью подложить. И Солнце… Солнце почему-то подозрительно было похоже на медный таз. И воздух – он зазвучал по-иному – как будто какая-то метабола случилась в мировой музыке. И… И в голове в районе подложки сознания то ли как фоновое сопровождение, то ли даже как лейтмотив звучали зловещим basso ostinato угрожающие тамтамы надвигающейся беды… Да…? А…, ерунда. Метеозависимость – наверняка это приближение давно прогнозируемого синоптиками дождя – не поверил я собственному гиппокампу и посмотрел небу в глаза. Нет, непререкаемая абсолютная синь – как и всю неделю до этого. А вот не верю. Точно, сто процентов будет дождь, будет. Синоптики обещали. Пусть лучше дождь, да?