- -
- 100%
- +
© Владимир Владимиров, 2026
ISBN 978-5-0069-0282-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Трагедия
Недалеко от дач был рабочий посёлок завода «Лакокраска», да и сам завод невдалеке. На горке между дачами и заводом был сельмаг – единственный в округе, куда все и ходили. Там и произошла трагедия.
Утром бабушка вручила мне бумажный рубль, авоську, и послала за хлебом – свежий хлеб с завода всегда утром завозили. Бегом взбежал на вершину горки, открыл тяжёлую на пружине дверь и вошёл в маленький зал. Весь сельмаг был из одного зала, где с одной стороны был вход, а по трём другим располагались отделы – справа – хлеб, печенье, конфеты, прямо – овощи-фрукты и крупы, слева – водка, вино и консервы. И три продавщицы в халатах относительной белизны в каждом из отделов.
В хлебный стояла очередь из тёток и детей, ждали хлеб, машина с которым только приехала, и пока разгружалась. В овощном, ввиду практического отсутствия овощей, очереди не было.
В винном – тоже пусто. Утро рабочего дня – пить рано, а консервы покупать дороговато.
Пружина на двери заскрипела, и в магазин гуськом, один за другим, тушуясь и глядя в грязный из плитки «кабанчиками» пол, втекли три мужика в линялых и очень грязных комбинезонах. Лица у них были серые и с трёхдневной щетиной. Работяги, стараясь не глядеть на очередь в хлебном, и остаться незамеченными, сразу повернули налево.
Сохранить полное инкогнито им, однако, не удалось. Тётки в очереди задвигались и зашумели, лица эти в посёлке, видно, были известны:
– Во! Алкаши! Трубы горят! Похмелиться им! Ты, Семён, и так три дня не просыхаешь!
Мужики в комбезах принципиально хлебную очередь игнорировали, повернувшись к ней спиной. Они стали шарить по карманам комбезов, доставать трясущимися руками медяки, и передавать их тому, что стоял у прилавка. Тот, видно, сильный в математике, принимал их и предельно сконцентрировавшись, пересчитывал. Потом он, зажав эту мелочь в кулаке, протянул продавщице, и просительно законючил:
– Зин! Ну, десять копеек только не хватает! Ну, мы сейчас только… Мы тебе бутылку обратно принесём сейчас, ну, честно, ну…
– Пошли отсюда, алкаши, что, я ваши бутылки потом по кустам искать буду? Валите! – отрезала Зина и отвернулась к полкам.
Комбезы, немного постояв, и поняв, что «без мазы», развернулись, и под злорадный смех «хлебной» очереди понуро покинули торговый зал.
Через пять минут пружина скрипнула вновь, и та же троица тем же порядком потянулась к водочному прилавку. Теперь в руках у первого была пустая бутылка зелёного стекла изпод пива. Стоила она 12 копеек. Так что теперь у них было даже на две копейки больше цены самой дешёвой водки за 2,87. Бутылку они нашли, тщательно обыскав все кусты возле магазина, что было не просто, поскольку доходные эти места тщательно прочёсывали местные бабки. Бутылки были серьёзной добавкой к пенсии.
Зина презрительно взяла у них бутылку, проверила, не отбито ли горлышко, потом так же брезгливо приняла из кулака работяги мелочь, тщательно пересчитала, повернулась к полке, взяла с неё вожделенную бутылку водки и поставила на прилавок.
Первый комбез принял её с благоговением в руки, затем повернулся и зачем-то протянул стоящему за ним. Наверное, хотел разделить с ним счастье владения целительным напитком. А второй, также повернувшись, передал бутылку третьему. Бутылка сильно дрожала в руках, по стенам от неё прыгали солнечные зайчики.
Тут и случилось – бутылка при передаче эстафеты на какой-то миг зависла в воздухе – второй её уже отпустил, третий не успел подхватить – и она, блеснув на солнце, полетела вниз, со звоном ударилась о плитку пола, и разбилась вдребезги. Лужа стала растекаться по серой от вековой грязи плитке. Мужики замерли. Даже дрожь, сотрясающая изможденные страстью к зеленому змию тела исчезла. Они застыли, оглушённые несчастьем! Ведь счастье было так близко! Живительная влага! И вот теперь она растекается по грязному полу! Разбилась не водка, разбилась жизнь.
Ни слова упрёка, даже просто матерного, они не произнесли. Слова не вязались с масштабом трагедии.
«Хлебная» очередь злорадно загалдела!
– Так вам и надо, алкаши! Житья нет! Чтобы вы сдохли! Так вам и надо!
Комбезы, опустив лица, сгорбившись и сразу постарев, молча вышли в дверь. Такого горя на лицах я не видел никогда!
Ничего не знает твоя жена!
Девушка из нашей группы Наташа Недосекина на четвёртом курсе вышла замуж за аспиранта с кафедры ТЭС – нашей базовой кафедры. Наташа – девочка красивая и характер золотой, и в учёбе слабенькая-слабенькая – идеальная жена для молодого учёного. Муж её очень любил. И волновался сильно, когда Наташа экзамены сдавала. Он всегда приходил поддержать её, и, пока она сдавала, мялся в коридоре, очень переживая.
Так он и слонялся туда-сюда возле аудитории, когда наша группа сдавала специальность на 5 курсе. И тут в коридоре появился его научный руководитель доцент Гиршфельд – полненький неопрятный мужичок в мешковатом костюмчике, засыпанном перхотью, который всегда что-то жевал, сухарики в карманах таскал, что ли? А, может, он просто привычку имел губами шлёпать?
Вид у доцента был очень довольный. Явно шёл из институтской столовой. Увидев слоняющегося без дела своего аспиранта, он остановился, и пришамкивая, спросил:
– А ты что здесь?
– Жена экзамен сдаёт…
– Жена, жена, ну и что, жена?
– Волнуюсь за неё.
– А что сдаёт?
– Специальность.
– Какую?
– Нашу, тепловые станции.
– Я у неё приму! – проговорил, шамкая губками, Гиршфельд, и вошёл в аудиторию.
Он был с кафедры ТЭС, и имел право принимать этот экзамен, всё ОК!
Аспирант сразу повеселел, даже ростом выше стал, но от двери не отходил. Ждал супругу. Как удачно, что Гиршфельд появился! – думал он.
Минут через десять дверь аудитории открылась, и из неё выкатился довольный Гиршфельд, почмокивая леденцом. Проходя мимо мужа-аспиранта, он на ходу кинул:
– Ничего не знает твоя жена! Два я ей поставил! – и покатил по своим делам, причмокивая и перебирая коротенькими ножками.
«Центнер» и сифилис
Лекция по высшей математике проходила в большой аудитории. Ряды её поднимались амфитеатром вверх. На последних рядах обычно гужевались те, кто пришёл на лекцию поспать, поиграть в карты, крестики-нолики или почитать.
Лёня примостился вверху – и от лектора подальше, и места больше. Раскрыл книгу и увидел, что к нему поднимается «Центнер» – наш комсорг Вовочка Бурдов. Это было удивительно – Вовочка, как отличник, всегда восседал на первых рядах, аккуратно конспектируя ценные мысли, изливавшиеся из полости рта лектора.
«Центнер» уселся рядом и открыл конспект. Но, почему-то ничего не записывал, сидел, грустно уставившись в пустую страницу. Так он просидел несколько минут в молчании, а потом тихо, чтобы не слышали с соседнего ряда, спросил:
– Лёня, а какие признаки, ну, если… – он остановился, подумал немного и продолжил. – Ну, если, например, у человек сифилис?
Вопрос интересный, куда интереснее, чем лекция и даже книга. Мама Лёни врач и поэтому в группе его считали в медицине следующим. Лёня оживился.
– Ну, сначала – по мелочам всё начинается. Зуд, сыпь там всякая, шанкр…
– А это что такое?
– Ну, это вроде прыща здоровенного вулканического.
На розовом круглом личике Вовочки прорезалась складка на лбу.
– Болит? – очень заинтересованно спросил он.
– Ну, конечно! Шанкр всё-таки! Хотя от размера зависит!
Вовочка беспокойно заёрзал. А Лёня с воодушевлением продолжал:
– Но это только начало. Первая стадия…
– А потом?
– Потом хуже. Если запустить – дальше уже по всему организму пойдёт. Кости, мозг поражаются. Нос провалиться может. Так в средние века сифилитиков определяли по носу.
Тут Лёня заметил, что «Центнер» сидит, сгорбившись, уставившись в парту, и по лицу его текут слёзы.
– Ты чего? – удивился Лёня.
– У меня сифилис! – плача, проканючил «Центнер».
Этого ну никак не могло быть! Целомудренный Вовочка с девушками был крайне робок.
– С чего ты взял?
– У меня прыщ выскочил! Сидеть очень больно!
– Ну и что, что прыщ? Мало ли из-за чего, – попытался успокоить его Лёня.
– Нет, это сифилис! – горько вымолвил Вовочка.
– Так сифилис же только половым путём передаётся!
– Да? – ещё грустнее прошептал Вовочка. – Я в субботу на танцы в клуб ходил в Конобеево. И девушку пригласил танцевать!
– Ну и что?
– А она потом меня поцеловала! – слёзы капали на девственно чистый Вовочкин конспект.
– От этого не бывает!
– А симптомы? Шанкр?
– Это у тебя вулканический прыщ от того вскочил, что ты на танцах задницу натёр, – успокоил его Лёня.
Но Вовочка продолжал безутешно плакать.
Ходил он, убитый горем, недели две. До Дня Донора – когда студенты кровь сдавали. Перед этим её проверяли на сифилис и прочую дрянь.
И Вовочка успокоился.
Прыщ прошёл сам. Главное – не расчёсывать.
Теоретическая механика
На втором курсе сдавали мы теоретическую механику. Предмет, конечно, важный, но не слишком сложный, там заумного, абстрактного мало, всё представить можно наглядно. По крайней мере, я его трудным не считал, и, имея шпаргалки Коли Киреева, и плюс кое-что в голове, шёл на экзамен уверенно.
Принимал экзамен доцент Падалков. Он у нас и лекции и семинары вёл. Нормальный мужик, молодой, весёлый. Одевается модно, видно, что жизнелюб. Такой валить не будет! Захожу в аудиторию. Там уже студентов десять из нашей группы. Сидят, готовятся – за преподавательским столом Падалков. Беру билет и иду готовиться – то есть со шпаргалок вопросы переписать, и задачку решить. Тут уж сам! Начал с задачки. Решил её быстро, несложная оказалась. Начал писать вопросы. Первый завершил, перешёл ко второму, и при этом наблюдаю, как доцент принимает. Хорошо принимает, по-доброму, без придирок. Ребята от него довольные отходят – пять – четыре – пять – четыре.
Открывается дверь, и в аудиторию входит мымра. Сухая гражданка средних лет, безвкусно и небрежно одета, волосы кое-как в пучок уложены и в чёрных с толстой оправой круглых очках. Сразу видно – человек очень обиженный на жизнь.
Мымра занимает место за столом, и бросает на нас хищный взгляд. Все начали тянуть руки, что готовы идти к Падалкову. К мегере никто идти не хотел. Тогда она взяла первую по очереди зачётку и процедила:
– Бурдов!
Наш комсорг и отличник Вовочка Бурдов по кличке «Центнер», как суслик, загипнотизированный змеёй, пошёл к ней, и уселся рядом на стул. Я решил приглядеться к суровой даме – как она принимает.
Пригляделся. Оказалось – хуже некуда! Вовочкин аккуратно исписанный листок никакого интереса не вызвал. На задачку тоже не взглянула и сразу принялась задавать дополнительные вопросы. Причём явно валила. Если Вовочка начинал бодренько отвечать на вопрос, она его тут же прерывала, и переходила к следующей теме, с неё прыгала дальше, и, наконец, допрыгалась до вопроса, где Центнер немного плавал. И тут уж она полезла вглубь, с остервенением задавая противные вопросы. Стерва!
Выражение Вовочкиного лица менялось быстро и не в лучшую сторону. Начинал он румяным, счастливым, улыбчивым поросёночком, потом появилась растерянность, он побледнел и стал заикаться, и затем личико его стало пунцовым, он грустно покачивал головой, а в финале этой экзекуции из глаз Вовочки потекли тихие горестные слёзы…
Два балла! Это у Вовочки, который и предмет знал и на все занятия ходил, и на экзаменах у него никогда ни одной не то, что двойки или тройки, четвёрки и то не было. Тихо плача, он вышел из аудитории, отхватив пару.
Все притихли, и ещё больше стали рваться к Падалкову, от которого также быстро отстреливались пять-четыре. Но, как бы шустро ни принимал доцент, у всех же принять он не мог, хотя и старался. Каждая поставленная мымрой двойка была двойкой и ему – он ведь вёл у нас предмет. Кто знает, может у них тёрки на кафедре, и эта мымра пришла отомстить за что-то?
Затем стерва выдернула, как редиску из грядки, Риточку Касаткину, девочку старательную и твёрдую хорошистку. Риточка быстро огребла пару, и грустно удалилась.
– Кто следующий? – вопросила мымра, подняв голову и блестя очками. – Кто готов?
К очковой змее идти желающих не было. Все склонились над листочками, делая вид, что старательно пишут.
– Так! – протянула мымра. – Тогда я сама вызову!
Она прошла к столу, взяла зачётку, что сверху, и громко зачитала:
– Владимиров!
– Я не готов! – бодро заявил я, склоняясь над листочком и ещё быстрее водя ручкой над бумагой – я всё уже написал, что знал, и больше писать было нечего. Я имитировал напряжённую работу мысли.
– На подготовку даётся час! – прошипела мымра. – Так что отвечайте, или Вы не готовы?
Пришлось идти. Положил перед её очками свой листок. Мымра мельком глянула на него, и, не задав не единого вопроса по билету – зачем я только с Колиной шпаргалки списывал – начала гонять меня по всем темам, в той же манере, что и Центнера. Если я начинал бойко отвечать, она прерывала, и перескакивала на следующую. А как только видела, что я не въезжаю, копала вглубь. Короче, закапывала по полной. «Ладно, – думаю, – пара так и так будет, но я её всё-таки пну».
– Я не буду отвечать! – сказал я.
– Это почему? – опешила стерва.
– Не хочу, потому что Вы ко мне придираетесь.
– Это почему это? – подняла выщипанные бровки мымра.
– А я откуда знаю? – ответствовал я, взял зачётку и вышел.
Ладно, пару я получил, но надо успеть в сессию пересдать, чтобы стипендию получить.
Через день пошёл к Падалкову на кафедру. Светило яркое солнце. Он явно куда-то спешил. Метнул на стол билеты, я выбрал, он даже не посмотрел какой, кинул:
– Готовься! – и убежал.
Я сидел в комнате один. Что-то написал на листке, приступил к решению задач.
Доцент вернулся и принялся названивать по телефону.
– А кто ещё едет? Да самолётом, конечно. Билеты обещали, сейчас должны позвонить. Да, до Сочи, там такси. Подожди, другой звонок…
Зазвонил второй телефон. Доцент подскочил к нему и поднял трубку.
– Да? Билеты? Еду!
Он сорвался со стула, подхватил висевший на спинке стула шикарный замшевый пиджак, и, пробегая мимо меня, не взглянув на мой неплотно исписанный листок, бросил на ходу:
– Четыре устроит?
– Устроит!
Доцент схватил зачётку, быстро вписал «Хор» и выскочил с кафедры.
Хороший преподаватель студента понимает!
Тряпка
Луховицы – замечательный городок между Москвой и Рязанью. Славился лучшими в России огурцами. Но, там и военные самолёты делали хорошие. Между огурцами и самолётами – вся Россия!
Такая же разница, как между огурцами и самолётами, была между Азой и Николаем. Жили они вместе, в одной квартире, были женой и мужем, вырастили сына. Но Аза была директором деревообрабатывающего комбината. А Николай без особого рвения работал слесарем в местной котельной. Мужиком он был не плохим – ну не активный – но не всем же быть шустрыми, и всё бы устраивало в нём, если б не любил он выпить. Может, поэтому и работал в котельной, что там ни напряга особого, ни дисциплины. Сиди себе, бей баклуши. Если иногда и приходится инструмент в руки брать – то это реже, чем стакан.
Аза часто приезжала в Москву на совещания ответственные и останавливалась у нас. Как-то вечером за чаем она, смеясь, рассказала:
– Прихожу в пятницу, Николая нет. Нет в семь, восемь, девять. Понятно, загулял. Злая я была на него – обещал – клялся больше не пить, только неделю продержался! Ладно, думаю, устрою я тебе завтра, а сейчас спать пора, неделя была трудная, ещё и авария… Легла спать. Проснулась – в замке ключ царапается. Николай вернулся. Пытался ключом в замок попасть. Не попадает. Ладно, думаю, чёрт с ним, не откроет – пусть хоть на коврике перед дверью ночует! Скрёбся он, скрёбся – открыл-таки замок. Слышу, в передней возится, сопит, обувь никак снять не может. Перестал сопеть. Тихо так просит из-за двери, языком еле ворочит:
– Аза, Аза, есть очень хочется! Ты сварила что-нибудь?
Сейчас дождёшься! Затих.
– Аза, Аза! – опять скулит он, а в комнату войти боится.
Жалко всё же его!
– На плите бульон, – бросила ему зло. Я успела после работы бульон приготовить и на плите оставила.
Слышу, кастрюли звенят на кухне, потом ложка застучала, заснуть не могу, зло берёт. Ещё и шумит тут!
– Аза! Аза! – доносится с кухни робкий голос. – Бульон какой-то не наваристый!
– Бульон не наваристый!
Сейчас я тебе по башке наварю! Затих, ложкой хлебал, слышно. Потом скрип ножа о тарелку.
– Аза, Аза! А мясо то совсем не жуётся!
Тут я совсем проснулась.
– Какое мясо? Мясо я из бульона вытащила! Нет там никакого мяса!
Встала, иду на кухню. За столом сидит Коля, культурно, с ножом и вилкой. Отрезал кусок серой тряпки и жуёт! Я покатилась со смеха!
А получилось так – в Луховицах были большие проблемы с водой. Её давали по часам. Надо было запасать, и потом расходовать. На плите рядом с бульоном стояла кастрюля с ополосками – водой, в которой тряпка мокла, которой стол и посуду протирали. Коля вскипятил эти ополоски, и хлебал их, жалуясь, что бульон «ненаваристый». А тряпку принял за мясо. Но тряпка не хотела жеваться!
Алкаш районного масштаба
В Луховицах, как и в каждом райцентре, был алкаш районного масштаба. Это был сильно пьющий человек, весёлый, душа компании, который хоть и пил запоями, при этом уважал Уголовный Кодекс. Привлечь его милиции было не за что, и с ним приходилось работать общественности – дирекции, исполкому и прочим организациям.
Аза, которая стала зампредом исполкома отвечала, в том числе, и за алкашей. Для «знаменитости» с большим трудом удалось получить квоту в Московском стационаре, где врачи наркологи навсегда избавляли от пристрастия к зелёному змию. С гарантией!
Алкаш-Костя ехать вовсе не собирался, пришлось пригрозить милицией, и на милицейском Газике его и доставить. Серьёзное заведение – высоченные стены, охрана, мышь не проскочит!
Сдали Костю под роспись. Срок лечения – месяц! Всё серьёзно! Раз в неделю исполком извещали об успешности лечения. Аза, когда приехала в Москву, даже заехала в клинику, поговорила с главврачом, который поведал о высокой эффективности лечения.
– Мы вернём вам совершенно другого человека! – заверил он.
– Спасибо Вам! Нам каждый работник нужен! – поблагодарила Аза, и уехала успокоенная.
Сильная у нас медицинская наука!
Прошёл месяц. В Исполкоме раздался звонок. Бодрый голос:
– Ваш пациент завтра покидает нас. Полностью исцелённым. Кто-то сможет его забрать – после процедур он может испытывать некоторую слабость и головокружение. Да и денег на дорогу у него нет.
Аза поняла, что это было главным – не хотели денег давать, а головокружение…
– Да, мы отправим за ним. Спасибо!
Пришлось опять посылать в Москву милицейский Газик. Вернулся он пустым. Участковый милиционер зашёл к Азе.
– А где Константин?
– Нет его!
– Как нет?
– А так. Приехали за ним, а нам говорят – он вчера раздобыл спиртное, напоил охрану и убежал!
Значит, наука ещё пока слабее человеческой натуры!
Пыжик
Студенты – народ беспечный и бескорыстный. Почти все. Но не без исключений. Если студент оказывается жлобом, то и остальные черты характера у него сильно повреждены обычно. Такой студент есть в каждой группе. У нас таких было даже два – Серёжа Пустосток и Анас Шалаев.
Серёжино гнилое нутро было видно сразу, он его особо и не скрывал. Всегда вылезал за счёт других, мог и своих заложить в деканат. Ему сразу дали прозвище «Дерьмасток» и вокруг образовался вакуум общения. Он пытался затесаться в нашу компанию, но быстро «забил» на это навсегда. Он был хотя и говно, но не дурак. Вторым жлобом был Анас Шалаев. Поступил он в МЭИ из какого-то села. Был мелким, большеголовым и по-сельски смекалистым мужичком с хитрым «ленинским» прищуром. Анас вёл себя предельно дружелюбно, даже заискивающе, улыбался, заглядывал в глаза и всё время вынюхивал, какой можно извлечь личный гешефт. Был он редким скопидомом, и не прочь был и на своих ребятах сделать бизнес. Однако на свадьбу Шихмамед его всё-таки пригласил.
Шихмамед – студент из Бакинского института, которого за отличную учёбу перевели в Московский Энергетический. Он был хорошим и очень добрым парнем. В первый год ему трудно приходилось – русского языка он почти не знал. И, когда его по-доброму поливали на великом и могучем, он ответить не мог, и только повизгивал от досады. Через год уже прекрасно изъяснялся на русском, в том числе матерном – он умным был и быстро учился.
Анаса Шихмамед тоже не уважал, но не пригласить на свадьбу не мог – они в одной комнате в общаге жили. Пригласил Шихмамед и ещё четверых из нашей группы, и в середине июля мы полетели в Баку, чтобы дальше пересесть на древнюю электричку, и проехать ещё сто километров на юг, где в Мингечаурской пустыне находился полустаночек – село Кызылбурун, где и жил Шихмамед.
Жарким был тот июль в Москве. Но это было сущей ерундой по сравнению с жарой, которой нас встретил солнечный Азербайджан. Небо там было не синим, как в средней полосе России, где возлежит Москва, а фиолетовым от жары. Когда открылась дверь нашего поюзанного ТУ-134, и я шагнул на раскаленный трап – попал в печь. Выходившие из самолёта сначала делали шаг назад, и лишь потом заставляли себя выйти в пекло, под палящее солнце.
43 градуса в тени, которая там вообще в природе не существует. Мы – пятеро студентов – Лёня, Миша, Серёжа, Анас и я, решили всё-таки осмотреть Баку – мы ведь в путешествие поехали, а туристам положено осматривать достопримечательности.
Отправились в город. Баку на Москву непохож совершенно, но было и родное и привычное – огромные плакаты с портретами «Дорогого Леонида Ильича Брежнева» и с цитатами из его произведений на азербайджанском. Непонятно, но однако родное. Слава КПСС всё-таки!
Прошли мы Старым Городом, где «Бриллиантовую руку» снимали. Так же ветхо и убого, как в кино.
Ещё предстояло осмотреть местную достопримечательность – Приморский Парк. Полное отсутствие зелени и стойкий запах гниющей в море нефтяной плёнки.
Запомнился местный туалет типа «сортир» – бетонная коробка внушительных размеров, внутреннее пространство которой было до порога заполнено жижей, которая на жаре пузырилась, пенилась и здорово воняла. Она уже не помещалась внутри этого бассейна, широким потоком переливалась через порог и текла речушкой по серым дорожкам парка, быстро пересыхая под палящим солнцем.
Джентльмены, в силу неодолимой естественной потребности желающие воспользоваться этим сантехническим сооружением, войти в него не могли, и наполняли этот бассейн прямо через порог, соблюдая по возможности приличия. Вернулись в город. Пока мы по раскаленным улицам передвигались, Анас в пару магазинов забежал, и тут же стал у нас в долг просить, рублей по десять у каждого, то есть примерно половину нашего бюджета. Мы не особо заморачивались, на что ему нужно Анас сообщил, что через два дня ему вышлют из дома и он вернёт.
Собрал он наши денежки, уговорил подождать минут пять – это на солнцепёке-то! – и убежал. Вернулся с большим узлом чего-то мягкого и белого, и очень довольный.
– Постельное бельё купил! – заявил он. – Здесь оно дешевле! Домой отправлю! Там его продадут и деньги вернут!
Мы его чуть не заставили одну из купленных простынь сожрать. Так нагло вложить необходимые в путешествии деньги в свой мелкий гешефт!
Теперь у нас оставалось меньше, чем по десятке на нос на десять дней путешествия.
Что поделаешь, теперь вместо желанной поездки в Ленкоранский заповедник придётся ограничиться пешими прогулками по пустынной местности вокруг Кызылбуруна. Одна из этих прогулок чуть не стоила нам с Лёней жизни. Но Анас тут был ни при чём, мы сами организовали эту рискованную авантюру.
Трёх часов экскурсии по Баку нам вполне хватило, и мы двинулись на вокзал, где сели в древнюю электричку. Сделали её ещё, наверное, при царском режиме – вагоны из фанеры, лавки дощатые, двери или отсутствуют или открываются вручную. Это чудо техники медленно ехало по рыжей раскалённой пустыне, где кое-где стояли вышки и поблёскивали чёрные нефтяные лужи.
Ехали долго – часа три, пока поезд не остановился прямо посреди пустыни. Кызылбурун в километре. Большое село, в паре километров за ним – цепь невысоких гор. Это вулканы. Но не обычные, а грязевые. На вершинах их кратеры, в которых кипит озеро сернистой грязи, и поднимается удушливый пар. При извержении эта грязь потоками устремляется вниз и останавливается это варево далеко от подножия вулкана, уничтожая всё живое. Год назад в этом потоке чуть не погибла маленькая деревушка недалеко от Кызылбуруна. Жители бросили дома и ушли. Остались змеи и мыши.