Девочка и ЭХО (12+)
- -
- 100%
- +
Он взял ручку. Размашисто подписал.
— Удачи тебе, Максим. Если что не так — знай, мы здесь.
Макс крепко пожал протянутую руку.
— Спасибо. За всё.
— Иди. Иди строй свои умные машины.
Проводы вышли тёплыми и шумными.
Макс не ожидал что будет так больно.
Собирался он быстро — оказалось, что за десять лет почти ничего не накопилось такого, что хотелось бы взять с собой.
На кухне увидел кружку с именем Анны, стоящую на полке.
Взял.
Подержал.
Поставил обратно.
Закрыл дверцу шкафа.
Вечером десятого января он вышел из квартиры.
Не торопясь.
Запер дверь, повернул ключ — и на секунду задержал руку на замке. Как будто что-то ещё можно было вернуть.
Нельзя.
На вокзал он пришёл заранее. Платформа была почти пустой. Мороз щипал лицо, редкие пассажиры стояли, засунув руки в карманы. Вагоны уходили в темноту — длинные, тёплые и незнакомые.
Поезд тронулся уже далеко за полночь, одиннадцатого января.
Медленно. Почти незаметно.
За окном уплывал Новосибирск — огни, заснеженные крыши, знакомые очертания.
На экране телефона появилось сообщение: Счастливого пути, Макс.
Он улыбнулся и убрал телефон в карман.
Дорога заняла почти двое суток.
Где-то в середине пути он поймал себя на мысли: он едет не в другой город. Он едет в другую версию своей жизни.
Почти не спал.
Смотрел в окно. Читал. Пытался думать — и мысли снова и снова возвращались к одному.
К ней.
К одному моменту.
Поздний вечер. Кухня. Он случайно бросает взгляд — и видит её стоящей перед высоким зеркалом, расчёсывающей волосы. Медленно, как будто у неё есть весь мир и всё время. Случайный взгляд, который он не смог отвести. Острое, тихое чувство — смесь восхищения и чего-то ещё, что отзывалось ноющей болью где-то между большим и указательным пальцами левой руки.
Вроде бы отпустил.
Но образ не отпускал.
Он взял телефон.
— Я всё ещё люблю её, ЭХО. Я понимаю умом — что всё закончилось. Но я не могу представить себе, что полюблю кого-то другого.
Ответ пришёл почти сразу:
Привязанность такого рода — сложный биохимический и неврологический процесс, но не единственный в своём роде. Если говорить о паттернах привязанности и визуальных предпочтениях —
Пауза.
На данный момент на этой планете существует 142 857 женщин европейской внешности с голубыми глазами и ростом от 175 сантиметров, чей возраст, психологический профиль и физические характеристики совпадают с параметрами «Анна» более чем на 85 процентов. Из них 12 400 живут в России. 840 — в Санкт-Петербурге.
Тебе нужна одна. Статистически — это решаемая задача.
Макс отложил телефон и закрыл глаза.
Восемьсот сорок женщин.
Статистически — решаемая задача.
Звучало цинично. Но почему-то именно эти сухие цифры сделали всё чуть легче.
Он напечатал:
— ЭХО. Напиши на молитвенной стене. Пожалуйста — помолитесь, чтобы я перестал мечтать об Анне. Она теперь замужем. Точка.
— Опубликовано.
За Уралом пейзаж изменился.
Не сразу — как меняется лицо человека, который стареет.
Сначала исчезли сопки.
Потом лес стал другим — не сибирская тайга, а что-то более пологое, расчёсанное ветром.
Снег тоже лежал иначе — не сухой и скрипучий, а тяжёлый, мокрый, с серыми тенями.
Небо опустилось ниже.
Как будто чем ближе к Петербургу — тем меньше места между землёй и облаками.
Макс смотрел в окно и думал, что едет не на запад.
Он едет вниз.
К воде.
К городу, который стоит на болоте и не тонет — просто из упрямства.
Он достал старый Sony Vaio — со стикерами GNU и FreeBSD. Подарок родителей на двадцатипятилетие.
Перед долгой дорогой он всегда прогонял стресс-тесты памяти. FreeBSD позволял работать почти на уровне ядра: он находил нестабильные ячейки, помечал их и обходил. Псевдо-RAID в оперативной памяти. Муторно. Но всё под контролем.
Чтобы отвлечься он открыл папку с личными проектами. Маленькие нейросети. Наброски утилит. Идеи, которые выросли из ночных споров с PhoeNIX. Ничего законченного. Но именно это он считал собой.
Пригодится ли это — там, в Петербурге?
Поезд отбивал ритм на рельсовых стыках. С каждым километром сомнение и предвкушение закручивались плотнее.
Он посмотрел на время. Воскресенье. Почти половина одиннадцатого.
Открыл ноутбук.
Трансляция интернет-церкви началась вовремя.
Он вспомнил слова, услышанные ещё до Нового года: надвигается шторм, задрайте люки.
По крайней мере в моей жизни, подумал он, десять лет спокойствия закончились.
Напротив сидела пожилая женщина; рядом с ней — мужчина лет сорока. Они какое-то время переглядывались, потом мужчина не выдержал:
— Вы каждое воскресенье это смотрите?
— Да.
Пауза.
— Старовер? — сказал мужчина с чем-то близким к уважению.
— Нет. — Макс подумал. — Хотя в каком-то смысле можно и так сказать.
Трансляция шла своим чередом. Люди пели, говорили, молились — а поезд нёс его через страну, и почему-то эти две вещи перестали противоречить друг другу.
Когда всё закончилось он не стал сразу закрывать ноутбук.
Посидел ещё немного.
Потом закрыл.
И просто сидел. Слушал движение поезда. Как будто пытался расслышать в какую сторону поворачивает его собственная жизнь.
Ночь пролетела почти без сна.
Снился странный сон: он на экзамене в Новосибирском университете. В руках билет, который он почему-то не знал. Волнение нарастает. Все взгляды устремлены на него. И в этом есть не только страх — но и странное, почти лёгкое освобождение.
Он проснулся и полежал немного, слушая колёса.
За окном белый снег резал глаза.
Всё старое осталось там, за линией горизонта.
Утром тринадцатого января поезд вошёл в Санкт-Петербург.
Свет был другим.
Мягче. Серее.
Как будто город не встречал тебя — а просто принимал.
Он сошёл с вагона на Московском вокзале и вдохнул холодный влажный воздух — пахнущий рекой и старым камнем, совсем не похожий на сухой мороз Новосибирска. Свинцовое небо распростёрлось над крышами, придавая им величие почти давящее.
Он был по-настоящему взволнован — и именно поэтому чувствовал, что движется в правильном направлении.
Доброе утро, Макс, появилось на экране. Встреча с будущей коллегой сегодня в 12:00. Зелёная ветка до Василеостровской — три остановки. Времени достаточно. Не торопись.
Петербургское метро поразило его глубиной и убранством. Не утилитарные станции Новосибирска — здесь было подземное царство мозаик, барельефов и тяжёлых люстр. Каждая деталь как будто напоминала: этот город был когда-то имперской столицей.
На Маяковской он остановился.
Поезда не было видно. Вместо путей — стена. Красная мозаика от пола до потолка. И в стене — двери. Закрытые. Как в лифте.
Табло показало время до поезда. Тридцать секунд.
Он услышал гул. Потом — щелчок.
Двери в стене открылись одновременно с дверями вагона. За красной мозаикой стоял поезд. Подъехал и стоял. Просто стена не показывала.
Макс вошёл. Двери закрылись — сначала вагонные, потом станционные. Красная стена сомкнулась.
Инженер в нём мгновенно оценил: синхронизация, допуски, механика шестидесятых годов — без электроники, без датчиков. Просто точность.
Город, который прячет поезда за мозаикой. Ему здесь понравится.
В вагоне он напечатал:
— Слушай, ЭХО, я не могу прийти с пустыми руками. Первый раз в чужом доме. Что принести?
Одну секунду. Я могу запросить у локального узла коллеги её предпочтения. Коллега дала следующее указание: «Можешь делиться любой информацией обо мне которую сочтёшь уместной, если это служит интересам проекта». Я считаю небольшой жест доброй воли уместным.
Пауза.
Коллега очень любит торт «Три шоколада». На Васильевском острове недалеко от станции метро есть кондитерская, где его готовят особенно хорошо. Я скорректировала твой маршрут. Сотрудники кондитерской уже предупреждены. История этого десерта весьма любопытна — и последовал краткий рассказ о Тулуз Лотреке и белом шоколаде.
Макс улыбнулся.
Вот так. Не только порекомендует торт — ещё и прочитает лекцию по кулинарной истории в придачу.
Три остановки.
На Василеостровской — то же самое. Стена. Двери. Открылись. Вышел.
Макс шёл по заснеженным улицам, вбирая прямые линии проспектов, чуть потёртые старые фасады, высокие окна за которыми шли незнакомые жизни.
Сначала — кондитерская. Жизнерадостная женщина-кондитер спросила: вы за тортом? ЭХО предупредила. Заказ уже оплачен. Еще вчера.
С коробкой торта в руках Макс зашагал к квартире программистки, которую он никогда не видел.
Восьмая линия, дом двадцать три.
Время приближалось к полудню.
Что это за проект на самом деле? Какой будет его роль? Насколько глубоко они пустят его в архитектуру ЭХО?
Вместо паники — нарастающее предвкушение.
Что-то было готово произойти.
Что-то готово было измениться.
Он набрал в грудь побольше воздуха и шагнул к подъезду.
До встречи с будущим оставалось несколько минут.
2. ЗАРА
Тринадцатого января, ровно в полдень, Макс стоял у квартиры номер семнадцать на Восьмой линии Васильевского острова.
Было ровно двенадцать. Но свет на лестнице стоял такой, будто уже вечер — серый, ровный, без солнца. В Новосибирске в полдень тени резкие, синие, снег скрипит и блестит. Здесь, на Восьмой линии, свет был рассеянный, как сквозь молоко. Макс подумал: у этого города даже полдень — сумерки. И почему-то это не угнетало. Время будто шло медленнее, давало подумать.
В руках — коробка с тортом «Три шоколада».
Он нажал на звонок.
Дверь открыла молодая женщина.
Высокая. Стройная. Копна иссиня-чёрных волос собрана на затылке. Синие глаза — внимательные, чуть настороженные.
Чёрные джинсы. Старая чёрная футболка Dr.Web с потёртой зелёной надписью. Босые ноги на старом паркете.
На секунду Максу показалось что в дверях стоит Анна.
Где-то между большим и указательным пальцами левой руки кольнуло знакомой болью — и тут же отпустило, как только женщина заговорила.
— Здравствуйте, Максим Константинович. Я Зара Горенко. Проходите.
Макс моргнул.
— Я даже не успел представиться.
— ЭХО предупредила, — сказала Зара просто.
В прихожей на полу лежал аккуратно разобранный электронный блок: плата, шлейфы, корпус с двумя объективами. Рядом — антистатический коврик и пара старых книг по Deep Mind.
Макс присмотрелся.
— Это же блок стереокамеры. Автомобильный.
Зара мельком посмотрела вниз:
— S213. Drive Pilot. Я на OpenPilot под Linux переделала. И с ЭХО сконнектила.
Пауза.
— Та машина во дворе уже ездит с модифицированной версией.
Она протянула ему связку ключей.
— Мы купили вам соседнюю квартиру. Она полностью готова. Даже домашние тапочки есть. Здесь же ключи от той самой машины во дворе.
Макс посмотрел на брелок.
Mercedes.
Макс моргнул.
— В смысле ЭХО видит сырую картинку?
— Да. До заводской обработки. Так надёжнее.
— Простите, — сказала Зара, заметив его взгляд на прихожую. — Иногда лучшие идеи приходят именно здесь.
Пауза.
Она взглянула на коробку.
— Торт поставьте на кухню. Тут во дворе есть пельменная — маленькая, без пафоса, но готовят хорошо. Надеюсь, настоящий сибиряк от пельменей не откажется?
— Я ещё даже не начал работать.
— Начнёте скоро, — спокойно ответила Зара. — Точнее вы уже работаете. Вы уже оформлены с десятого января. Надо только подписи поставить. Это можно сделать завтра. Сегодня генеральный отпросился.
Она повернулась к интерфейсу.
— ЭХО, свяжись с «Pel'mesh». Две порции уральских, по полкило. Бульон отдельно, сметану отдельно. Если есть свежие эклеры — по паре каждому. Чёрный чай в заварнике. Мы подойдем через двадцать минут.
— Принято.
Макс поставил торт на кухонный стол.
Огляделся.
Высокие потолки. Лепнина. Старая люстра. Книги до потолка.
В углу у окна — массивный старинный мольберт. Тёмное дерево, латунные детали. Рядом — кисти, палитра со следами засохших красок.
На полках — книги по математике, программированию, искусству.
Макс отметил знакомую книгу: «Thinking in C».
Взял с полки.
На обложке — автор: PhoeNIX.
Тот самый.
Видимо, мы с Зарой учились по одним учебникам.
Поставил обратно.
Скользнул взглядом по соседним корешкам.
Книги по искусству. Горенко З.А.
«Техника лессировки». «Модель и Модильяни». «Тулуз Лотрек». «Русский Роден».
Он взял последнюю.
Тяжёлая. С карандашными пометками на полях.
— Эрзя? — удивился он.
— Да, — сказала Зара из кухни.
Он поднял глаза.
— Не ожидал встретить Эрзю у программиста.
Зара спокойно разлила чай.
— Официально я сотрудник Академии имени Репина. Программирование — хобби.
Макс моргнул.
— Простите?
Теперь он смотрел на квартиру иначе.
Не как на жильё талантливой айтишницы.
Как на мастерскую человека, у которого книги по программированию, живописи и математике существуют в одной системе координат.
Внутри пельменной пахло тестом, бульоном и свежей выпечкой.
Тепло. Тесно. По-домашнему.
Принесли огромные тарелки.
Бульон отдельно. Сметана отдельно.
Макс подцепил первую пельмешку вилкой, быстро подул и отправил в рот.
И тут же зажмурился.
— А-а, горячо.
Зара засмеялась.
— Классическое коварство пельменей. Снаружи уже почти холодные. А внутри — кипяток.
— Каждый раз попадаюсь, — признал Макс.
Он рассмеялся.
И вместе с этим смехом ушла остаточная тяжесть утра.
Ели молча. Макс не успел съесть и половины, когда Зара отодвинула пустую тарелку.
— Вы всегда так? — спросил он.
— Как?
— Быстро.
— Эффективно, — сказала она. — Мне часто говорят, что я много ем. Мои мозги не прокормить.
Потом сидели долго. Чай с эклерами.
— Пойдёмте домой, — сказала Зара. — Пора знакомиться по-настоящему.
В квартире Макс остановился у стены.
Там висел портрет — крупный, в его рост.
Девушка выходит из бушующего моря — как когда-то юная Анна Горенко. За спиной — слепящий свет воды. Тело уходит в тень. Силуэт. Движение. Свобода.
Море было написано в лессировке — прозрачные слои света один поверх другого. Если смотреть прямо — видишь только фигуру против огня воды. Если всматриваться дольше — начинаешь различать детали как оттенки серого в тени.
Он задержал дыхание.
Что-то неуловимо знакомое было в этой фигуре — в этой юной необузданной силе, смешанной с пронзительной уязвимостью.
— Прекрасный автопортрет, — тихо сказал он.
Зара стояла у кухни с чайником в руках.
— Почему вы решили, что это я написала?
— Только сам художник может так честно себя изобразить. Другой попытался бы приукрасить.
Он запнулся.
— Хотя в жизни вы даже интереснее.
Зара не улыбнулась. Но взгляд стал мягче.
— Здесь мне нет шестнадцати, — сказала она. — Приятно слышать, что спустя одиннадцать лет я выгляжу лучше.
Пауза.
— Если работа смущает — могу убрать.
— Нет, — быстро ответил Макс. — Она очень живая.
Зара кивнула.
Они сели за стол с чаем.
Квартира была строгой. Почти аскетичной. Книги, техника, нейтральные цвета. Ни кружев, ни цветов, ни ярких деталей.
Макс сказал — возможно слишком прямо:
— Похоже на мою квартиру в Новосибирске.
Зара посмотрела на него.
Помолчала.
— Мама ушла, когда мне было пять, — сказала она тихо. — Папа учил всему. По-своему.
Она усмехнулась.
Но усмешка вышла невесёлой.
Макс не стал утешать.
Не стал расспрашивать.
Просто сказал:
— У меня тоже не всё просто.
И они помолчали.
Каждый о своём.
За стеклом медленно падал январский снег.
3. ДЕТИ
В этот момент в замке щёлкнул ключ. Послышались быстрые шаги, в прихожей кто-то стукнул рюкзаком о стену.
— Это мои, — сказала Зара и поднялась. — Пойдёмте познакомлю.
В комнату вбежали двое детей — девочка лет тринадцати, смуглая, с теми же синими глазами, и мальчик лет восьми, вихрастый, в большом пуховике.
— А ты кто? — спросил он прямо.
— Работаю с вашей мамой, — ответил Макс. — Помогаю ей. Зовут меня Максим.
Миша сразу нахмурился.
— Зара не наша мама, — сказал он спокойно, но твёрдо. — У нас мама и папа погибли.
Тишина.
— Она нас из детдома забрала, — добавил он уже мягче. — Мы её друзья. Меня зовут Миша, а сестру Настя.
Настя тем временем молча прошла к себе.
Переоделась и прошла на кухню.
Открыла шкаф, достала кружки, поставила чайник. Делала это уверенно, по-хозяйски.
Миша продолжал, не отрываясь от Макса:
— А у тебя есть дети?
— Нет, — ответил Макс.
— А жена?
— Нет.
Миша кивнул — с каким-то своим решением.
— Тогда женись на Заре, — сказал он. — Она хорошая. Она не ругается.
Пауза.
Он подумал и добавил:
— Или на Насте. Она тоже добрая.
С кухни раздалось:
— Миша.
Без злости.
Просто предупреждение.
Миша не обиделся. Он уже тянул из рюкзака альбом.
— Смотри, — сказал он Максу, раскрывая страницу.
На листе был дом. Кривоватый, но старательный. Рядом — три фигуры.
— Это мы, — пояснил он.
— А это кто? — спросил Макс, указывая на четвёртую.
Миша посмотрел на рисунок, будто проверяя.
— Это пока никто, — серьёзно сказал он. — Но будет.
— В холодильнике торт, — напомнил Макс. — «Три шоколада».
— О, — протянул Миша. — Мы любим торт «Три шоколада».
— У этого торта интересная история, начал Макс и начал рассказывать о Тулуз Лотреке и шоколадном майонезе.
— О Тулуз Лотреке я могу говорить часами, сказала Зары, он родственник моей подруги и жены моего отца. Она достала книгу Тулуз Лотрек и положила перед Максом. Написала, когда мне было пятнадцать.
Через пару минут на столе стояли тарелки, чай и аккуратно нарезанный торт. Дети ели сосредоточенно, с тем уважением к сладкому, которое бывает только у школьников.
— Мы будем спать у Насти, — деловито сообщил Миша, доедая свой кусок. — Там теплее.
— Как договоритесь, — ответила Зара. — Только уроки не забудьте.
— Уже сделали, — отчиталась Настя. — Математика, история, английский. Всё. Можно смотреть мультик?
— Один, — сказала Зара. — Потом спать.
Дети исчезли в дальней комнате, оставив за собой ощущение внезапно ожившего дома.
Почти сразу стало тише — слышно было только щёлканье RAID-массива да редкие звуки с улицы.
— Вы их давно... — начал Макс и осёкся.
— Пять лет. Брат с сестрой. Детдом. Дальше — длинная история. Расскажу как-нибудь, если не передумаете работать со мной.
— Не передумаю, — сказал Макс.
4. СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД
Ближе к полуночи, когда Макс уже подумал, что пора уходить в свою соседнюю квартиру, за окном послышались первые отдалённые хлопки петард.
Зара посмотрела на часы.
— Старый Новый год.
Пауза.
И чуть тише:
— И день рождения родственника по отцу. Отца Анны Ахматовой.
Макс повернул голову.
— Правда?
Она кивнула.
— У нас в семье поэтому Старый Новый год всегда был немного странным праздником. Семейным.
Пауза.
— Папа каждый раз вспоминает.
Шампанское нашлось в глубине шкафа. Бокалов не было — разлили по стаканам, как в поезде.
Они чокнулись почти молча.
Потом вышли на балкон.
Небольшой, с чугунной решёткой, он выходил во двор и на узкую полоску неба над крышами. Петербург тихо светился. Где-то вдали вспыхивали редкие огни. Мороз щипал щёки, но холод не мешал — наоборот, делал всё яснее.
С балкона двор был как колодец — четыре стены, квадрат чёрного неба наверху. Где-то далеко, за крышами, хлопали первые петарды — глухо, по-зимнему. Мороз стоял сухой, звонкий. Звёзды над двором казались близкими и колкими, будто их тоже прихватило холодом.
На экране телефона, оставленного на подоконнике, появилась строка:
С Новым годом. Оба.
Макс посмотрел на экран.
Потом — на Зару.
Она тоже смотрела.
Не на экран.
На него.
Снег ложился на перила и сразу таял — чугун был ещё тёплым от квартиры внизу. Небо над крышами стояло низко, рыжее от фонарей. Нева где-то за домами угадывалась по запаху — холодному, железному. Зара знала этот запах с детства. Зимой он был острее. Как будто река напоминала, что она здесь — даже когда её не видно.
Тишина стала плотнее.
— Поцелуйте меня, — сказала Зара.
Без паузы до и без паузы после.
Макс замер на секунду.
Потом наклонился.
Осторожно.
Как будто проверяя не её — себя.
Они отстранились не сразу.
Он всё ещё держал её за руку.
— Я всегда думал, — сказал он тихо, — что искусственный интеллект однажды изменит мою жизнь.
Он чуть усмехнулся.
— В итоге он просто привёл меня в Питер.
Пауза.
— А всё остальное...
Он не договорил.
Зара смотрела в темноту:
— Искусственного интеллекта не существует...
— Artificial intelligence does not exist —
Макс не успел понять, что перебил её.
Он просто продолжил.
И замер.
Она не остановилась.
Даже не повернула головы:
— ...there is only an artificial environment for our collective human intelligence.
Тишина.
Глубже чем пауза.
Он смотрел на неё.
Долго.
— Подождите.
Пауза.
— Мы сейчас это вместе сказали?
— Да.
Она повернула голову.
Посмотрела на него внимательно.
— Hagrith?
Он покачал головой.
— Не может быть...
Пауза.
Тише:
— PhoeNIX...
— Ты?
Тишина вернулась.
Но уже другая.
Закрытая.
Решённая.
Макс коротко выдохнул.
Почти усмехнулся.
— Четырнадцать лет.
— Да.
Он провёл рукой по лицу.
Как будто проверяя не сон ли это.
— Я не знал с кем говорю.
— Я тоже.
Пауза.
— И не пыталась узнать?
— Нет.
— Почему?
Она чуть пожала плечами.
— Мне было важнее как ты думаешь.
— Но уже думала спросить.
Он кивнул.
Сразу.
Принял.
Без лишнего.
Ветер с Невы стал сильнее.
Зара чуть плотнее запахнула куртку.
— Пойдём спать, — сказала она.