- -
- 100%
- +
— Дэ ты був?
— Та… задержался. Ма, вы постирали мою голубу соколку?
— Ще вчора. Борщ исты будэшь?
— Большую мыску, а сыворотка е?
Рисунок автора
В ту ночь Лётчику снились цветные сны. Сначала он, ростом с курицу и в цыганских сапогах, ездил по своему подворью на лопате с навозом, в которую был запряжен горбузарев петух с лицом хозяина и с папиросой в зубах. Микола подъезжал к очередной курице и заговорчески, как пароль, спрашивал: "Вам не нужен бесплатный навоз с червяками?" Несушка деликатно выклёвывала лакомство и вежливо благодарила. Он не больно стегал кнутом Горбузаря, и после того, как тот говорил: "От винта!" — с чувством исполненного долга они ехали дальше.
А под утро ему приснился цветущий, благоухающий сад. Всё вокруг было залито мягким желтовато-оранжевым светом. Утреннее солнце всеми цветами радуги отражалось в мириадах росинок, которые были всюду: в воздухе, в диковинных цветах, на коре деревьев. Над садом гудели шмели, и Микола летал вместе с ними, а может, был даже одним из них. Но главное, в это время он испытывал такое острое чувство свободы и счастья, о существовании которых даже не подозревал.
* * *Для Миколы это было будто продолжение сна. Казалось, ещё немного — и он взлетит. В ушах свистел ветер, а за спиной пузырилась любовно выглаженная матерью голубая рубаха. За шуршащими шинами, как за реактивным самолётом, в лучах выплывающего из-за горизонта солнца клубилась пепельно-карминовая полоса. "Ничего-ничего, я ещё покажу им мёртвую петлю Нестерова…". Ни разу не притормозив на спуске, позванивая велосипедными ключами, он сходу выкатился на брусчатку, выложенную ещё военнопленными немцами. Справа от дороги тянулись колхозные поля, а слева до самого байрака стелилась не тронутая плугом холмистая степь. Солнце поднималось всё выше, и бегающим вдоль дороги жаворонкам, этим степным солнцепоклонникам, уже не терпелось взлететь ввысь и затянуть свой вдохновенный гимн ему.
Микола выехал на последний перед посёлком бугор и остановился. Подняв к солнцу подбородок и закрыв глаза, попытался вспомнить свой утренний сон. И удивительное дело. По мере того, как он постепенно переносился в сказочно-чудесный мир, душа наполнялась почти тем же неописуемым восторгом.
"Так значит, вот оно какое, счастье. А шо если в жизни его не бывает, а только во сне? Та не… я ж вспоминаю и чувствую его сейчас, наяву. Главное — не забыть сон".
Перед комбинатом, над фонтаном, в ветвях берёзы ворковала горлица. Микола впервые приехал на работу на велосипеде и решил до конца смены оставить его в ламповой. Он мечтал о такой машине давно, но только неделю назад стал счастливым обладателем одного из двух привезённых в скобяной магазин красавцев. Пропустив в дверях выехавшего на-гора взрывника, напевая под нос "Кубинский марш", Лётчик вошёл в «ламповую». Вот сейчас девчата увидят его с велосипедом, и только ахнут.
— Куба, любовь моя, Это идут бар… буд…— Бум!! Из глаз Лётчика посыпались искры, велосипед звякнул о стену, а сам он улетел под стол ламповщицы, которая успела только ахнуть.
Через мгновение, сцепившись, они с взрывником уже катались по полу.
— Ты зачем мой велосипед взял?! — хрипел взрывник.
Микола никого в жизни ещё не бил по лицу и теперь, со слезами на глазах то ли от обиды, то ли от напряжения, лишь сопел и мёртвой хваткой душил противника.
— Та я ж переставила твой велосипед во «фляговую»! — суетилась перепуганная женщина.
Их удалось растащить, только когда в «ламповой» появился участковый Дронов, от которого разило одеколоном "Красная Москва" и сапожным кремом.
— Товарищ взрывник, я штрафовал вас на три рубля за то, что вы послали на нецензурное слово ламповщицу Люду?
— Ну, штрафовали…
— А теперь я вас штрафую на пять рублей.
— А чего он к велосипеду такие же ножки от стула привязал?!
Пока Микола сидел с приложенным к глазу прохладным самоспасателем, из «фляговой» вывели близнеца его велосипеда. К багажнику для увеличения площади были привязаны две точно такие же гранёные ножки от стула, как и у Миколиного велосипеда — в скобяном магазине других стульев не продавали.
В коридоре Лётчик долго, во всех позах крутился перед окошком «тормозковой», тщетно стараясь разглядеть в стекле, большой ли синяк под глазом. "Вот как теперь на свидание ехать? Придётся сбрехать, что когда крепил кровлю, на глаз упала порода.
В штреке, когда он подошёл к своему электровозу, Наливайко уже ковырялся в дренажной канавке.
— Шо ты там делаешь?
— Та от, ключ ищу, забодай его комар… А-а!
Внезапно он выдернул из тины руку, и у ног Лётчика между рельсами шлепнулось что-то живое.
— Шо это меня укусило? — Наливайко внимательно рассматривал свой палец.
Микола с коногонкой[3][3] в вытянутой руке осторожно присел на корточки.
— Ты посмотри… — он не верил своим глазам, — так это ж настоящий живой рак. Щас, подожди…
Он бросил рака в резиновое ведро с песком, быстро снял телогрейку и, закатав до плеч рукава рубахи, почти по колени утопая в чёрной жиже, полез в канавку.
— О-о-о… И-ды сю-ды… Этот крупный.
— А что вы там делаете? — к ним уже подошла бригада с участка.
— Не мешай, — Микола даже не повернул голову, — не видишь — раков ловим?
Он не считал себя рыбаком, но сидящий в каждом мужчине охотничий азарт уже овладел им.
Заглянув в ведро, часть бригады присоединилась к рыбакам, а вторая, скептически ухмыляясь, решила не форсировать события.
— На три метра я участок забил!
— Та свети ты сюды, тут под аркой шевелился!
— Вот он!! Ох и клешня…
— Та отпусти мои пальцы, черт свинячий!
— Хлопцы, кажись, карась ушёл…
С «кареты» подошли ещё люди во главе с начальником смены.
— Что это вы здесь делаете? Какие раки? На глубине двести метров? Чья это затея? Смену мне решили сорвать? Николай! И мы тебе еще собираемся рекомендацию в партию давать?!
— Та я и сам…
— По выезду зайдешь к директору!
Микола поискал глазами Наливайку, но тот, довольный удавшимся розыгрышем, вытянув шею, выглядывал уже из ходка.
В ту смену транспортники едва успевали ставить порожняк под участки. Забойщики и проходчики чуть ли не дрались за свободные лопаты и отбойные молотки, а тормозки попросту выбрасывали на конвейер, не желая тратить на эту мелочь дорогое время.
Только в самом конце смены Микола остановился с партией груза недалеко от ствола. Передали, что на опрокидывателе вагонов, видимо, не выдержав такой нагрузки, сгорел двигатель. Слесари там уже работали, но было очевидно, что до второй смены его не заменят.
«От уже… Нашёл, где стать…». В глубине тёмной ниши угадывались очертания небольших ворот. Сам не зная для чего, будто против воли, он подошёл к ним поближе. Весь металл был глубоко изъеден, покрыт пузырями ржавчины, подтёками слизи и плесени и напоминал кожу какого-то мерзкого доисторического животного. Эта старая выработка за воротами пользовалась дурной славой у шахтёров. По словам старожилов, после войны в ней повесился один из лучших забойщиков шахты. И вообще, там происходило что-то необъяснимое и страшное. Микола в чертовщину не верил, но и он с некоторых пор стал замечать странные вещи. Вдруг, ни с того ни с сего, на этом месте начинали буриться вагоны, или гасла коногонка.
Раньше перед воротами была шлакоблочная перемычка, но сейчас над ними чернела широкая щель, в которой шевелилась свисающая с кровли паутина. "Откуда здесь воздушная струя?" Его тянуло в загадочную темень, как магнитом. Поставив ногу на приржавевший к петлям амбарный замок, он приподнялся и, как в могильный склеп, заглянул в проём. В нос ударил запах гниющей древесины. Нависающие ослизлые глыбы отбрасывали от коногонки причудливые тени.
Внезапно Миколе в голову пришла безумная идея. Однажды в детстве его воображение поразили невиданные окаменевшие растения в кусках породы, которые принес с шахты отец. Он вспомнил узор ажурных листьев с мелкими крапинками в них, и ему вдруг до такой степени, будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь, захотелось подарить подобный каменный цветок своей незнакомке. А его можно найти только здесь, ведь тогда проходили именно этот пласт у ствола. Откуда была такая уверенность? Этого он сказать не мог.
Сняв телогрейку, Лётчик с трудом протиснул узкое жилистое тело в щель под кровлей и на руках опустился в пугающий мрак. Прежде всего, на случай бегства, приставил к воротам полусгнившую шпалу и, подняв повыше коногонку, с опаской двинулся вперед. От высокой влажности в выработке стоял туман. Вся кровля и стойки были усеяны сверкающими капельками воды. Кое-где с боков белой пеной свисали наплывы диковинного шахтного гриба.
Ещё рассказывали, будто когда-то в этом бремсберге обнаружили трупы газомера и лампоноса. Судя по позам и совершенно седым головам, спасались они от чего-то, внушающего смертельный ужас.
"Лезет в голову ерунда всякая". Обходя давно вывалившуюся, покрытую толстым слоем пыли огромную глыбу, он внезапно замер. "Хто это?.." Только что впереди отчетливо слышались чьи-то шаги. Глаза лихорадочно шарили по сторонам. Рядом кто-то дышал… Не решаясь оглянуться, Микола медленно поднял вверх глаза. Над головой зловеще зияла пустотой широкая дыра. Возле неё на мокром, ржавом швеллере вдруг налилась капля и засветилась красным огоньком. „Кровь?!" Где-то глухо колотилось сердце.
— А… — открытым ртом, будто задыхаясь, он судорожно втянул воздух.
В нескольких метрах от него, в нише, кто-то стоял. Голова была в тени, но прыгающий свет коногонки выхватывал из тумана длинную засаленную телогрейку. Внизу тускло блеснул носок сапога. Дрожа всем телом, не в силах пошевелиться, Микола с ужасом ожидал роковую развязку.
— Бульк… — гулко, как в огромной пещере, разнесся звук от упавшей в воду капли.
"Висельник… Вон и второй сапог валяется… А где голова?"
Постепенно он рассмотрел, что на распиле, как на плечиках, висит рваная фуфайка. "Бежать отсюда быстрее. А как же каменный цветок?" Его немецкой коногонки на час еще хватит. Но за чёртовой телогрейкой часть кровли уже смяла верхняк и, выгнувшись дугой, грозила в любой момент обрушиться! Все его надежды рассыпа́лись в прах.
"А как бы она обрадовалась…" Напоследок, он присел под нависшим коржем и, пытаясь рассмотреть боковые породы, вытянул руку с коногонкой как можно дальше. Из мрака дразнил своей недоступностью обнажившийся ствол окаменевшего дерева. И вдруг, решительно и осторожно, как под брюхом дремлющего динозавра, Микола пролез под верхняком. Поставив лампу, стал быстро расщеплять пластинки осыпавшегося сланца. Затем потянулся к кровле. Было похоже на то, что его кто-то направлял, как в детской игре: тепло, ещё теплее… Негромко щёлкнуло, будто переломили сухую ветку, и он понял, что не успел. В следующий момент какая-то сила бросила его под стойку, где, втянувшись в телогрейку, как черепашёнок в свой мягкий панцирь, он всеми силами старался стать ещё меньше, чтобы забиться в какую-то щель и там переждать этот адский грохот.
Лётчику повезло. Он родился во второй раз, но родился слепым, как котёнок. Задыхаясь от пыли и безуспешно пытаясь успокоиться, дрожащими руками разбирал обломки породы в поисках коногонки. Но что это? Неужели… Снова и снова он гладил непослушными пальцами один из камней, который затем положил за пазуху. Микола сразу узнал ребристые листья папоротника, его выпуклые семена. Ему показалось, что он сумел нащупать там даже отпечаток бабочки. Если кто-то даёт ему это вопреки здравому смыслу, то неужели не поможет в такой малости… В том, чтобы выбраться отсюда.
Коногонку он нашёл, как и предполагал, разбитой, и взял лишь для самообороны. Ощупав весь завал, решил, что самому не справиться, а помощь может опоздать — к тому времени здесь наверняка скопится газ.
Дважды он пытался уйти на ощупь и дважды, сбившись с пути в завалах и перейдя к противоположной стенке бремсберга, возвращался назад, пока не понял, что ходит по кругу. Затем, обливаясь потом, долго шёл вверх по какому-то уклону, ощупывая бок выработки и иногда слизывая с него воду. Наконец, пройдя в подземных лабиринтах все круги ада, он упёрся в новый завал. Израненный и обессиленный, забился в угол старой вагонетки и затих. Ему хотелось хоть ненадолго забыться. Кошмары не страшили. Страшила действительность, которая, он знал, и есть его самый ужасный кошмар.
"Боже…" Микола вспоминал свои прегрешения и обещал ему и себе, что если выживет, всё будет по-другому. Он не знал, что мать отмаливала его грехи и каждый день крестила, уходящего на работу, вслед.
Проснувшись от отвращения, которое вызывал сладко-приторный, отдающий мочёй запах, он долго не мог сообразить, где находится. Что-то щекотало шею…
— А-а!! — он пулей выпрыгнул из вагонетки и чуть не упал, наступив на живой ковёр из крысиных тел, который вмиг покрыл и его. Тут же, запрыгнув обратно, вслепую крушил их коногонкой направо и налево, стараясь погромче стучать о борта. Он представил вокруг себя тысячи светящихся, уставившихся на него глаз, и стал содрогаться в конвульсиях тошноты. Вспомнились рассказы об огромных, величиной с небольшую собаку, крысах, обитающих здесь, о найденных человеческих скелетах, обглоданных ими… Дышать становилось всё труднее. Временами он впадал в беспамятство, затем, приведенный в чувство бросавшимися на него крысами, начинал стучать снова. Сколько длились эти провалы сознания — часы или мгновения — он не знал. Однажды его привело в себя очередное обрушение, произошедшее рядом, но почти не испугало.
Забыв о крысах — они, видимо, ушли из-за газа — Микола сумел попасть в свой цветущий сад, и летал там — рука об руку — с незнакомкой. Но теперь он придумал ей имя. Называл Ритой.
Напоследок, Лётчик сделал несколько глубоких вдохов и удивился, что долго не умирает. В разряжённом, загазованном воздухе вдруг появилась свежая струйка — тоненькая, как ниточка. И тут же он увидел… Нет, это был не свет. Это был только намек на него. Он вылез из вагонетки и, не отводя глаз от едва заметного пятна, пополз к нему на четвереньках. Под верхняком Лётчик нащупал отверстие и с трудом в него протиснулся. Дальше продвигался к зовущему, как мираж, свету то ли по старому заваленному шурфу, то ли по звериной норе. Выталкивая перед собой суглинок, как крот, вылез на поверхность.
Ослеплённый яркой зеленью и оглушённый птичьим щебетом, он ещё долго приходил в себя на склоне лесного оврага в заросшей крапивой воронке. Затем вдруг встрепенулся, с испуганным лицом похлопал себя по животу, но тут же облегченно вздохнул и достал из-за пазухи плоский камень. Впервые рассмотрев свой цветок, Микола слегка расстроился: " Батько красивший приносил. Може, ей и не понравится…"
Но в глубине души он гордился собой и представлял различные варианты их встречи с неизменно счастливым концом.
* * *Уже битый час в крайнем смятении Микола крутился на опушке леса, не решаясь от неё отходить далеко. Невероятно, но в этих краях он был впервые. К лесу, захламлённому заграничными бутылками и банками, вплотную подходил явно не советский город. Яркая реклама на стенах домов, диковинные автомобили, люди за столиками в цветных трусах, визгливая музыка — все было чуждое и враждебное. Собаки на поводках — и те были похожи то на чертей, то на поросят. "Неужели Америка? Вон и безработные в мусорнике роются. А небоскре-е-бы…" Придерживая за козырёк сползающую с головы ссохшуюся фибровую каску, Микола насчитал четырнадцать этажей! Конечно, того, что американцы за сутки заняли СССР, у него и в мыслях не было. Да и когда бы они успели все это построить? Выходило, что он сам оказался в Америке. "Сошел с ума? Нет. Ум есть. Под землёй везде советские шахты? Нет. Усыпили и…? Та не…" Он заметил, что начинает привлекать к себе внимание. "Шо, давно чёрного негра не видели? Конешно, у них работа в шахте только для белых. Денежная же. Шо ж робыть? Искать коммунистов? Придётся, наверно, пробиваться на Кубу — к Фиделю Кастро".
Увидев курящих за столиком уличных девиц, он вдруг подумал, что на прощанье интересно было бы хоть одним глазом взглянуть на публичный дом. "А ещё советский комсомолец…" И чтобы отогнать возникающие в его воображении похабные картинки, он стал глотать слюну, стараясь представить миску аппетитного борща, сало с часнычком, любимые вареники с вишнями… Но румяное сало вдруг начинало утопать в кружевах и на глазах превращаться в розовый кусочек женского тела.
К лесу свернул уткнувшийся в книжку очкарик, и Микола стал срочно вспоминать английский язык. Когда американец поравнялся с ним, Лётчик с поклоном, но не теряя достоинства, выговорил:
— Хау дую ду, чилдрэн!
На этом словарный запас английского закончился и он, подстроившись под шаг «профессора», вполголоса и почему-то с акцентом немецкого военнопленного спросил:
— Товарищ, я есть заблукавший шахтёр из Советского Союза. Это случайно не Америка?
На что тот, не замедляя шага, со вздохом промолвил:
— Нет. Это не Америка, масса Дик. Это Африка.
Микола был озадачен. "Тю, малахольный. А откуда ж он русский знает? Перебежчик?"
В целях конспирации какое-то время Лётчик решил переждать в лесу.
— А ты шо тут сидишь, як пигмей у засади? Дома робыть ничого?
Перед ним, подбоченившись, с кнутом в руке, стояла какая-то толстая баба в коричневом, засаленном на животе вельветовом халате. Он посмотрел по сторонам, но кроме них и коровы, жующей лопухи, на поляне никого не было.
— Бабушка, вы, мабуть, обознались.
— Ах, ты ж стэрво собаче!
— Женщина, покультурней выражайтесь!
— Я тебя сичас так культурно!..
Микола не стал ждать. Забежав за корову, он уже выглядывал между ее рогов, напоминая своей каской рыцаря с Ледового побоища.
— И шоб пока я знайду козу, загнав корову и дав кабану, шоб вы повыздыхали!
Страшная баба, как дрессировщик в цирке, со звуком, похожим на пистолетный выстрел, стегнула корову, и та побежала вверх по лесной тропке. Следом, придерживая рукой каску и подпрыгивая, чтобы не наступить на длинный коровий поводок из транспортерной ленты, бежал Лётчик.
Только когда корова перешла на шаг, он, отдышавшись, попытался собраться с мыслями. "Шо то 6уло?.." Отчего он так испугался ту сумасшедшую?
Его начинали донимать перелетевшие с коровы слепни, но Лётчик не мог отвести глаз от ржавой рельсы, торчавшей из слежавшегося штыба.
Выщербленная, с гнутой «пяткой»… Он готов был поспорить на что угодно, что сбоку на рельсе выбиты четыре буквы. Так и есть: ЮРГО. «Южно — русское горнопромышленное общество». Не хватало лишь заросшего бурьяном и шиповником бугра: всего, что оставалось от одной из первых в этих краях дореволюционных шахтёнок. Степной шлях, по которому еще два дня назад Микола ехал на работу, сейчас масляно блестел асфальтом. У него путались мысли. Неужели это не наваждение?
Зажав в руке каменный цветок, он бежал к дому отдыха, еще надеясь, что там всё осталось по-прежнему.
Вот уже просвет в деревьях… Еще немного… То самое место.
Едва взглянув на набережную, он изо всех сил зажмурил глаза. В них, как на негативной плёнке — где меняются местами свет и тень — отпечаталось чёрным небо, нависшее над белой, как бы выжженной землёй. Чёрный бетонный мальчик отбитыми руками уже не обнимал ни кого. Полуразрушенная лестница не вела ни куда. Оглушительно квакали лягушки. Будто подчиняясь невидимому дирижёру, они то замолкали, то вновь затягивали заунывный реквием.
— Боже, пусть это будет кошмарным сном, — он открыл глаза, но чуда не произошло. В грязно-зелёной воде отражались бегущие по небу тучи. Возле костра что-то коптили люди, похожие на призраков.
На ослабевших ногах Микола подошел к воде и упал на четвереньки. Низко опустив лицо, долго всматривался в своё отражение. Начал накрапывать дождь, и он прикрылся рубахой, но рассмотреть седого, морщинистого старика мешали капающие на воду слёзы. Как?? Он же еще не жил! Он ведь только собирается жить!
Лётчик нашел заросшую крапивой воронку, но вход под землю оказался заваленным.
"Вот и всё", — он оценивающе смотрел на дубовую ветку, напоминающую огромную птичью лапу. "Выдержит?..". Его руки медленно, очень медленно расстёгивали самодельный брезентовый ремень. Но это ведь будет не сразу, а через несколько минут. Куда спешить? Из рваной штанины, больно ударив по мизинцу босой ноги, выпал камень. Микола потухшим взглядом посмотрел на кусок породы, затем ногой перевернул его вниз рисунком. Вдруг подумал о матери. Сознание того, что он не успел сказать ей что-то самое важное, было тягостным и жгло мозг. «А может, она ещё жива?»
Опустив голову, брёл он по мокрому парующему асфальту домой, не зная, есть ли у него тот дом. Вечернее солнце светило, как и два дня назад, но уже не отражалось в облупившемся, засиженном воробьями памятнике Ленину.
Посреди своего двора, мало изменившийся внешне, но непривычно трезвый Наливайко насаживал на ось тележки старое, ржавое колесо. Культёй указательного пальца он ловко подцепил из банки солидол.
— А, Колёк, забодай тебя комар… Заходи. Опять в бане воды нема? Ты шо, бумажную каску получив, чи хипуешь? Давай купайся, и пойдём по капусту. Я ж из сторожами вчера договорился. Чи ты забув? А тут Раюшка тебя уже искала.
— Какая Раюшка? — Микола насторожился.
— Твоя. Корову в лес погнала.
— Так это в лесу была… — он застонал, как от зубной боли. — А хто у меня ещё есть?
— Свыня, индыки…
— Слухай, Петро… — и он, как единственно близкому по той жизни человеку, рассказал всё, хотя и видел по глазам, что тот не верит.
Оказалось, Наливайко помнил, что сорок лет назад Лётчик провел четверо суток под завалом, пока его не спасли.
— Петро, ты ж никому…
— Могила… забодай меня комар. А може, ты заспав? Сколько я тебе гривень должен? То я шуткую — проверка памяти.
— Слухай, а мать ещё жива?
— Поховалы давно.
— А как я вообще жил? — Лётчик заглянул в глаза приятелю.
— Ты жив — я тебе дам! Правильно жив. Мой домашний командир, бувало, каже: смотри, как правильно Микола-лётчик живэ. Хозяйство, аренда… Дочкам квартиры купыв: зятья-то не дуже путёвые.
Отвернувшись, будто что-то рассматривая под крышей, Микола чуть слышно спросил:
— Лётчиком не был? — и замер…
— Чего не было, того не было, брехать не буду. Но зато супруга у тебя, Раюшка — золото, забодай её комар. Ты с ней — как за каменной стеной… Сынок е, забодай его комар. Був — «шёлковый». Закончив горный техникум, работав уже замом Горбузаря. И вдруг став ругаться з начальством. Чего ему не хватало? Сейчас пасёт коров на Кабанячем, а зимой робэ кочегаром. Ну, это ему пороблэно, я знаю. Нужно к бабке сводить. Став крепко выпивать. Раз чи два в год берёт ящик водки и пока нэ выпье… Жинка выгнала. Ты шо, и внучку забув? Та така ж красива та умна…
— А где я вчера был?
— Та у Горбузаря ж навоз раскидав.
— Може, то позавчера было?
— Та не, вчера.
— А шо, Лукич ще живой?
— Та не, это ж его сынок начальником: Леопольд Горбузарь, забодай его комар.
— А нашо ты шелковицу срубал?
— Та мой домашний командир сказав, шо картошку затиняе.
Слушая Наливайку, Микола чувствовал себя преступником. Ну, какой он дед? Какой отец взрослых детей, если сам ещё парубок. Что он им скажет? Может, притвориться? А как подойдёт к этой чужой, пожилой женщине? И теперь до конца жизни не прикоснётся к молодице?! Та й жизни той осталось…
— Слухай, Петро, когда она придёт, сбреши, шо я у дитей.
Лётчик долго ворочался за Наливайкиным сараем, мучительно пытаясь вспомнить свой последний сон. Сад он видел, но только чёрно-белым, не испытывая в душе даже подобия былого восторга. «Забыл…». Даже лицо незнакомки виделось теперь, как сквозь запотевшее стекло.