Товарищ курсант, я вас узнал! Рассказы

Удивительная вещь – человеческая память. Она и друг, и учитель наш, утешитель и искуситель, и строгий судья. Память – это дар свыше, возможность человека и человечества в целом противостоять неумолимому времени.

Средневековый мыслитель рассуждал: прошлого уже нет, будущего еще нет, а время – это лишь врата, через которые будущее вытекает в прошлое. Человеку не дано заглянуть в будущее; но отними у него память – и он обречен быть дрожащей веточкой в тех самых вратах.

К памяти мы идем за утешением, за оправданием поступков, совершенных или задуманных, идем за глотком чистого воздуха, имя которому – бескорыстие; идем исповедоваться и каяться, идем настроить струны души, которые со временем начинают фальшивить. Идем к самим себе.

…Семидесятые годы двадцатого века

Цены и зарплаты на шестой части суши незыблемы, как египетские пирамиды, а годовщина Великого Октября воспринимается жителями нашей страны таким же бесспорным временным ориентиром, как сотворение мира и Рождество Христово.

Уже выросло, пройдя через оттепель шестидесятых, послевоенное поколение, и деловито, без суеты, стало «средним звеном» советского общества: начальниками цехов, завучами школ, инструкторами райкомов партии и командирами батальонов.

Страна штурмует космос, Арктику и Северный полюс, увеличивает добычу нефти и выплавку чугуна. В душе советского человека соседствуют гордость за великие свершения и досада на мелкие недостатки, которых в нашей жизни немало.

Руководство страны неустанно борется за мир во всем мире, особенно настойчиво – почему-то в далеком Гондурасе.

Во время дружеских застолий вперемежку поют и «дворовый шансон», и песни военных лет, и «битлов». Обыватель переворачивает страницу книги музыкальных пристрастий от поднадоевших тяжеловесных рокерских композиций к веселому и бесшабашному диско. Официально неверующая страна интуитивно все-таки понимает, что одним из смертных грехов является уныние, и широко, с удовольствием отмечает праздники – и революционные, и светские, и церковные. Уныние с позором изгоняется из общественной жизни…

Все меньше времени остается до запланированной победы коммунизма «в отдельно взятой стране». Впрочем, в эту победу народ верит, мягко говоря, куда меньше, чем в шестидесятые; но и вспоминать о том, что руководители партии и правительства обещали к тысяча девятьсот восьмидесятому году наступления эры благоденствия, считается дурным тоном, попахивающим политической незрелостью…

Хотя именно в восьмидесятом Олимпийские игры в Москве заставят биться в унисон сердца огромного народа и вспомнить, что мы живем в лучшей в мире стране.

Но в такт прощальной олимпийской песне защемит сердце, и мы, глядя вслед улетающему Мишке, начнем осознавать, что заканчивается очень значимая для каждого из нас эпоха, а шестая часть суши входит в зону перемен, разочарований и новых надежд.

И еще это время – особый период развития Вооруженных Сил СССР. Да, да, по правилам грамматики того времени, все эти слова – Вооруженные Силы СССР – писались с большой буквы. И, надо сказать, вполне заслуженно!

Армия в эти годы – один из самых влиятельных институтов общества. Это и «социальный лифт», позволявший парням из глубинки подняться к властным структурам разного, в том числе и самого высокого, уровня. На эти годы приходится апогей развития системы военного образования: многочисленные учебные заведения готовят самые разнообразные кадры – от сержантов до преподавателей военного искусства и философии.

Курсанты военных училищ и академий, обучаясь в крупных городах, имеют возможность доступа к библиотечным и архивным фондам, театрам и музеям. Чтение художественной и исторической литературы в те годы – одна из популярных форм проведения досуга военнослужащих. В их личных библиотечках появляются Куприн и Булгаков.

Армия в те годы, как это ни парадоксально – самое мощное «туристическое бюро»: сотни тысяч советских граждан с семьями выезжают за «железный занавес», от Кубы до Монголии, для выполнения служебных обязанностей. Подобно тому, как офицеры эпохи наполеоновских войн привезли в своих походных сумках воздух свободы, офицеры 1970-х, служившие за границей, с исправностью добросовестного почтальона доставляли через пограничные и таможенные кордоны нечто большее, чем вещественные доказательства несовершенства советской пищевой и легкой промышленности… Однако в «дальнем заграничье» для многих неожиданно выясняется, что постулат доморощенного космополита «где кормят, там и родина» есть не что иное, как недостойный человека примитивизм, а заезженное слово «патриотизм» наполняется новым глубоким содержанием.

Офицерское сообщество интуитивно вырабатывает свои правила общежития и свою мораль, зачастую не совпадающую с официальной. В это время как никогда актуально понятие офицерской чести, которую, как выясняется, нельзя ввести по приказу и поменять с изменением политической системы; а офицера невозможно лишить чести ни по приговору суда, ни по решению парткома.

Именно в эту пору я семнадцатилетним пареньком поступил в Новосибирское высшее военно-политическое общекомандное училище; а через четыре года, получив в торжественной обстановке лейтенантские погоны, отправился служить в одну из гвардейских мотострелковых частей Южной группы войск (ЮГВ), которая располагалась на территории Венгерской Народной Республики. И это время полно забавных и поучительных случаев, неожиданностей и открытий, о которых я собираюсь рассказать.

Я и мои друзья-сослуживцы молоды, честолюбивы, но честны и полны планов – настолько же грандиозных, насколько, порою, и наивных…

Судя по всему, учебная программа политического училища была рассчитана на подготовку суперменов. На память приходят кадры из замечательного фильма-пародии «Великолепный» с Жан-Полем Бельмондо. С утра его герой – настоящий супермен, проснувшись и накинув на роскошный торс дорогой халат, сочинял несколько четверостиший, безукоризненно играл на рояле пару инвенций или фуг, обнимал потрясающую женщину и только после этого отправлялся утверждать в мире высокие идеалы гуманизма при помощи стальных мышц и стрельбы по-македонски. По тогдашней советской терминологии это называлось «гармонически развитая личность».

В учебной программе политических училищ того времени было великое множество разных дисциплин, курсов и факультативов. Часть предметов представляла собой квинтэссенцию господствующей идеологии и апеллировала, скорее, к душе и вере курсантов. Вторая часть предметов обращалась к разуму и интеллекту, подспудно отрицая сам факт существования души.

Нужно отметить: «интеллект» и «беззаветная преданность идеям» – вещи, по большому счету, трудно совместимые. Просвещение – вещь взрывоопасная, что в полной мере ощутили на себе русские (и не только) монархи.

Одним из многочисленных предметов учебной программы была русская и зарубежная литература. С первой частью (то есть литературой русской) мы были более-менее ознакомлены в школе, да и читали мы в бескомпьютерный век немало и без какого-либо принуждения. Но вот современная литература зарубежная…

Творения прозаиков стран социалистического содружества, отутюженные собственной национальной цензурой, трудностями перевода на русский язык и окончательной идеологической адаптацией для употребления гражданами страны победившего социализма были удивительно однообразны и скучны. Редким исключением являлись отдельные произведения, изредка появлявшиеся на страницах журнала «Иностранная литература», да непричесанные цензурой самиздатовские опусы, отпечатанные на папиросной бумаге, передаваемые друг другу исключительно по знакомству с сопроводительной фразой, произнесенной полушепотом: «Ну, сам понимаешь…».

Захожу в аудиторию, беру билет. Избирательный характер памяти доказывается тем, что я до сих пор помню содержание доставшегося мне билета номер семнадцать.

Вопрос первый: «Публицистика времен Великой Отечественной войны».

Вопрос второй: «Антиколониальная направленность романа Андре Стиля „Мы будем любить друг друга завтра“».

Первый вопрос мне знаком хорошо. Второй же вводит в ступор самим фактом своего существования. Отчетливо понимаю, что мой красный диплом горит синим пламенем.

Замечаю, что дверь в класс приоткрыта, и обращаюсь к невидимому наблюдателю с просьбой о помощи. Жестами показываю номер билета и стреляю из пальца себе в висок. По легкому шороху за дверью понимаю, что сеанс невербального общения достиг цели: очередной курсант, зашедший для сдачи экзамена, технично доставляет на мой стол сложенный в гармошку, исписанный бисерным почерком листочек бумаги. Я спасен! В моей плотно сжатой ладони – плод коллективного творчества нашей учебной группы: серия «Шедевры литературы в миниатюре», том семнадцатый.

Разворачиваю шпаргалку. При этом страшно волнуюсь в силу почти полного отсутствия опыта использования дидактического материала такого рода. Успеваю прочитать: «Андре Стиль родился в небогатой семье шахтера…».

Дальнейшее требует пояснения. С большим трепетом вспоминаю наших педагогов-женщин. Их работа была сродни миссионерскому служению. С одной стороны, основу воспитания курсантов составляли точные науки, уроки военного ремесла, культ силы и всепобеждающей воли; с другой – предложение поразмышлять об основах бытия, проявить свое творческое начало. С одной стороны – беспощадный бог войны, с другой стороны – музы, дочери Аполлона и Мнемозины.

Замечательные педагоги, святые женщины, осененные значимостью своей миссии! Входить в аудиторию, наполненную мужскими бушующими гормонами и шовинизмом молодых суперменов – и сеять разумное, доброе, вечное – сродни подвигу святой великомученицы Варвары.

Много лет спустя, в тяжелые девяностые, я встретил на вещевом рынке преподавателя литературы, торговавшую китайскими шлепанцами. Она долго смущалась и не могла, видимо, себе простить, что она первая, поддавшись внутреннему порыву, окликнула своего – видимо, чем-то запомнившегося ей бывшего ученика… Она виновато улыбалась, а я неуклюже и высокопарно пытался выразить свое отношение к ее большой роли в моем становлении.

Разбитое зеркало империи превращается в мириады маленьких кривых зеркал, в которых отражается трагикомическая судьба поколения – свидетеля того, как это самое зеркало выпало из обветшавшей рамы и плашмя грохнулось на твердь бытия.

…Итак, дрожащей рукой (не нашел другой формулировки) я развернул шпаргалку. «…Родился в семье шахтера и с детства познал тяготы подневольного труда».

Я поднял глаза и оцепенел. Дело в том, что наша преподавательница по фамилии Косицкая, словно в оправдание своей фамилии, была носительницей легкого дивергирующего косоглазия. Под несфокусированным взглядом преподавателя я почувствовал себя жителем Помпеи, которого вот-вот накроет облако раскаленного пепла. Я судорожно сжал в потной ладони «плод коллективного разума» и понял, что воспользоваться «шпорой» мне не суждено.

Но мысль судорожно работала. Родился в семье шахтера… Подневольный труд… Мирей Матье, одна из 14 детей каменотеса… 1956 год – война в Алжире… «Шербурские зонтики» с гениальной музыкой Мишеля Леграна… «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя… Антиколониальная направленность… 1961 год – год освобождения Африки…

Обычно писатели, закончив писать книгу, придумывают эффектный эпиграф. Я же, имея эпиграф, судорожно пишу книгу…

Иду отвечать. Первый вопрос – сам себе нравлюсь: «Испанский дневник» Михаила Кольцова, репортажи Ильи Эренбурга – я логичен и убедителен.

– Спасибо, достаточно, чувствуется, что этот вопрос вы знаете глубоко. Переходите ко второму вопросу.

И я перехожу.

– Замечательный прогрессивный французский (догадываюсь по фамилии) писатель Андре Стиль родился в многодетной семье шахтера и с детства познал все тяготы подневольного труда. – Вижу, что особого отрицания эта информация у преподавателя не вызывает, и продолжаю более уверенно. – Поэтому тема социальной несправедливости, антиколониальная направленность наиболее близки его творчеству. Франция ведет колониальную войну в Алжире…

Окрыленный тем, что члены комиссии излучают доброжелательность и изредка одобрительно кивают во время моего монолога, я рассказываю трогательную историю любви, оборванную войной. Речь льется все более уверенно, мой рассказ начинает наполняться сентиментальными подробностями, а глаза преподавательниц – слезинками. Еще мгновение – и я почувствую себя полноправным соавтором прогрессивного французского писателя.

Краем глаза замечаю, что наш педагог выводит в моей зачетке «отл.»! Помимо глубокого удовлетворения, это порождает в моей голове мысль о том, что я слишком увлекся и излишние подробности в повествовании могут привести к моему разоблачению. Поэтому с пафосом произношу несколько общих фраз, последняя из которых повторяет название романа, и умолкаю…

Учиненный мною тотальный опрос показывает, что романа «Мы будем любить друг друга завтра» никто не читал.

Нет этой книги и в училищной библиотеке.

Через много лет я узнал, что лауреат Сталинской премии и кавалер французского ордена Почетного Легиона Андре Стиль написал в 1956 году роман, весьма похожий на тот, что я сочинил на экзамене по зарубежной литературе.

Для привития навыков агитационно-пропагандистской и культурно-массовой работы с самого начала нашего обучения в каждой роте из числа курсантов назначался замполит роты. В декабре эта почетная участь выпала моему другу Володе Саленко. К этому времени мы проучились четыре месяца – долгих четыре месяца адаптации к суровым будням военного вуза, огромных физических нагрузок, ежедневных занятий – в том числе полевых – по девять-десять часов, в условиях низких температур, почти полного отсутствия увольнений в город, перманентного конфликта желудочно-кишечного тракта с качеством и количеством столовской пищи. Вся система была направлена на подавление основных инстинктов курсантов-первокурсников, вследствие чего эти самые инстинкты никак не хотели сдаваться и были обострены до предела.

Как внештатный замполит роты и человек от воспитания интеллигентный, а от природы сердобольный, Володя мечтал сделать что-то приятное для всех нас. Чтобы светло, тепло, красиво, чтобы можно было съесть чего-нибудь вкусненького, чтобы не окликал тебя в любой момент строгий голос командира, чтобы не пахло сапогами и ружейной смазкой, чтобы можно было созерцать, а если повезет – то и познакомиться с прекрасной (а разве бывают другие?!) незнакомкой… Новосибирский государственный театр оперы и балета – вот то, что нужно!

Идею похода в театр командир нашей роты поддержал. В его фонотеке, хранившейся в канцелярии, были замечены грампластинки Бетховена, Вагнера и Чайковского. Поэтому предложение в ближайшую субботу организовать коллективное посещение сценического воплощения шедевра русской музыкальной классики – оперы Модеста Мусоргского «Борис Годунов» было встречено им с пониманием и даже с вдохновением.

Примечательным был тот факт, что в первое полугодие первого курса через частокол всяческих препятствий (нарушения дисциплины, недочеты в учебе, несоответствие, по мнению командиров, высокому нравственному и эстетическому идеалу) в увольнение просачивались единицы… А тут для посещения культурного мероприятия отпускались все, ВСЕ! – кроме суточного наряда! Никогда до этого, да и после (я так думаю!) у моих товарищей не было столь страстного стремления пообщаться с высоким искусством.

С момента получения известия о предстоящем походе в театр оперы и балета в расположении шестой курсантской роты произошли хотя и невидимые на первый взгляд, но все же очевидные изменения. Не стало слышно соленых армейских фразеологизмов; в расположении роты курсанты передвигались едва слышно, точно по паркету холлов храма искусства; даже на доске объявлений появился кем-то принесенный пожелтевший листок с либретто оперы «Борис Годунов» Новосибирского театра оперы и балета 1968 года постановки. А в бытовой комнате, то есть комнате для приведения формы в порядок (не в философском, а военном смысле этого слова) допоздна, по предварительной записи, до картонного стука отглаживались сорочки, брюки, кители и носовые платки…

Построение курсантов, убывающих в Новосибирский государственный театр оперы и балета, состоялось. Звучит команда «По машинам!», и два автобуса несут нас по Бердскому шоссе на встречу с прекрасным! За окнами автобусов мелькают декорации, порядком подзабытые нами за четыре месяца учебы: клубится пушистый снег, превращающийся в маленькие трассирующие пули около уже включенных уличных фонарей, ходят одетые в гражданское люди, и женщины с восхищением смотрят на нас! Ну точно – на нас! Ну точно – с восхищением!

…Махина театра, подобная заботливой наседке с огромными распростертыми каменными крыльями, укрывает нас от декабрьского мороза и внешнего мира. Осторожно и торжественно идем по отполированным до блеска полам, несмело отражаясь в огромных зеркалах. Следуем в гардероб. Разыгравшееся воображение уносит в иные времена, когда пехотные офицеры после победоносных баталий, сменив пропахшее дальними походами и порохом полевое обмундирование на парадное, гордо ступали на паркет столичных театров и салонов.

Звучит театральный звонок. Обитые красным бархатом кресла партера принимают нас в свои объятия. Беломраморные скульптуры божеств греко-римского пантеона по периметру бельэтажа своим совершенством и наготой ненадолго смущают молодых воинов…

Гаснет свет, звучит увертюра. Все окружающее окрашивается в неожиданно нереальные цвета, участившееся дыхание становится неслышным. Невидимый симфонический оркестр, повинуясь взлетающим вверх и пикирующим вниз рукам дирижера, плотно наполняет окружающее нас пространство удивительными звуками.

Венчание на царство Бориса… В келье Чудова монастыря старец Пимен пишет:

Далее следует сцена в корчме на Литовской границе, где пируют беглые монахи и будущий самозванец…

Пируют!!!

Володя Саленко окидывает взглядом зал и понимает, что многих ценителей прекрасного уже нет!

Наступает антракт, медленно свет заполняет зал, показывая, что мир не так совершенен, как мгновением раньше. Мы понимаем, что там, в Чудовом монастыре, на ступенях крыльца Кремлевских палат, была ИСТОРИЯ, были личности; а здесь – мы, всего лишь статисты театра под названием современная жизнь! О, как нам, молодым и честолюбивым, хочется оказаться в том судьбоносном моменте, где творится история!

Свет – великий художник всех времен и народов! Ведь зрение человека устроено так, что сетчатка глаза воспринимает только свет, исходящий, а чаще – отраженный от предметов, и ничего, кроме света! Только свет может обрисовать силуэт, проявить фактуру предмета, раскрыть его цветовую гамму. Да будет свет! Да скроется тьма!

И вот сейчас беглого взгляда на освещенный зал достаточно, чтобы определить, что обладателей алых погон, обшитых желтым кантом, в зрительном зале остались единицы!

Так где же все?! Конечно, в корчме!.. то есть в театральном буфете.

Театральный буфет советского времени! По замыслу «режиссеров» идеальной модели советской реальности, учреждения общественного питания в храмах культуры должны были дополнить и усилить ощущение восприятия прекрасного у посетителей театра. Здесь можно было встретить настоящую ветчину, сервелат, икру и многое другое. Все это было призвано сформировать у народа стойкое ощущение того, что высокое искусство и кулинарные изыски живут под одной крышей в гармонии и согласии… Надо сказать, что цены в театральных буфетах были… как бы это сказать поточнее… тоже «возвышенными». Но сегодня мы сказочно богаты, ибо накануне получили денежное довольствие в размере 8 рублей 30 копеек. (Именно столько получал рядовой курсант в месяц; сержанты – на 2—3 рубля больше). Не бог весть какие деньги, но красиво посидеть в кафе один раз очень даже можно.