Магия Джона Диксона Карра. Серия «Пестрая лента»

Мастер головоломок

Джон Диксон Карр остается проблематичной фигурой в истории детективного жанра, несмотря на свой несомненный авторитет и славу мастера самых изощренных головоломок и автора самых запутанных историй об убийстве в закрытой комнате.

Во-первых, он был коренным американцем, хотя большинство его произведений воспринимаются как работы английского мастера. Даже сами англичане нередко включают его работы в один ряд с работами британских мастеров жанра. Во-вторых, из-за прямо противоположных оценок его творчества, расходящихся от скупых оценок «скучно» до восторженных «гений!». Например, некоторые исследователи жанра, среди которых Жак Барзун и Робин Уинкс, склонны считать его работы бесплодными упражнениями в создании головоломных задачек, с интерлюдиями, наполненными утомительными от фарса сценками. В то время как другие весьма уважаемые критики, в числе которых Энтони Баучер и романист Кингсли Эмис, видят Джона Карра в пантеоне лучших представителей детективного жанра, где-то между Гилбертом Честертоном и Артуром Конан Дойлем.

Подобно другим авторам Золотого века детектива, Карр оставил после себя большое творческое наследие: порядка 70 романов и десятки радиопередач на детективные и криминальные сюжеты. Но в отличие от многих других классиков детектива, его творчество включает в себя работы очень разнообразные по жанру и стилю, чем мы обычно ожидаем найти у автора идеального преступления.

Одна из первых и ключевых его работ – «Убийство сэра Эдмунда Годфри» – представляет собой образец подлинного детектива классического типа. Отметим и очень важную для исследователей и блестящую по объему рассмотренного материала биографию Артура Конан Дойла («The Life of Sir Arthur Conan Doyle»). Среди произведений есть и несколько исторических романов, лучшим из которых следует признать «Дьявол в бархате», а также отличные критические работы, к примеру, знаменитая глава о Запертой комнате из книги «Три гроба»1. Среди более поздних работ Карра есть также и триллеры, которые, безусловно, опрокидывают принципы Детективного клуба с ног на голову. Здесь «Сжигающий суд», который, подобно роману Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда», написан с нарушением канона. И более спокойный детектив «Окно Иуды», в котором Карр умудряется свести все сюжетные линии к судебной драме; критики, кстати, считают этот роман лучшим образцом детектива в запертой комнате.

Поклонники этого писателя до сих пор спорят между собой, обсуждая, какая из книг Карра является лучшей в его творчестве. Например, С. Т. Джоши в своей критической работе «Джон Диксон Карр: критическое исследование» называет роман «Убийства арабских ночей» «величайшей чистоты детективом из когда-либо созданных». Роберт Брайней же указывает на роман «Кривая петля» как лучший в коллекции. Историк и романист Лилиан де ла Торре выбрал в качестве образцового романа и вовсе «Убийство сэра Эдмунда Годфри». А многие российские поклонники называют лучшим романом – «Табакерку императора», возможно, из-за высокого качества перевода. Но большинство читателей, которые знакомы с произведениями Карра, наверняка сойдутся во мнении, что расцвет творчества этого писателя относится к 30-м годам прошлого века, на которых мы и сосредоточим свое внимание.

Краткая биография

Приложение №1

Фрагмент из романа «Человек-призрак»

Для убийства профессора Гримо, а позже – равно невероятного преступления на Калиостро-стрит, подойдут самые фантастические определения. И для этого есть все основания. Те из друзей доктора Фелла, кто любит загадочные ситуации, не смогут найти в своих записных книжках более жуткой истории. Итак, дано: совершены два убийства, причем таким образом, что убийца должен быть не только невидимкой, но еще и легче воздуха. Согласно показаниям свидетелей, этот убийца расправился со своей первой жертвой и буквально испарился. Затем он совершил второе убийство посреди пустынной улицы, в обоих концах которой находились прохожие, но ни одна живая дуга не видела его, а на снегу не осталось отпечатков его ног.

Естественно, старший полицейский офицер Хедли никогда не верил в колдовство или привидения. И он был прав – не считая тех чудес, которые в нужный момент получали вполне земное объяснение. Но кое-кто уже начинал задумываться: а не является ли таинственная фигура, участвующая в этом деле, призраком, бесплотной оболочкой? Им начинало казаться, если снять с него шляпу, черное пальто и детскую карнавальную маску, то под ними ничего не окажется, как у Человека-невидимки из знаменитого романа Герберта Уэллса.

Выше было использовано выражение «согласно показаниям свидетелей». Нам следует быть очень осторожными в отношении этих показаний, особенно, если они получены не из первых уст. И в этом деле читатель в самом начале должен быть поставлен в известность, на чьи показания он может абсолютно положиться, дабы избежать ненужных заблуждений. Так сказать, должно быть заранее известие, что кто-то говорит правду – иначе не будет настоящей тайны, да и самой повести.

Таким образом, необходимо сообщить, что мистер Стюарт Миллз, секретарь профессора Гримо, не лгал, ничего не убавил и не прибавил от себя, а описал все события именно так, как он их видел. Также необходимо отметить, что трое независимых друг от друга свидетелей на Калиостро-стрит (господа Шорт, Блэквин и полицейский констебль Уизерс) говорят чистую правду.

В силу этих обстоятельств одно из событий, предшествующих преступлению, должно быть освещено более подробно. Это была заявка, толчок ко всем последующим событиям. Мы пересказываем его по записям доктора Фелла так, как мистер Стюарт Миллз описывал его самому доктору и старшему полицейскому инспектору Хедли.

Это случилось за три дня до убийства, в среду вечером, шестого февраля 193… года, в отдельном кабинете «Уорвикской таверны» на Мьюзеум-стрит. Доктор Шарль Берне Гримо жил в Англии около тридцати лет и говорил по-английски без акцента. За исключением живой жестикуляции, когда он бывал возбужден, и привычки носить старомодную черную шляпу и черный галстук на резинке, доктор казался большим англичанином, чем его друзья. Никому не было известно о годах его молодости. Он был состоятельным человеком, но продолжал преподавать, выступать с лекциями и писать статьи. Но последним он занимался мало, а кроме того, исправлял какую-то общественную должность в Британском музее, которая открывала ему доступ к тому, что он называл «манускриптами по прикладной магии» «Прикладная магия» была его страстным увлечением, и на ней он создал себе научный капитал: любая чертовщинa – от вампиров до «черной мессы» – вызывала его живейший интерес. Но в итоге, за все свои труды в этой области он получил пулю в грудь.

Он был рассудительным человеком. Сверлящий взгляд, манера говорить быстро и таким образом, что слова, казалось, сами, без участия губ, выскакивали из горла, смех сквозь зубы. Среднего роста, с мощным торсом, физически очень сильный. Все в округе Музея знали его черную бороду, чечевицы пенсне, прямую спину и семенящую походку.

Профессор жил в массивном старом доме на западной стороне Рассел-сквер. Вместе с ним проживали его дочь Розетта, экономка мадам Дюмон, секретарь Стюарт Миллз и разорившийся экс-учитель по фамилии Дрэймен, которого Гримо держал в качестве помощника в своей библиотеке.

Но настоящей компанией Шарля Гримо были члены своеобразного клуба, учрежденного в «Уорвикской таверне» на Мьюзеум-стрит. Друзья собирались четыре-пять раз в неделю в отдельном кабинете, зарезервированном специально для них. Хотя кабинет и не являлся официально отдельным, случайные посетители не осмеливались заходить в него, если только не были специально приглашены. Завсегдатаями клуба были: шумный и лысый коротышка Петтис, знаток историй о привидениях, Мэнгэн, газетчик, и Барнэби, художник. Руководителем и душой компании был профессор Гримо.

Почти каждый вечер (кроме субботы и воскресенья) Гримо отправлялся в «Уорвикскую таверну» в сопровождении Стюарта Миллза. Там с кружкой горячего грога в руке он садился в свое любимое кресло, чтобы уже весь вечер не вставать из него. По словам Миллза, споры часто бывали жаркими, хотя никто, Кроме Петтиса и Барнэби, никогда не давал бой профессору всерьез. Несмотря на свою интеллигентность, он был страстной натурой. Обычно они просто слушали его неисчерпаемые истории о колдовстве – настоящем или поддельном, когда простаков дурачат мистификациями. Сам по-детски обожал запутанные истории и, поведав очередное предание о средневековом колдовстве, в резюме кратко разоблачал его тайны, как автор детективного романа. Друзья наслаждались атмосферой таких собраний, напоминающих старомодные вечера в провинциальной гостиной. Это продолжалось вплоть до вечера шестого февраля, когда ужасное предзнаменование ворвалось в их круг неожиданно, как порыв ветра, распахивающего дверь.

– В тот вечер дул порывистый ветер, – рассказывал Миллз, – и обещали снегопад.

Кроме самого Миллза и Гримо, у камина сидели Петтис, Мэнгэн и Барнэби. Профессор Гримо, дымя сигарой и жестикулируя, излагал легенду о вампирах.

– Откровенно говоря, – сказал Петтис, – меня удивляет ваше отношение к этому вопросу. Сейчас я читаю книгу историй о привидениях, которых на самом деле, разумеется, не было. Тем не менее, я сам верю в привидения. А вы, специалист по всем этим загадочным явлениям, не верите ни одному из фактов, О которых сами же нам рассказываете… Это все равно как если бы издатель «Британской Энциклопедии» написал в предисловии, что не ручается за достоверность статей.

– A почему бы и нет? – сказал Гримо, как обычно почти не разжимая губ и не отводя взгляда от огня в камине.

– Я – человек, который знает слишком много, – продолжил он после паузы, – И потом, нигде не сказано, что настоятель храма должен быть верующим. Впрочем, все это не важно. Я занимаюсь этими вещами только для того, чтобы в итоге популярно объяснить всем, как возникают те суеверия и легенды. Например, вампиры. Предание, о котором я говорил, вышло из Венгрии, где возникло между 1730 и 1735 годами. Но вот вопрос: каким образом венгры получили доказательства, что мертвецы могут вставать из гробов и появляться среди людей?

– Так, значит, доказательства были? – спросил Барнэби.

Гримо самодовольно выпятил грудь.

– Они эксгумировали на кладбищах трупы и видели, что некоторые покойники оказывались перевернутыми и скрюченными, а на лицах и руках были кровь и ссадины. Это и послужило для них доказательством… Но если мы вспомним, что как раз в это время в Венгрии разразилась эпидемия чумы…. Подумайте о беднягах, которых похоронили заживо, решив, что они скончались. Представьте, как они бились в гробах, прежде чем умереть по-настоящему. Вот так, джентльмены. Именно это я и имею в виду, когда говорю о корнях суеверий. И это представляет для меня главный интерес.

– И для меня, – раздался чужой голос, – это представляет большой интерес.

Миллз рассказывал, что не услышал тогда, как вошел этот человек в комнату, хотя ему и почудилось движение воздуха от открывающейся двери. Вероятно, все были главным образом поражены именно вторжением постороннего в их компанию, куда практически не допускались чужие, и никто никогда не встревал в их разговоры. Или же их удивил голос того человека, низкий и хриплый, с иностранным акцентом и оттенком торжества, явно звучащим в нем. Как бы то ни было, от неожиданности все просто онемели.

– В нем не было ничего примечательного, – рассказывает Миллзз. – Он стоял в стороне от света пламени, в поношенном черном пальто с поднятым воротником, в низко надвинутой шляпе с опущенными полями. А ту небольшую часть лица, которую они могли бы видеть, он прикрывал рукой в перчатке.

Кроме того, что он был худым и длинным, Миллз ничего не мог сообщить. Но в голосе незнакомца, в его манере держаться, в жестах было что-то неуловимо знакомое.

Он заговорил. И его речь звучала так, словно он пародировал профессора Гримо.

– Вы должны извинить меня, джентльмены, – сказал он, – сказал он, и торжество в его голосе росло, – за вторжение в ваше общество. Но я хотел бы задать знаменитому профессору один вопрос.

– Никто и не думал возражать ему, – рассказывает Миллз. – Мы все внимательно слушали, словно завороженные. Даже Гримо, продолжая неподвижно сидеть с сигарой во рту, был весь внимание. Он только коротко произнес: «Ну?»

– Вы не верите, – продолжал незнакомец, убрав руку от подбородка и подняв указательный палец, – что человек может встать из гроба, что он может невидимым проникать повсюду, что четыре стены для него – ничто? А главное, что он опасен, как всякое исчадие ада?

– Я не верю, – резко сказал Гримо, – а вы?

– А я сделал это! Но это еще не все! У меня есть брат, который может еще больше, нежели я, и он очень опасен для вас, профессор. Мне не нужна ваша жизнь. Но он разыскивает вас.

Присутствующие постепенно начали приходить в себя. Молодой Мэнгэн, бывший футболист, вскочил с кресла, а коротышка Петтис нервно заерзал.

– Послушайте, Гримо, – сказал Петтис, – этот тип явно ненормальный. Может быть… – он сделал движение в сторону колокольчика, но незнакомец вмешался:

– Взгляните на профессора Гримо, – сказал он, – прежде чем вы решитесь звать людей.

Гримо взирал на пришельца с нескрываемым ужасом.

– Нет, нет! – воскликнул он. – Оставьте его. Пусть расскажет о своем брате и о гробах…

– О трех гробах, – добавил незнакомец.

– О трех гpo6ax, – согласился, – если вам так угодно. Сколько вам угодно, ради бога! Теперь, вероятно, вы представитесь нам?