Жизнь – штука длинная

Посвящается моей маме, и её отцу, моему деду, который приехал восстанавливать Кенигсберг в начале 1946 года.

Глава 1 Иван

– Вот же чертовки, немки эти, подумал Иван выходя из подвала. – Сказали сидеть – сидят как мыши, орднунг у них… Наши бабы давно бы меня кочергой огрели, не говоря уже о том, что собаку бы натравили. Собака, кстати, красивая – породная немецкая овчарка, зовут Марта. Он вдруг вспомнил своих деревенских барбосов, рот у которых не закрывался никогда, брехали на всё подряд 24 часа в сутки.

Иван был по происхождению из новгородской деревни, как все годные призван в июне 41-го, через год получил ранение, долго валялся в госпиталях, после чего был наконец-то комиссован и направлен на завод мастером механического цеха. Цех этот точил болванки для снарядов, потом завод вывезли из Пскова в Челябинск. Иван был достаточно образованным человеком, закончил автодорожный техникум, и, видимо это решило его судьбу при распределении в Восточную Пруссию для восстановления немецкого паровозного завода.

– Вон дом, выбирай квартиру и заселяйся, сказал с весёлой усмешкой комендант района Понарт. Иван посмотрел на дом, на добротную дубовую дверь, и пошёл заселяться. Поднявшись на третий, последний этаж, он всегда мечтал жить в небоскрёбе, после бревенчатой-то избы, он остановился, выбирая влево или вправо. 5-я или 6-я? Вспомнилось мальчишеское «шестерить», и он выбрал квартиру справа, номер пять.

Пиликнул звонок, дверь открыла немка лет тридцати пяти – сорока, высокая и стройная, из-за неё выглянула девочка лет 14-ти, и убежала куда-то вглубь необъятной квартиры.

– Kommen Sie bitte rein (*заходите) сказала белобрысая немка, Иван вошел в коридор и споткнулся о взгляд крупной немецкой овчарки, которая своими карими глазами, не мигая, смотрела ему куда-то в район кадыка. Собака сделала шаг вперед, и, не боящийся ходить в атаку Иван, похолодел, увидев размер клыков слегка ощерившейся собаки. – Halt, – резко сказала немка, – Sitzen. Собака не сводя глаз с Ивана, села рядом с ней. Иван вытер пот со лба и сказал: – Значит так, распоряжение коменданта, – он протянул немке розовый листок, напечатанный на двух языках. Немка прочитала, побледнела, защебетала что-то на своем, позвала дочь. – Ты это, – сказал Иван, – не торопись, до завтра можно, Морген, ферштеен? Немка, кивнула, стараясь не показывать наполненных слезами глаз. – Морген, – повторил Иван и, не поворачиваясь к собаке спиной, попятился за дверь квартиры.

– Куда же мне их девать, – думал он, спускаясь по лестнице. Он надеялся, что дверь откроет старик, проблемой которого станет выселение из предназначенной Ивану квартиры, но вспоминая голубые глаза белобрысой немки, он не мог позволить выбросить её и девчонку просто на улицу, даже при наличии такой серьёзной собаки. Собака, что собака? Пристрелят и все, у каждого первого мужчины в городе оружие. И тогда судьба женщины с дочкой будет и вовсе незавидной. – Проблема, – думал и думал он, – Ситуация.. Проблемы он привык решать, но эта казалась совершенно из ряда вон. Не заметив, он прошел первый этаж, и спустился ниже, оказавшись в подвале здания. Двери далеко не все были с замками, и он открыл первую попавшуюся. Нащупал выключатель, щёлкнул, тусклая лампа осветила подвал, довольно большой, метров двадцать квадратных. В углу угольная куча, как её не сожгли за время войны? Слева полка с банками и огурцами, справа какой-то сундук небольшого размера.

– Ёлки, это же прямо жилище…. Через подвал проходит труба канализации, чуть выломать, можно туда выливать ведро, там же труба с водой – помыться и попить, даже кран установлен. Еду готовить тут негде, придется эту проблему взять на себя, но где готовить на двоих, там и четверо… А, нет, пятеро, псина же тоже захочет есть.

– Ну, решено, завтра переселю их сюда, надо только замок найти, чтобы не нашли себе на голову проблем, – подумал Иван. Он открыл сундучок, внутри лежал по-немецки аккуратно разложенный инструмент, а сбоку, прямо для Ивана, лежал замок с тремя ключами. – Ну и славно, – сказал вслух Иван, – вот всё и устроилось.

Он, посвистывая, поднялся на этаж выше и вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Иван зашагал к зданию комендатуры, которая располагалась в здании бывшей пивоварни Ponart. Пивоварня почти не пострадала от бомбёжек, но этого «почти» хватило, чтобы нарушить строгий немецкий ordnung, принятый при производстве самого знаменитого Кенигсбергского пива. Завод теперь стоял, и непонятно было, заработает ли он когда-то снова, или нет.

– Выбрал? – Спросил с непонятной усмешкой комендант. – Так точно, – привычно ответил Иван. – И как там? – Снова непонятная усмешка. – Бабы были? – Не было никого, – зачем-то соврал Иван, вспомнив голубые глаза немки, – Сбежали, наверное…

Он шёл по почти нетронутой немецкой улице, слева стояли двухэтажные, красного кирпича, дома, часто целые, иногда с выбитыми окнами, по обеим сторонам улицы росли сады с цветущими яблонями, и запах цветения уже перебивал запах пыли и гари, который был тут давно, начиная с первой бомбежки англичан Кенигсберга в 1944 году. Наконец, справа показался уродливый серый бетонный вход в бомбоубежище, рядом с которым стояла большая палатка для временно размещённых переселенцев.

– Егор Иваныч, – позвал он сына, – Иди сюда, пойдём вещи собирать. Егор обернулся и кивнул. Он был шестнадцатилетним подростком, очень похожим на отца, такой же высокий и худой, но на лице Ивана отпечатались 4 года войны, ранение и тяжёлый труд, а лицо Егора было светлым и чистым, как бывает только в 16 лет даже во время войны. Копна белых, выгоревших волос и ярко-синие глаза завершали картину подростка, а развитые не по годам плечи делали его со спины похожим на мужчину.

– Завтра утром заселимся, – сказал ему отец, – тут недалеко. – Ты друзьям своим пока адрес не говори, – зачем-то добавил он, потом сообщишь, когда обустроимся.

– Да, не вопрос! – Радостно ответил Егор, которому уже очень надоело жить в этой огромной, бестолково организованной палатке, где все соседи были на виду, с их одеждой, запахами, привычками и болячками.

До возвращения отца с фронта, Егор жил с сестрой отца в Самаре, мать его погибла в первый месяц войны от бомбёжки, а отец был призван 22 июня 41-го, еще до знаменитого «Братья и сёстры». Работать пацану пришлось пойти сразу же, что и помогло ему стать физически крепким и развитым парнем.

Утром Иван с Егором двинулись к своему новому жилью. Всю дорогу Иван мечтал, чтобы эта немка, с её глазами, дочкой и собакой, просто испарилась из её же собственной квартиры, как будто их там никогда не было, и вчерашний день ему приснился.

Однако, подходя к дому, он понял, что надеялся зря.

– Гутен морген, – сказала немка, и добавила непонятное, где Иван услышал знакомое bereit* (готовы). Собака заворчала, ей происходящее явно не нравилось, а Егор споткнулся, увидев взгляд 14-летней немецкой девчонки, который одновременно излучал и ненависть, и обычное девичье любопытство к чему-то новому и довольно симпатичному. Его сердце ухнуло и остановилось, Егор подумал, что видел много синих глаз дома, но эти, с одной слезинкой в левом глазу, голубые до прозрачности, поразили его до глубины души. Девчонка заметила его взгляд, по-женски дёрнула плечом и отступила назад, за спину матери.

– Бурррр, – снова чуть рыкнула собака, но, повернув голову вбок, споткнулась о железный взгляд немки, села и замолчала.

– Комм, – сказал Иван, и пошел к подъезду, даря напрасную надежду Хельге, Еве и собаке Марте.

Он стал спускаться в подвал, поймав недоумевающий взгляд немки, подошел к выбранной вчера двери, и щелкнул выключателем. Тусклый свет осветил подвал, кучу угля в углу, и все остальное, что находилось в помещении. Немка издала какой-то непонятный звук, то ли всхлип, то ли стон, подошла к ящику с инструментами и погладила его.

– Надо же, – подумал Иван, – не глядя, выбрал их подвал, оказывается. Ну, тем легче им будет. Думать о том, что легче им было все-таки остаться в своей квартире, мозг рассуждать отказывался. – Вы тут это, не шумите, schweigen* (молчите), – щегольнул он вычитанным вчера немецким словом, – Verstehen* (понимаете)? Немка кивнула, отошла от ящика и стала смотреть, где бы им сесть. Места в подвале было более чем достаточно, под потолком было маленькое окошко, через которое, видимо, загружался в подвал уголь, и из этого окошка лился в помещение тусклый свет, который казался нитью, соединяющей подвальную жизнь с внешним миром.

– Подождите здесь, – сказал Иван, – Cейчас что-нибудь принесу постелить, – вышел за дверь и щелкнул замком.

Егор, приплясывая, ждал его в подъезде. – Ну что, пойдем в квартиру? -нетерпеливо спросил он. – Пойдем, – ответил Иван, – посмотрим, где нам жить. Они поднялись на третий этаж, и зашли в выбранную Иваном квартиру номер пять. Квартира поразила их какой-то медицинской чистотой. В ванной, стояла настоящая чугунная ванна, в туалете и в кухне пол был выполнен из полированной мраморной крошки, и блестел так, как будто его вымыли 5 минут назад. Слева по коридору располагались две двери, входы в комнаты, где стояла массивная, вероятно дубовая, мебель. В первой комнате была печь, из глазированной плитки, коричневого цвета, а во второй – печь была зелёной, и здесь, судя по картинкам на стенах, жила дочка Хельги, Ева. По правой стороне коридора была еще одна дверь, открыв которую Иван увидел малюсенькую, метров 5 квадратных, комнату, в которой была лежанка для собаки и миска для еды. Иван вздохнул, вспомнив, что в такого размера комнате прошла его первая брачная ночь с матерью Егора, погибшей женой Настей.

Иван распахнул шкаф, и, первое, что он увидел – была ночная сорочка, розовая, с кружевами, типа тех, что после войны наши русские модницы носили, как платья. Иван покраснел, хотел было закрыть этот проклятый шкаф, но вспомнил глаза немки, и полез внутрь искать одеяла, или что-то, что поможет им спать возле угольной кучи хоть с каким-то комфортом. Но обернувшись, он выругался, потому что на заправленной кровати лежала перина, одеяло и пара подушек. Он скрутил все, что лежало на кровати в некое подобие скатки, и пошел снова вниз в подвал.

Егор, в это время приплясывая, выуживал из кастрюли, которую зачем-то приготовила и оставила немка, крупные куски мяса, он давно не ел настолько вкусную и домашнюю еду, что он не различал вкуса мяса, картошки и капусты, ему казалось, что все вместе это какая-то небесная манна, такое приготовить на земле люди явно не могли. Его совершенно не интересовало то, что рядом стояли вымытые вилки, ложки и ножи, такую еду можно было есть только так, руками, быстро-быстро, не разбирая, что именно он ест.

– Ты бы еще башкой в кастрюлю залез – услышал он голос отца, – Ешь как свинья, забыл, что в мире существуют вилки? Егор торопливо вымыл руки и лицо, и схватил кухонное полотенце, висевшее рядом с мойкой, на котором была изображена кружка пива со странным кренделем рядом.

– Надо же, для нас приготовили что ли? -подумал Иван, – Хотя, почему для нас, она же могла подумать, что мы их будем кормить. Он поискал кастрюльку поменьше, переложил в нее странное блюдо из картошки и капусты, очень вкусно пахнущее, но, все-таки, запах тмина в нем был лишним. Подумав о том, что в подвале есть еще и собака, он пошарил глазами по кухне, и увидел на полу, возле мойки, ведро, на котором было написано Marta, в ведре находилась сваренная каша. Он взял вторую кастрюлю, положил кашу туда, взял обе и пошел в подвал. Для немок началась новая, не самая счастливая подвальная жизнь, однако лучше жизни в лагере, или гибели под бомбежкой.

Глава 2. Хельга

Хельга проснулась оттого, что Марта ёрзала в районе угольной кучи. Собака никак не могла устроиться на новом месте, инстинкт немецкой овчарки заставлял постоянно быть настороже. Казалось, она вообще никогда не спит, во всяком случае, в любой момент, как только Хельга разлепляла ресницы, она ловила внимательный взгляд карих собачьих глаз.

Немка набросила веревку на шею собаке, толкнула дверь, которую русский перестал закрывать, и вышла из подъезда во двор. Подъезд был проходной, и, живя в подвале, она уже две недели умудрялась выходить по ночам на улицу, не сталкиваясь с теми двумя семьями, которые жили в бывшем их подъезде. На улице было странное для Пруссии яркое звездное небо, которое, все-таки, иногда можно было увидеть в августе. Млечный путь выглядел ярким длинным фонарем и освещал большой двор, в котором Хельга и её семья очень любили гулять и отдыхать перед войной, там были и качели, и кинотеатр, и сады с грушами, яблоками и вишнями. Однако, сейчас двор выглядел опасной пещерой, в каждом закоулке которой мог притаиться враг.

Марта, понимая состояние хозяйки, быстро сделала свои собачьи дела, и потянула Хельгу назад в подвал.

Из-за угла вдруг появился сначала огонёк папиросы, а потом и сам высокий и худой человек. Марта молча натянула поводок, всем своим видом показывая, что всё под контролем.

– Это я, Иван – сказал вдруг человек, – не бойтесь меня. Услышав знакомый голос, Хельга чуть успокоилась, всё-таки этот русский не сделал им ничего плохого, кроме того, что забрал их квартиру и выселил в подвал. Ну, не он, так пришёл бы другой, и сделал бы то же самое. Этот хотя бы не выгнал их вообще на улицу, а побеспокоился, и обустроил им жилище в подвале. Марта, почувствовав состояние хозяйки, тоже ослабила поводок и села.

– Achtung, Strasse, verboten * (внимание, улица, запрещено), – произнес он набор слов, и приложил палец к губам. Второй рукой он указал на подвал. Хельга поняла, кивнула и чуть дернула собачий поводок. Марта встала, посмотрела снова на Ивана и пошла к чёрному входу в подъезд. Иван, чуть позади, проследовал за ними. Освещение было таким ярким, что он умудрился разглядеть немку сзади, и впервые в его голове шевельнулось, что она очень симпатичная женщина, пусть враг, пусть жена врага, но высокая, стройная, с прямой спиной и очень светлыми волосами. Ниже Иван глаза опустить постеснялся, в голове и так зашевелилось что-то неприличное. Он попытался вспомнить, когда он последний раз был с женщиной, в голове всплыла безобразная пьянка в Челябинске, перед его отъездом в Кенигсберг, и не менее безобразная повариха заводской столовой, которая, к тому же, во время акта любви, взвизгивала как-то очень неприятно, как поросёнок. Воспоминание помогло остудить голову, и Иван зашел в подъезд совершенно спокойным, тем более что и освещение от яркого звездного неба осталось во дворе, и немка совершенно слилась со стенами подвала.

За прошедшее после заселения время Иван уже успел устроиться на паровозный завод, представился директору завода, Исааку Векслеру, тот приехал с Дальнего востока, всю войну пытался попасть на фронт, но на каждый свой запрос получал ответ: «Товарищ Векслер, а кто в тылу будет работать? Бабы?» Так Исаак и проработал на судостроительном заводе во Владивостоке, который во время войны стал вместо рыболовецких сейнеров выпускать эсминцы и подводные лодки. Векслер доверил Ивану важное подразделение – госприёмку продукции. Но, поскольку продукции никакой еще не было, Иван был, что называется, «прислуга за всё» – решал какие-то вопросы по стройке, по разборке завалов некоторых цехов, даже наловил карасей недалеко в пруду Хубертуса и выпустил их в огромный пожарный бассейн, который располагался недалеко от самого большого цеха, откуда скоро будут выходить новые, красивые паровозы. Егора он тоже пристроил на завод, помощником старого усатого токаря, которого почти никто не знал ни по имени, ни по фамилии, а все звали просто Никанорыч, благо других Никаноровичей на заводе не наблюдалось. Никанорыч был из дореволюционной школы, работал токарем на Кировском заводе еще при Николае втором, и Иван, без сомнений, надеялся, что Егор научится у старого токаря мастерству не только точить ровные болванки, но и станет тем квалифицированным специалистом, которых с руками отрывают на любом заводе.

– Пойдёшь домой на обед? – Спросил Иван сына. – Нет, пап – ответил Егор, – я на заводе поем, столовка же заработала, кормят вполне прилично. «А мне придётся домой пойти, кто ж еще немок накормит?», подумал Иван, снял спецовку и потопал домой, благо идти было недалеко, минут пять.

Он толкнул входную дверь в подъезд, тяжелую, дубовую, с резьбой, которую Иван рассматривал недавно в течение 10 минут, находя в картинках, вырезанных на двери все больше и больше интересных ассоциаций с его жизнью. Вот картинка, на которой его мать доит корову, вот отец серпом срезает колосья ржи в поле, вот дядька Семён тащит рыбу в сети из реки… Не дверь, а картина неизвестного художника. Он уже давно удивлялся, как у немцев даже самые примитивные вещи, типа печки или кастрюли, напоминали произведения искусства. Он смотрел на коричневую печку, в кафеле с изразцами, и вспоминал печку в родной деревне, просто беленую, без изысков, и думал: – Ну, зачем им это? С этими мыслями он поднялся на третий этаж, где располагалась их, теперь их квартира, открыл дверь и пошел на кухню. Кухня была в стиле дома, на стенке висели ровными рядами медные сковороды, какие-то щипцы непонятного назначения, длинные вилки. Он поджёг деревяшку под плитой и стал ждать, пока нагреется вода под кастрюлей для каши. Надо же не только самому поесть, но и немок вместе с псиной накормить.

Не понимая зачем, он пошел в свою комнату, и распахнул большой дубовый шкаф, в котором не было его вещей, какие у него вещи? А были только вещи хозяйки квартиры, Хельги. Стараясь не обращать внимания на ночные сорочки, разных цветов, с кружевами, он открыл вторую створку шкафа. В этой половине уже не было белья, а висели разные платья, клетчатые юбки, какие-то пиджачки разных цветов, а на дверце был подвес, на котором были сложены разные шарфы из шелка, а над платьями была полка, на которой лежали разноцветные береты. Повинуясь какому-то необъяснимому желанию, он стал перебирать платья, увидел одно, темно-зелёное, вроде бы строгое, но не очень длинное, тонкой шерсти. Он снял его с вешалки и подумал: «Отнесу в подвал, вдруг наденет?»

На кухне зашумела кастрюля, Иван взял вешалку с платьем и пошел на кухню. Грустно посмотрел на пакеты с крупой, четвертый день подряд придется есть перловку. Когда каша доварилась, он взял большую, на полкило, банку тушенки, взрезал ее ножом, вывалил мясо в кашу, а жир из тушенки в ведро с надписью Марта, пусть псина тоже понюхает запах говядины. Подождал, когда каша немного остынет, снова переложил в две кастрюльки, подумал о том, что сам поест попозже, взял вешалку с платьем, и пошел в подвал.

Немки смотрели на него одинаковыми голубыми испуганными глазами, хотя, казалось, чего им от него ждать плохого? Ходит каждый день, кормит, детский сад, да и только, ешь и спи.

– Essen, Bitte * (еда, пожалуйста), – сказал Иван. При слове «Bitte» по лицу немки пробежала легкая улыбка, то ли ироническая, то ли благодарная, Иван не понял. Но подумал о том, насколько лицо Хельги преображает даже легкая усмешка, представить о том, как она смеется, он даже побоялся. – Держи, – он протянул немке вешалку, – будешь тут в подвале красоваться, кавалеров искать. Немка испуганно взяла платье, попыталась изобразить что-то вроде книксена, получилось плохо. Она стала расстегивать блузку, которая была на ней, чтобы переодеться, вдруг русский хочет увидеть, как это платье смотрится на ней, но Иван замахал на нее руками: – Ты что сдурела? Потом переоденешься. Она успокоилась, застегнула расстегнутую пуговицу, взяла кастрюльку для Марты, поставила перед собакой и погладила её по голове. Марта, вдохнув первый запах еды и уловив аромат тушенки, начала жадно глотать перловку. Хельга тоже почувствовала запах мяса, и, накладывая еду Еве, с благодарностью посмотрела на Ивана: – Danke…

Когда Иван ушел, Хельга вымыла все миски, в собачью налила воды, а их с дочерью посуду она привычно уже поставила на полку со стеклянными банками, подумав, что человек ко всему привыкает, в том числе и к жизни в подвале. В голову пришел взгляд Ивана, которым он смотрел на нее сзади, она прямо всеми нервами чувствовала этот взгляд, и не понимала, нравится ей это или нет. Постепенно ее мысли перешли к пропавшему на войне мужу, и она стала вспоминать их совместную довоенную жизнь.

Ульрих был коренастым и пузатым, носил рыжие усы, и, ей иногда казалось, что он не любит никого кроме Марты, и ничего, кроме пива. Их совместная жизнь текла как спокойные воды Прегеля, главной реки Кенигсберга, такая же чистая и незамутненная. Даже рождение Евы никак не поколебало образ жизни Ульриха, пиво и друзья по вечерам были неприкосновенны. Когда он принес домой щенка, Хельге показалось, что у Ульриха родилась новая дочь. Он три раза в день выходил с Мартой гулять, а при походе на рынок продукты для нее он выбирал тщательнее, чем для дочери.

Постепенно мысли Хельги перетекли на русского. Для неё он был врагом, человеком, который отнял у нее привычный образ жизни, выбросил из квартиры. При этом, она видела в нем приятного высокого мужчину, внешне прямую противоположность ее мужу. Она взяла свое зелёное платье, которое ей принес Иван, подержала его в руке, и начала снимать юбку.

Надев платье, она спросила у Евы: – Ну, как мне?

– Красиво, – пожала плечами Ева, – но зачем тебе это?

– Женщиной себя почувствовать, – ответила ей Хельга, и начала снимать платье. В самом деле, зачем сорить бисером перед свиньями.

Вдруг, дверь в подвал снова открылась, и на пороге появился Иван с сыном. Он внимательно посмотрел на Хельгу в платье, и отвел глаза так же, как он отводил глаза от её ночных рубашек в шкафу. Марта приподнялась со своего места, и стала внимательно смотреть на Егора, к Ивану она уже привыкла, опасности от его не было, а вот русский парень для неё был существом непонятным, и за ним следовало следить.

А Егор, не отводя глаз, смотрел на Еву. Он не видел до сих пор таких красивых девочек, как ему казалось, в полумраке она ему виделась ангелом с икон, которые были в церкви, куда его водила тётка. Ева тоже смотрела на Егора, и думала, насколько он является противоположностью ее друга Ханса, который и в шестнадцать лет был пухлощеким неловким подростком..

– Папа, спросил он, – а можно я с девочкой погуляю, как-нибудь во дворе?

– Можно, если осторожно, – скаламбурил Иван. Он поймал обеспокоенный взгляд Хельги, и постарался объяснить, о чем они только что говорили с сыном. Хельга понимающе кивнула, подумав, что она как минимум выходит с собакой, а Ева сидит в подвале безвылазно. – Morgen? – спросила она. – Nein, Sonntag – ответил он, подумав, что в воскресенье у них будет меньше шансов наткнуться на патруль. Что будет, если патруль их все-таки задержит, Иван думать не хотел, это было за гранью его понимания.

Глава 3. ЕВА

Ева точно помнила тот день, когда отец принес Марту домой. Они, вместе с другом Хансом, розовощеким пухлым оболтусом, весь день провели возле огромной котельной завода, в том месте, куда сливался деготь, образующийся после сжигания огромных куч угля. Ева, в ее четыре года, ничего не знала о процессе пиролиза, в результате которого и получался дёготь, но его запах она знала с рождения, поскольку котельная находилась не более чем в ста метрах от их дома, и её мама часто гуляла с коляской и маленькой Евой недалеко от этого огромного озера дёгтя.

Сегодня их с Хансом привлекли заросли странного растения, похожего на крапиву, но совершенно не обжигающего, зато имевшее цветы в форме колокольчика, на самом дне которого притаился сладкий нектар, за который дети воевали с пчелами и муравьями. Ева и сама не заметила, как дошла до забора, ограничивающего территорию котельной. Забор был сделан из колючей проволоки, и Ева, потянувшись за очередным цветком, больно напоролась лицом на колючку, зашипела от этого, она вообще не плакала, в отличии от нытика Ханса.

– Больно? – попытался утешить ее Ханс. – Давай подую…

– Нормально ответила Ева, которой на самом деле было очень больно, но отец учил ее, что признаваться в этом стыдно, тем более мальчику, который ей то ли нравился, то ли был менее противным чем все остальные мальчишки вокруг. Она всё-таки дотянулась до того цветочка, но для этого ей пришлось опереться рукой на землю, где, как назло, находилась небольшая лужица дёгтя.

Пришлось идти домой с грязной рукой, дёгтем на рукаве платья и царапиной на щеке, ожидая, что мама дома закатит скандал. Мама не терпела никакого беспорядка, все кастрюли дома были всегда начищены, а на мраморном полу кухни можно было проводить медицинские операции. Ева была не такой чистюлей, как мама, поэтому мать частенько ругалась на неё, заставляя дочку, несмотря на возраст, самостоятельно стирать и отмывать испачканное.