Благодатный ветер

Благодатный ветер

Глава 1

Мягкие шаги и шорох ночной рубашки приблизились со стороны печи, и вес уставшего тела отпечатался на краю кровати, в ногах. Он не открыл глаза, не шелохнулся. Только дыхание стало тише и осторожнее, словно он стеснялся самого факта своего существования.

Он лежал настороженно, чувствуя её присутствие, слабея от недостатка воздуха и наконец спросил:

— Что тебе надо, мама?

Её любящая рука прикоснулась к ногам, как в детстве — с осторожностью, чтобы не напугать. И после пронзительной паузы, среди абсолютной, раскинувшейся на десятки километров тишины, прозвучал её голос, печальный и окутанный грубой тоской:

— Давит в груди, не могу вздохнуть.

Сам того не желая, он открыл глаза и повернулся к ней.

Она. Маленькая сгорбившаяся фигурка, облачённая в белую ночную рубашку, застыла на краю кровати, сложив слабые, высохшие от времени руки на коленях, уткнувшись взглядом в чёрное от ночи окно.

— Чем я помогу тебе, мама? Ты же умерла, — произнёс он с последней порцией зажатого воздуха, и судорога перехватила грудь, не давая вдохнуть.

Неожиданно небесный грохот приблизился с западной стороны и, встряхнув состарившийся дом, ушёл за реку.

Низколетящая ракета или военный самолёт разбудили его, избавив от неприятного сна. Он ещё полежал в постели какое-то время и, понимая, что уже не уснёт, встал.

Один и тот же сон снился через день или два на протяжении последнего месяца, выматывал нервы и мучил душу. После этого сна он не мог отделаться от терзающих совесть мыслей до самого обеда, боролся с разной мерзостью в голове, поднимавшейся помимо его воли из глубины сознания и вытаскивавшей на поверхность застарелые страхи и обиды. Беспокойство теперь хозяйничало в сердце — от ожидания чего-то ужасного по масштабу и неотвратимо реального.

Он не был на родине больше пяти лет, а потому и могилы родителей наверняка находились в запустении. Надо было ехать, навестить — и Егор собирался каждую весну. Но наступало лето, а затем осень, и он придумывал отговорки, оправдывал себя и оставался дома.

Он вышел на улицу. Прохладный бодрый ветерок поднимался в гору с реки, влажный запах травы облегчал дыхание. Природа пробуждалась от сна, и укрывшаяся в кустах птичка звонко высвистывала один и тот же быстро надоедающий мотив. Егор привычными движениями размял плечи и шею, выполнил пятьдесят приседаний в три подхода и, подтянувшись шесть раз на деревянном перекрытии крыльца, вернулся в дом.

Дом построил его дед в ста пятидесяти километрах от города, в некогда многолюдном, а ныне пустынном дачном посёлке. Небольшой по размеру, но добротный, сложенный из толстых брёвен дом служил Егору постоянным жилищем последние пять лет. Даже на зиму он оставался здесь, лишь иногда, в исключительных случаях, утром отправлялся в город, но к вечеру всегда возвращался.

Совершив молитву, он продолжил сидеть на коленях, наслаждаясь временным отсутствием мыслей; осматривал аскетичную обстановку жилища, соединённую с чистотой и порядком. Поднявшись, стал собираться на рыбалку.

В три часа ночи ему исполнилось пятьдесят пять лет, о чём он вспомнил во время молитвы, но не сразу правильно рассчитал свой возраст.

Он перестал отмечать день рождения после сорока. Помнил, но уже не справлял. После сорока смерть подбирается ближе, и каждый год даёт ей дополнительный повод приблизиться почти вплотную. Что праздновать? Приближение смерти? Да и не с кем было праздновать. Он жил один, ушёл от семьи, похоронил родителей и потерял связь с друзьями.

Ритмичный такт лодочного мотора в пятнадцать лошадиных сил разбежался эхом, обогнув крутой берег неширокого извилистого залива, и алюминиевая, пережившая свой нормативный век, лодка неспешно заскользила поперёк многоводной реки к скалистому, белому от обнажившегося известняка берегу, нависавшему неровной стеной неприступной сказочной крепости, тянувшейся прямо из воды.

Под этой скалой хорошо брал судак. Ну а если он не клевал, можно было поймать окуня, всегда кормившегося плотным косяком в это время года, в начале осени.

Егор замедлил ход лодки, прищурившись, напрягая глаза, ища скопления чаек — признак наличия рыбы. Ещё сильнее натянув на затылок вязаную шапку из овечьей шерсти, он прикрыл ямку в черепе, в месте вживлённой титановой пластины — результат неудачного покушения — и, заметив пару чаек у края скалы, увеличил ход, заранее решая, в каком направлении будет бросать блесну. Сбросил груз и, привязав лодку, не торопясь стал вынимать снасти, покачиваясь на слегка заметной волне. Он то и дело поглядывал на суетливых обиженных птиц, метавшихся рядом, разговаривая с ними и ласково уговаривая не скандалить. Шапка сползала на глаза при каждом забросе спиннинга, и он незаметным для себя движением поправлял её снова, стягивая на затылок.

Он всегда ходил в шапке. Снимал только в доме, и то если заходил надолго. Шапка защищала от сквозняков, вызывающих головные боли, а ещё он стеснялся уродства раны. Егор так привык к шапке, что не снимал даже в жару. Вещь стала неотъемлемой частью тела и с точки зрения психологии, наверное, являлась своеобразным зонтиком, защитным куполом от зла и невзгод.

Солнце пекло спину, обещая ясный день, и хороший клёв увлекал, освобождая от мысленной смуты. Пришло время возвращаться, и Егор, оценив улов, уставился в даль противоположного берега, обдумывая дела на сегодня.

Вдруг взгляд переметнулся на проплывавший мимо лодки кулёк, раздувшийся от наваленных в него вещей. Егор сжал губы, оценивая было издалека находку, но отвлёкся на спиннинг, потянувшийся из рук. Чёрный чемодан в коричневую клетку, наполовину ушедший под воду, зацепившись за леску, тянул вниз по течению. Он обернулся и застыл от увиденного. На него надвигался «лесосплав», собранный, при внимательном рассмотрении, из человеческих тел, лежавших на спинах или уткнувшихся в глубину, вперемешку с поплавками багажа.

Чемодан тянул, и Егор, нащупав в кармане нож, не сразу сумел раскрыть лезвие вдруг задрожавшей рукой, но всё же срезал леску, освободив спиннинг. Бросив снасть у борта, он кинулся доставать якорь, чтобы плыть за помощью, но, вытянув его наполовину, шарахнулся, выпустив груз. Перед ним проплывал труп толстого мужчины, прижимавшийся к лодке. Помедлив минуту, Егор бросился доставать мертвеца. Поджав колени и распластавшись животом по борту, ухватившись руками за ремень штанов утопленника, он рывком подтянул тело на себя, но сил не хватило. Поднявшись с колен и перегнувшись дальше через борт, он снова рванул, подтягивая к себе, и наконец сумел закинуть тело на край лодки, тем самым накренив её и погрузив борт под воду.

Лодка стала наполняться водой, и Егор, исправляя оплошность, метнулся к противоположной стороне, выравнивая своим весом крен. Край приподнялся, подарив время и позволив подумать, но вариантов не оставалось, кроме как сбросить труп обратно в воду. Рискуя перевернуть лодку, Егор подполз к мертвецу, попытался скинуть его, но тот, зацепившись одеждой за крепление корпуса, держался, погружая своим весом борт под воду. Лодка тонула, и Егор, понимая, что в запасе лишь четверть минуты, стал таскать тело в разные стороны, надрывая живот, пытаясь за критически малое время освободиться от мёртвого груза. На мертвеце с треском порвалась рубашка, оставив торчащий клок ткани на алюминиевом корпусе. Труп слетел и медленно пошёл ко дну, а Егор, плюхнувшись на дно лодки, стал растирать на руках маслянистый белёсый налёт, оставшийся от тела.

Поднявшись, он разглядывал мертвецов, окружавших лодку. Ни страха, ни беспокойства уже не было. Им на смену пришли смиренность и покорность происходящему. Он смыл налёт, прополоскал руки в реке и, перебравшись на корму, зажал в кулаке запускной канат мотора. С первой попытки завестись не удалось, и он, подкачав топливо, сжал канат снова, но дёрнуть не успел. К корме прибило труп молодой женщины, которая тянула за собой, ухватив за руку, мальчонку пяти лет. Они словно спали, безмятежно закрыв глаза, и светлые волосёнки ребёнка шевелились в воде в такт набегающим волнам.

Егор оставил мотор и, дождавшись, когда мальчонку прибьёт ближе, ухватил трупик за курточку, поднимая в лодку. Мёртвая рука матери не отпускала мальца, железным кольцом обхватив тонкое запястье. Он, удерживая на весу мальчика, свободной рукой отдирал тонкие пальцы женщины, украшенные глянцевым маникюром неонового оттенка. Освободив ребёнка, он затащил его в лодку, положил в ногах перед собой. Из коротких штанишек торчали тоненькие ножки с одним ботинком, а белые носочки украшали рисунки мультяшных щенков. Егор надрывно выдохнул, подавившись горем, полоснувшим резкой болью по пересохшему горлу. Он закашлялся, и зрение помутнело от навалившихся слёз. На ощупь он завёл мотор и, не особо выбирая путь, помчался в залив, ударяясь носом лодки о трупы, рискуя запутать или повредить винт тряпьём или мёртвой плотью.

Причалив к берегу, он вытащил нос лодки на сушу и набросил на мальчика плащ-дождевик. Направился к дому, поднимаясь в гору; остановился лишь раз, чтобы отдышаться. Ворвавшись в дом, схватил телефон и набрал номер службы спасения. Торопясь, а потому сбиваясь и путаясь, он рассказал об увиденном и, уронив телефон рядом с собой, застыл в кресле, отрешённо уставившись на лист клёна, который лежал на полу и, видимо, попал в дом, приклеившись к подошве.

Вертолёт пролетел низко над домом и, долетев до залива, развернулся. Егор очнулся и, слегка покачиваясь, словно пьяный, вышел из дома, всматриваясь в речной простор. Там мотались надувные лодки с моторами, а спасательные катера держались друг от друга на одинаковом расстоянии, словно привязанные к невидимым точкам. Вертолёт петлял от берега к берегу, иногда зависая, а со стороны залива доносились многочисленные людские голоса.

Он вышел на берег, наблюдая за военными, устранявшими последствия катастрофы. Лодки то и дело утыкались в берег, и подбегающие к ним бойцы вынимали из них мертвецов, пакуя тела в чёрные мешки, складывали рядами на земле по неровной линии крутого берега. Группа офицеров неспешно вышагивала вдоль кромки воды, услужливо опекая долговязого в центре, который резко махал руками, отдавая приказы.

Егор широкими шагами, рассчитывая быстрым манёвром беспрепятственно подобраться к старшему, ворвался в группу военных и, растолкав мешавшихся на пути, очутился в её центре. Старший офицер уставился на него злым взглядом, слегка разбавленным удивлением.

— Кто у нас отвечает за секретность? Почему посторонние свободно шляются? — процедил старший, уничтожающе рассматривая подчинённых.

— Это я звонил, — сипло выдохнул Егор, внутренне готовясь сопротивляться. — Я рыбачил, когда они поплыли.

— Что? — переспросил старший офицер, то ли не расслышав, то ли не желая слушать.

— Видимо, это он сообщил о катастрофе, — несмело пояснил один из офицеров.

— Я понял, не идиот? — огрызнулся старший, не сводя надменного взгляда с неудобного свидетеля. — Майор, разберитесь с ним, раз вы самый умный, — приказал он и, обойдя стороной Егора, продолжил движение, уводя группу за собой.

Остался стоять только крепкий майор, лет тридцати, с щербатым лицом.

— У меня в лодке мальчонка. Я его только вытащить смог. Может, заберёте? — Егор заговорил первым.

— Лодка где? — спросил майор.

— Вон, — Он показал в сторону.

— Эй, вы двое, идите сюда, — офицер позвал оказавшихся рядом солдат. — Возьмите мешок и за мной. — Затем, посмотрев на Егора сочувствующим взглядом, тихо добавил: — Пойдёмте.

Скомкав дождевик и положив его под скамью лодки, Егор наблюдал, как бойцы запечатывают чёрный мешок. Майор, обходя лодку, похлопывал корпус рукой.

— Вы здесь живёте?

— Да.

— Как рыбалка?

— Время от времени.

— Кто ещё, кроме вас, здесь живёт?

— Дальше по дороге старик, но он плохо ходит. В выходные народ приезжает, но ближе к зиме здесь безлюдно.

— Вы на телефон что-нибудь сняли?

— Нет.

— И не надо.

— Телефон с собой?

— Нет.

— Ладно, идите. Позже проверим, — Майор отвернулся, намереваясь уйти.

— Что это было? — Егор не отставал от офицера ни на шаг.

— Автобус с парома упал. Водителю стало плохо, — ответил майор, остановившись.

— Автобус? В нём сколько мест? Сорок пять, не больше? Тут больше сотни мертвецов.

— Идите домой.

— Можно я помогу? У меня лодка, и места я знаю. — Егор и не думал уходить.

— Помогите. Прочешите берег залива. Только трупы руками не трогайте. Найдёте кого — зовите бойцов. — Майор отвлёкся на раскричавшегося в небе канюка и, не проронив ни слова больше, направился прочь.

Солнце скрылось за горой, предвещая скорую ночь. Егор плыл на вёслах вдоль берега, надеясь отыскать мать мальчика — труп той женщины с ногтями неонового оттенка.

— Зачем? Ну зачем я их разлучил? — укорял он себя.

Егору было не по себе от того, что он оторвал ребёнка от матери. Он переживал, что из-за него мать и сына похоронят в разных могилах.

Берег залива был каменистым, крутым и малодоступным. Еловый лес вплотную подбирался к воде, сбрасывая по весне деревья с берега из-за того, что размытая почва не удерживала корни.

Он всматривался вдаль и возле корней давно завалившегося дерева, сразу за изгибом реки, ближе к середине прибрежной каменистой полосы, увидел лежащего человека. Ускорившись, он приблизил лодку и, царапая алюминиевое дно об острые камни, вытащил её из воды. Он бросился к телу, запнулся, но не упал. Ещё издалека он понял, что это тело женщины, но это была не мать ребёнка.

Женщина оказалась моложе, лет двадцать или чуть больше, с коротко стриженными ногтями. Она лежала на спине с открытыми помутневшими глазами, с прилипшей в уголке сухой травинкой. Её голова провалилась в расщелину, из-за чего подбородок оказался высоко задранным, а длинные тёмные волосы запутались в камнях, по которым в поисках пропитания бегали муравьи. Рот и щека были испачканы загустевшей на воздухе кровью, судя по следу, вытекшей из носа. Шёлковая розовая блузка оказалась распахнута, обнажив маленькую грудь с точкой-родинкой возле соска.

Егор осмотрелся. Волны не могли так высоко забросить труп, но рядом никого не было. Он нагнулся над девушкой, запахнул мокрую блузку, и на его пальцах остался смолянистый белёсый налёт — такой же, как от толстяка.

Это выглядело странно. Егор не поверил объяснению военного об упавшем автобусе. Спустившись к реке, он закричал спасателям, размахивая руками.

Тяжёлый тупой удар пришёлся в спину между лопаток, заставив пошатнуться вперёд. Камень, оттолкнувшись от спины, с твёрдым звуком ударился об утопленный в землю валун и подкатился к ногам.

Егор обернулся. Он был один.

Грудь девушки снова была обнажена, и вдобавок полностью были оголены ноги — юбка была задрана на живот. Он ещё раз подал спасателям знак и, вернувшись к девушке, привёл её в порядок. Он отошёл от трупа на пару шагов, шёпотом читая молитву, и единственная на краю берега кривая берёза вдруг зашаталась, скрипя крепкими корнями, и свалилась поперёк откоса, уйдя верхушкой под воду. Лодка спасателей, приближавшаяся на скорости, вдруг развернулась, а мощный мотор зачах.

Егор вернулся домой ночью. Поставил на плиту чайник, уселся рядом на деревянную, сделанную своими руками табуретку. В стекло светильника под потолком бился толстотелый бражник, а под полом скреблась мышь. Чайник закипел, и он, выключив плиту, не стал пить заварившийся чай, а ушёл с веранды в дом и, толком не раздевшись, завалился спать.

И ему снился сон.

Среди полумрака больничной палаты стояли его друзья и знакомые из далёкого прошлого. Все улыбались, обнажая отчего-то гнилые и кривые зубы. Он протиснулся к центру, где стоял операционный стол. Егор увидел на столе мужчин, лежащего с закрытыми глазами, накрытого белой простынёй, пропитанной местами кровавыми пятнами. Егор стащил простыню и узнал в мертвеце себя. Друг Сашка, вцепившись ему в плечо, протягивал окровавленный нож, повторяя одно и то же: «Почему не берёшь? Почему не берёшь?»

Егор замотал головой, отказываясь брать нож, и тогда друг, оттолкнув его с силой, ринулся к телу и с вязким звуком стал втыкать нож в плоть.

Егор проснулся.

В дом стучали. Настойчиво и нагло, не останавливаясь ни на секунду.

Он накинул куртку, включил свет на крыльце и открыл дверь. Перед ним стояли двое. Мужчина лет сорока, худой, с сильно вытянутым лицом и острым носом, в капюшоне худи на голове. И женщина лет двадцати пяти, тоже худая, но выше мужчины на голову, лишённая привлекательных для женщины округлостей, стройная, как тростинка. На ней ладно сидел белый спортивный костюм, а голова, как и у мужчины, была спрятана под капюшоном.

— Хозяин, выручай, — заныл незнакомец, театрально приложив ладонь к области сердца. — Машина заглохла, пусти до утра переждать. Пожалей хоть жену — боюсь, замёрзнет.

Егор растерянно стоял в дверях, не зная, как поступить. Он отступил, впуская пару на веранду, на ходу придумывая, где их разместить. Спать с незнакомцами в одном доме ему не хотелось.

— Чайник поставить? — предложил он, подвигая ногой табуретки.

— Не откажемся. — Незнакомец усадил жену ближе к хозяину, грубо стащил с её головы капюшон.

Женщина направила на хозяина взгляд из-под опущенных ресниц, и Егор отметил её красоту.

Поставив на плиту ещё не совсем остывший чайник, он уселся подальше от гостей, внутренне напрягся и стал наблюдать за танцами неугомонного бражника возле светильника.

Все трое молчали, и лишь беспокойная мышь продолжала шуршать под полом. Чайник засопел, и хозяин, разлив кипяток в кружки, достал хлеб и колбасу, с долей опасения положил нож на стол. Незнакомец оживился и, не снимая с головы капюшона, отрезал неровный кусок хлеба, небрежно бросил на него толстый кругляк колбасы. Есть не стал, а положил бутерброд перед собой, сделав вид, что отхлебнул чай. Его жена, не стесняясь мужа, строила глазки хозяину дома и не обращала внимания на еду.

— У реки военные. Может, они с машиной помогут? — Егор сделал попытку избавиться от незваных гостей.

— Ну уж нет, — возразил незнакомец. — Находились мы уже в потёмках, чуть ноги не переломали. Лучше с утра, как рассветёт. А что, хозяин, выпить хочешь? — Узкие и хитрые глаза гостя наполнились озорством.

— Я не пью, — ответил Егор, жалея, что открыл дверь.

— Я тоже не пью, но с собой ношу на всякий случай. — Гость завёл руку за спину, а вытянув — уже держал фляжку, украшенную сбоку свирепой кабаньей мордой. — Бери, не стесняйся, там коньячок.

— Я вам подушки и одеяло дам. В бане переночуете. — Егор поднялся с табурета и зашёл в дом, вернувшись через несколько секунд с постельными принадлежностями.

— Баня открыта. Вон там, по дорожке. — Он ждал, что гости поднимутся, но они по-прежнему сидели.

— Чего суетишься? — Гость пододвинул к себе нож и начал умело крутить им, словно лопасть вертолёта. — Посидим ещё и выспаться успеем.

Егор нахмурился.

— Подойди и возьми постель, — угрожающим тоном проговорил он. — Идите ночевать в баню или валите в лес.

— Ого! — удивился гость. — Серьёзный мужик, а с виду простоват. — Он засмеялся, подёргивая краями капюшона. Ловко подбросил нож перед собой и, не дав упасть, так же ловко поймал. — Баня так баня. Жену в доме оставь. Она мерзлячка — простынет.

— В бане дрова и спички, не замёрзнете.

Гость хлопнул ладонью с ножом по столу, поднялся и, оставив его на столешнице, забрал постельное и вышел на улицу. Его жена продолжала сидеть.

— Муж не ревнив, а я за свободные отношения. Позволь остаться, я ласковая, — прошептала она чувственным голосом, сжав ладонь Егора в рукопожатии.

Он, зажав её руку в ответ, притянул женщину к себе, заставив подняться, и, грубовато добавив силы, выставил её вон, после чего закрылся на замок. Он, вылив из кружек чай, оставил их в раковине немытыми, убрал со стола нож и, выкинув в помойное ведро бутерброд, вернулся в постель.

Жар близости обнажённого тела и влажные следы поцелуев на шее разбудили его.

Он закрылся ото сна рукой, не разобрав в темноте, что происходит, и попытался привстать. Но ему помешали, мягко надавив на грудь: гостья соблазнительным шёпотом попросила успокоиться. Она оказалась сверху, обхватив его ноги бёдрами, и лёгкая дрожь нарастающей страсти прокатилась по её телу. Егор провёл ладонью по её бедру, проскользил по атласной коже спины и, схватив за шею, сбросил её с себя. Но осязание шершавой колючести в основании черепа заставило его брезгливо одёрнуть руку. Женщина в ответ молниеносно вцепилась зубами в предплечье, прокусив до крови мякоть мышцы. Егор зарычал от боли, рванув её за волосы, и, взбесившись, стащил с кровати и поволок вон из дома. Гостья изогнулась, вцепилась ногтями ему в лицо, пытаясь зацепить глаза, и, прокусив ухо, зашипела, словно дикая кошка.

В темноте, зажмурившись, спасая глаза, Егор натыкался на препятствия, пробираясь к выходу. По пути он зацепился голой ступнёй за ножку кровати, ушиб пальцы ноги, свалил стул и ударился плечом о косяк.

Наконец он вырвался на улицу, сбросил на землю гадину и, отступив на крыльцо, быстро захлопнул дверь. Его неровная, ужасная с виду рана на предплечье обильно кровоточила. Кровь также сбегала на плечо из уха.

— Тварь! — громко закричал Егор, заматывая руку полотенцем. — Тварь! Тварь! Тварь!

С улицы с силой навалились на дверь так, что затрещал деревянный каркас. Темень ночи за окном смешалась с мерцающими, разнузданно пляшущими пучками света. Сруб бани стремительно разгорелся и полыхал густым пламенем, тянущимся к звёздам красно-жёлтыми языками, с избытком разбрасывая яркие искры. Дверь царапали когтями и грызли зубами, настойчиво пытаясь избавиться от препятствия. Егор ушёл с веранды в дом и, опустившись на колени, предался молитве, не обращая внимания на то, как трясётся и скрипит дом, как прогибается деревянный потолок, как с печи падают плоские куски штукатурки.

Егор проснулся, всё так же стоя на коленях, навалившись плечом на кровать. Кровавое пятно расплылось на ковре, тело ныло от усталости, и его трясло от озноба. Он стянул с раны полотенце и сморщился от того, что увидел. Разорванная зубами кожа приняла нездоровый цвет, а углубление с неровными краями заполнилось вонючим гноем. Он дотронулся до больного уха и не нащупал мочку. Глубокие царапины, избороздившие лицо, мучили пульсирующей болью.

Егор вышел на улицу и увидел следы когтей на двери и настиле крыльца. При этом баня стояла целая, нетронутая огнём. Пройдя к кустам малины, он поднял с земли разбросанные постельные принадлежности, скомкал в клубок и затолкнул в ржавую бочку с мусором.

Над рекой петлял вертолёт, и лодки, как и накануне, резали водную гладь. Второй день военные зачищали следы неизвестной трагедии.

Егор поджёг мусор в бочке, но появившееся было пламя тут же погасло, оставив лишь изломанный столбик дыма. Полив тряпки отработкой моторного масла, он повторил попытку, но огонь отказывался приживаться.

Любопытная сорока, усевшаяся на трубу бани, стрекотала — вещала по округе пернатые новости.

Егор глубоко вздохнул и, нянча пострадавшее предплечье, принёс из сарая канистру с бензином в надежде поджечь мусор с помощью горючего.

— Мы заставим зло ответить, — прозвучал за спиной мужской голос, и Егор, поставив канистру на землю, оглянулся.

В трёх шагах от него стояли двое молодых парней в военной форме — без головных уборов и без знаков отличия. Ребята были похожи как близнецы. Крепкие телом, с ясными лицами и высокими лбами. Светлые кудрявые волосы, подстриженные на один манер, словно надраенные воском, отражали солнечный свет.

— Человек не знает, где для него добро, а где зло и в какой момент случится беда. — Один из бойцов подошёл ближе и, указав на канистру, добавил: — Не боишься поджечь и себя?

Егор отнёс канистру подальше от бочки, задержался в стороне, подозрительно изучал бойцов, не зная, что ответить и как повести себя. Между тем тот, что говорил, поднял с земли камушек, поиграл им, подбрасывая на ладони.

— Ты растерялся, и это понятно. — Боец бросил камушек в бочку, и вспыхнуло пламя, стремительно разгораясь. — Но как знать, насколько полезны для тебя эти царапины на лице и то, что осталось от уха? И насколько была бы вредна услада с чужой женой? Вся жизнь человека — испытание. Как отделить достойных и дать им жить дальше среди нас в лучшем мире от мертвецов с прогнившими душами? Если не будет бед и сложного выбора, то как тогда выбирать достойных? Только в беде срываются маски лицемерия и раскрывается человеческая душа, обнажая даже самые потаённые уголки. Подойди ближе. Мы пока ещё на твоей стороне. — Боец протянул Егору платок, сложенный ровным квадратом.