Липовый пафос

Липовый пафос. Новелла 1: «Точка сборки»

Он не искал её. Он просто перезагружался. Лавка в сквере – лучший сервер для этого. Фридрих впитывал шум города как белый шум, пальцы машинально листали ленту, взгляд был пустым и, как всем кажется, прикованным к экрану. На самом деле, он был настроен на волну намерения. Он ждал сигнала. Шёпота вселенной. Щелчка.

И он его услышал. Не звук. Ритм.

Чёткий, отбиваемый каблуками по брусчатке. Не суетливый, не деловой. Уверенный, даже немного вызывающий. Тук-так-тук-так. Музыка её шагов.

Он поднял глаза. Солнечные зайчики прыгали по тёмному пластику очков на её лице. Он не видел глаз, но видел всё остальное: лёгкую улыбку-загадку в уголках губ, будто она только что вспомнила что-то смешное, волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались две непослушные прядки, и… книгу. Старую, потрёпанную, в бумажной обложке. В бумажной! В двадцать первом веке. Это был знак.

Она прошла мимо. Мимо его лавки. Ритм её шагов начал удаляться.

Обычный человек поднялся бы, побежал, начал запинаться: «Девушка, можно вас на минуточку?». Фридрих остался сидеть. Он просто изменил точку сборки мира.

– Кафка в бумажной обложке – это последний уровень храбрости, – сказал он в пространство. Голос не громкий, но чёткий, будто не он это сказал, а кто-то другой. Просто констатация факта.

Ритм шагов споткнулся. Прервался. На секунду.

Она обернулась. Солнечные зайчики скользнули с её очков прямо на него.

– Простите?

– Ничего. Просто восхищаюсь. Бумажная обложка – это как выйти из дома

без бронежилета. Прямо вот так, нараспашку, всему миру: «Я уязвима. Читайте меня». Смело.

– Или наоборот, – парировала она. – Это лучшая броня. Все видят корешок, думают: «А, умная». И проходят мимо. Боятся заговорить.Она медленно подошла. Теперь он видел её глаза. Карие. С любопытством.

Фридрих улыбнулся. Он не стал спорить. Он согласился.

– Гениально. Маскировка под неприступность. Работает?

– До сегодняшнего дня – безупречно, – она рассмеялась. И это был не смешок. Это был настоящий, лёгкий смех. Его первая победа. Нет. Не победа. Отклик.

Они смотрели друг на друга пять секунд. Сквозь них проходили люди, шумели машины, но в их микромире было тихо. Фридрих чувствовал, как щёлкают шестерёнки, как находятся нужные слова. Не для того, чтобы произвести впечатление. А для того, чтобы продолжить resonance.

– Фридрих, – представился он, не протягивая руки.

– Лика.

– Лика, – повторил он, будто пробуя на вкус. – Значит, так. Я предлагаю рискнуть вдвойне.

– Это как?

– Во-первых, я уже заговорил. Броня пробита. Во-вторых… – он сделал паузу, глядя прямо в её карие глаза, – …я предлагаю отложить Кафку. И написать свою собственную историю. На одну чашку кофе. Без брони.

Она посмотрела на книгу в своей руке, потом на него. Улыбка снова тронула уголки её губ.

– А если история окажется липовой? Слишком пафосной и ненастоящей?

– Тогда мы так и назовём её, – парировал он. – И запомним как самую интересную сказку.

Лёд растаял без единого crack. Он просто превратился в туман, окутавший их обоих. Она кивнула.

Фридрих поднялся с лавки. Он не взял её под руку. Он просто пошёл рядом, подстраивая свой шаг под её ритм. Тук-так-тук-так. Теперь их ритм.

Магия началась. С первого щелчка. С первой точки сборки.

Текст песни:

Куплет 1

Тук-так. По плитке метроном.

Не смотрю. Но на прицеле весь твой объём.

Броня из бумаги. И смех – пробоина.

Мой ход. Вселенная – не картина, а дилемма.

Припев

Алый закат на твоих очках.

Наш диалог – это не спор, это пари.

Выиграл? Или проиграл с самого старта?

Не липовый пафос, а сладкий причал.

Куплет 2

Кофе остынет. Шум улицы стихнет.

А мы – два первооткрывателя в точке сингулярности.

Ты расскажешь про Кафку. Я промолчу про остальное.

Главное – щелчок. И новый виток.

Аутро

Тук-так… Тук-так…

Новый ритм.

Новелла 2: «На линии огня»

Он ненавидел вернисажи. Фальшивый смех, пафосные речи, воздушные поцелуи в щёку. Но именно здесь, в этой продуманной до мелочей искусственности, иногда проскальзывали самые настоящие эмоции. Скука. Раздражение. Тоска по настоящему.

Он стоял в стороне, прислонившись к холодной бетонной колонне, и наблюдал. Не за картинами. За людьми. Его взгляд скользнул по паре: он – седой и важный, говорит громко, жестикулируя сигарой. Она – молодая, в чёрном платье, которое кричало о деньгах больше, чем о вкусе. Она смотрела куда-то поверх голов, с абсолютно стеклянным, отстранённым взглядом. Её рука с бокалом шампанского была напряжена. Она была как дорогая картина в золотой раме, которую повесили не там и не для того.

Её кнопка была настолько очевидна, что Фридрих почти усмехнулся. Скука. Глубочайшая, всепоглощающая скука. Ей было невыносимо скучно. И это был его вход.

Он дождался момента, когда её спутник отошёл похлопать по плечу какого-то знакомого. Мгновение – и Фридрих был рядом. Он не подошёл. Он материализовался.

– Спасите, – сказал он тихо, его губы почти касались её уха. – Я умираю от тошнотворной восторженности вокруг. Мне нужен союзник по несчастью.

Она вздрогнула и обернулась. Её глаза, ещё секунду назад пустые, вспыхнули от неожиданности. И интересом.

– Что?..

– Шшш, – он сделал вид, что берёт два фужера с проходящего мимо официанта, один протянул ей. – Притворимся, что мы знаем друг друга сто лет и нам невероятно скучно на этом потрясающем мероприятии. Играем в игру «Угадай, кто придумал эту мазню и почему». Я начинаю: вон тот мужчина с сигарой… его работы. Он пишет не кистью, а чековой книжкой. Купил себе имя.

Она не засмеялась. Она рассмеялась. Громко, искренне, сбрасывая с себя стеклянную маску как ненужную кожу.

– Вы сумасшедший, – выдохнула она, но взяла бокал.

– Фридрих. Профессиональный спасатель от скуки на светских раутах. А вы?

– Арина. И я, кажется, ваша первая спасённая.

Он вёл её по залу, шепча на ухо едкие, но точные комментарии о гостях, о картинах, о самом себе. Он создавал для них двоих параллельную реальность, полную интриги и лёгкого безумия. Он не делал флирт. Он вовлекал. Он был тем риском, той опасностью, тем глотком свежего воздуха, в котором она задыхалась.

– А что, если он вернётся? – вдруг спросила она, снова становясь серьёзной, но в её глазах уже играли огоньки.

– Кто? О, ваш спонсор? – Фридрих махнул рукой. – Скажем, что я ваш давно потерянный кузен из Аргентины. Непредсказуемый и немного опасный. Он же не захочет скандала.

Он взял её руку. Нежно, но уверенно. Повёл не к выходу, а к самой большой и абстрактной картине в зале.

– Видите эти линии? – его голос снова стал низким, заговорщическим. – Это не хаос. Это карта. Карта побега. Вот здесь мы сворачиваем за угол, вот здесь теряемся в толпе… а вот здесь…

Он посмотрел на неё. Выдержал паузу. Мир сузился до размера её зрачков.

– …а вот здесь мы уже пьём кофе в каком-то подвальчике, где пахнет краской и настоящей жизнью, и вы рассказываете мне, о чём вы мечтаете на самом деле, когда никто не видит.

Она не отвечала. Она просто смотрела на него, полностью захваченная созданным им вихрем. Она была на линии огня, и ей это нравилось.

– Вы не кузен из Аргентины, – наконец выдохнула она.

– Нет, – согласился он. – Я гораздо интереснее. Идём?

Её ответом была её рука в его руке. Они шли к выходу, и Фридрих чувствовал, как по его спине ползут десятки любопытных и осуждающих взглядов. Ему было плевать. Он снова поймал момент. Не просто знакомства. Освобождения.

[Куплет 1]

Белый шум шампанского, фальшь в глазах.

Ты – экспонат в золотой клетке, без права на шанс.

Мой вход – не изящный пируэт, а взлом.

Слово-клеймо. И ты уже вне закона.

[Припев]

На линии огня меж ним и мной.

Ты дрожишь не от страха – от свободы глотка.

Игра в анархию. Наш тайный сговор.

Не вернисаж. Побег. Без правил, без догм.

[Куплет 2]

Критикуем мазню. Смеёмся как дети.

Ты сбросила платье-панцирь на этом паркете.

В подвале у грэнд-мастеров русского рока

Ты пьешь портвейн, и твоя душа не одинока.

[Мост]

А он ищет тебя. Сквозь толпу. Сквозь года.

Но ты уже здесь. Со мной. Навсегда? Нет. Навсегда – это слишком громко.

На один вечер. На одну эту ночь.

Чтобы узнать, как молчит тишина после фразы «Я тоже хочу жить, но не знаю как».

[Аутро]

На линии огня… Горим, но это не больно.

Это… живо.

Новелла 3: «Королева двора»

Дождь отшумел всего полчаса назад. Асфальт блестел, как чёрное стекло, отражая огни и клочки туч. Фридрих шёл, вдыхая сырой, чистый воздух. Он любил город после дождя. Всё становилось чётче, яснее, как будто мир смыл с себя всю накопившуюся дневную пыль.

Парк. Детская площадка. Пусто. Вернее, почти пусто. Он заметил её у качелей. Не ребёнка. Девушку. Лет двадцати. В огромном растянутом свитере, джинсах с заплатками и разноцветными носками, выглядывающими из подбитых грубых ботинок. Она раскачивалась, отталкиваясь от луж, и пела что-то себе под нос. Её растрёпанные рыжие волосы летели по ветру. Она была абсолютно одна и абсолютно счастлива в этом своём мгновении.

Его сердце ёкнуло. Не от желания. От узнавания. Она была его отражением в каком-то другом, более чистом измерении. Её кнопка была не в скуке или тоске, а в абсолютной, ничем не испорченной лёгкости. Подойти с разговорами о Кафке или светской жизни здесь было бы кощунством. Нужен был другой ключ. Идеальный ключ.

Он остановился в десяти шагах, не скрываясь. Она заметила его, но не испугалась. Замедлила качели, с любопытством разглядывая незнакомца в кожаной куртке.

Фридрих не сказал ни слова. Он посмотрел на неё, потом на лужу перед качелями – огромную, блестящую, как чёрное зеркало. И он действовал.

Снял куртку, бросил её на мокрую скамейку. Сделал три разбега и пронёсся прямо по луже, подняв тучу брызг, сверкающих в свете фонарей, как алмазная пыль. Он не просто пробежал. Он пронёсся как самолёт, раскинув руки, с абсолютно серьёзным и сосредоточенным лицом.

Он остановился на другом «берегу», весь мокрый с ног до головы, и повернулся к ней.

Она замерла с открытым ртом. А потом рассмеялась. Это был не смех, а фонтанирующий, заразительный хохот, который разорвал тишину парка.

– Вы что, совсем сумасшедший?! – крикнула она ему, всё ещё смеясь.

– Проверял гипотезу! – так же громко ответил он, отряхивая руки. – Гипотеза подтвердилась! Брызги от идеальной лужи всегда летят строго вверх и на два метра в сторону! Научный факт!

– Дурак! – заявила она, но её глаза сияли.

– Фридрих! Искатель приключений и специалист по лужеведению! – представился он, подходя ближе. – А вы, я смотрю, местная королева. Проверяете свои владения?

Она спрыгнула с качелей и сделала ему реверанс.

– Василиса. Королева мокрых качелей и мыльных пузырей. Чем обязана вашему визиту, искатель приключений?

– Шёл мимо. Увидел, что кто-то незаконно присвоил себе мои любимые качели и нарушает закон о хорошем настроении, – заявил он, садясь на соседние качели. Они заскрипели под его весом.

– Какое наказание? – подыграла она, садясь рядом.

– Самое суровое. Вы должны рассказать мне три самые странные мысли, которые у вас были сегодня. Или спеть песню, которую пели сейчас. На выбор.

Она покачала ногой, раскачивая качели.

– Мысли… Ну. Первая: а что, если лужи – это на самом деле порталы в другие миры? Вторая: почему у голубей такие сердитые глаза? И третья… – она посмотрела на него с хитрой улыбкой, – …прямо сейчас: а что, если этот странный красивый тип в коже действительно принц из лужного королевства?

Фридрих рассмеялся. Он чувствовал себя на десять лет моложе. Лёгкость была заразительной.

– Третья мысль почти верна. Я не принц, а посол. Мне поручено пригласить королеву Василису на ужин. Магии не обещаю, но горячий кофе и, возможно, пончики – это точно.

– Пончики? – она притворно задумалась. – Это серьёзный аргумент для королевы. Вы же понимаете, что за похищение королевы полагается… ещё один забег по лужам?

– Ваше Величество, – он встал и сделал глубокий, комичный поклон. – Весь мой лужевый флот к вашим услугам.

Она взяла его протянутую руку. Её пальцы были холодными от вечера, но крепкими и уверенными. Он вёл её не из парка, а из будней в сказку, которую они только что придумали вместе. Без единого пикап-лайна. Без манипуляций. Просто потому, что он оказался таким же немного сумасшедшим, как и она.

[Куплет 1]

После дождя мир вымыт до скрипа.

Ты на качелях – рыжая вспышка, крик.

Мой билет в детство – лужа на асфальте.

Взлётная полоса для двух сумасшедших атлантов.

[Припев]

Королева двора, принцесса оттепели.

Закон о хорошем настроении мы подписали мелом.

Твои три странных мысли – мой новый катехизис.

От голубей сердитых до порталов в другие миры.

[Куплет 2]

Пончики с сахарной пылью, как снег на рукаве.

Ты рассказываешь про книгу, что прочла во сне.

Я молчу. Я просто пью твой смех, как нектар.

В этом подвальном баре нет ни времени, ни карт.

[Мост]

Мы не ищем смыслов. Мы не ломаем стены.

Мы пускаем кораблики по весенним венам.

Ты королева. Я – твой шут на одну ночь.

Чтобы утром исчезнуть, оставив на асфальте простуду и память о луже.

[Аутро]

Королева… Эй, королева…

Твой смех на моих губах – как сладость вселенной.

Новелла 4: «Тишина в читальном зале»

Библиотека. Храм тишины и порядка. Фридрих зашёл сюда не за книгой. Он зашёл за тишиной. Чтобы смыть с себя остатки вчерашнего смеха и ярких красок. Здесь пахло пылью, старой бумагой и временем, разлитым по полкам, как консервант.

Он бродил между стеллажами, проводя пальцами по корешкам, считывая названия как мантры. И тогда он увидел Её.

Она сидела за одним из огромных деревянных столов в читальном зале, залитая светом от зелёной лампы. Поза – идеально прямая. Волосы – тёмные, убранные в тугой пучок, не допускающий ни одной лишней пряди. Очки в тонкой металлической оправе. Она делала пометки в блокноте с манускриптной точностью. Вся она была воплощением концентрации, дисциплины, непроницаемости.

Его внутренний радар затих, а потом выдал на гора не сигнал, а полную тишину. Её кнопка была не в скуке или лёгкости. Её кнопкой была сама эта тишина. Её неприступность была не броней, а её сутью. Подойти с дурацкой улыбкой или заигрыванием здесь было бы святотатством. Это был вызов высшей лиги.

Фридрих замер. Он наблюдал за ней пять минут. Десять. Она не шелохнулась, кроме как чтобы перевернуть страницу древнего фолианта. Она была монахиней в ордене знания.

Он понял. Чтобы подойти к ней, нужно было стать частью её ритуала. Говорить на её языке. Языке тишины.

Он прошёл вглубь стеллажей, отыскал раздел, который мог бы его спасти. «Семиотика и философия языка». Взял с полки самый толстый и непонятный том. Вернулся. Он сел не напротив нее. Он сел рядом, через два стула. Нарушил её личное пространство, но сделал это молча, с сосредоточенным видом такого же адепта.

Она бросила на него короткий, оценивающий взгляд – помеха, шум. И снова погрузилась в свои papers.

Фридрих открыл книгу. Он не читал. Он ждал. Он создавал общее поле. Два часа они сидели в полной тишине. Он чувствовал, как её настороженность медленно тает, заменяясь принятием его присутствия как факта. Он стал частью интерьера. Частью её процесса.

И тогда он совершил свой ход. Он не заговорил. Он написал.

На чистом листе из своего блокнота он вывел чётким почерком:

«Простите за беспокойство. Не могли бы вы, как очевидно более сведущий человек, подсказать: Умберто Эко в „Открытом произведении“ говорит о множественности интерпретаций как о данности. Но разве сам акт выбора одной интерпретации читателем не является актом насилия над текстом?»

Он аккуратно подвинул листок к ней по гладкой поверхности стола.

Она остановилась. Взгляд её скользнул по записке. По его лицу. В её глазах мелькнуло не раздражение, а любопытство. Нарушение правила тишины было, но нарушение было в рамках её же кодекса. Интеллектуальный вызов.

Она взяла свою ручку. Ответила под его текстом, её почерк был таким же точным и быстрым:

«Насилие – слишком сильное слово. Это скорее со-творчество. Читатель не насилует текст, он вступает с ним в диалог. А в диалоге всегда есть доля импровизации. – А.»

Он прочитал. Улыбнулся про себя. Подвинул листок обратно.

«Согласен. Но тогда автор умирает в момент публикации? И текст начинает жить своей жизнью, как сирота, которого усыновляют все подряд? – Ф.»

Уголок её губ дрогнул. Почти неуловимо. Она снова написала.

«„Смерть автора“ – это метафора Барта. Автор не умирает. Он становится призраком, который всегда присутствует за спиной читателя, шепча свои Intentions. Но не более того. – А.»

«Страшноватый призрак. Не даёт уснуть по ночам. – Ф.»

На этот раз она улыбнулась. Маленькая, сдержанная, но настоящая улыбка. Она отложила ручку и, наконец, посмотрела на него прямо. Шёпотом, нарушив тишину впервые, она сказала:

– Вы здесь, чтобы читать Эко или чтобы нарушать режим чтения?

– Я здесь, – так же тихо ответил он, – чтобы найти собеседника, который не боится призраков.

– Анна, – сказала она, уже голосом.

– Фридрих.

– Фридрих, – повторила она, будто пробуя слово на вкус. – Ваш вопрос… провокационный.

– Ваши ответы… исчерпывающие.

Они смотрели друг на друга в свете зелёной лампы, как заговорщики, нарушившие главный закон этого храма – закон молчания – и открывшие другой, более глубокий.

– Кофе? – предложил он. Тихо. – Продолжим диалог голосами. Предадим автора окончательному забвению.

Она посмотрела на свою аккуратную стопку книг, на незаконченные заметки. Потом на него. И кивнула.

– Только тихо. А то нас выгонят.

Он помог ей надеть пальто. Его пальцы едва коснулись её плеч. Она не отстранилась.

Он выиграл. Не шумом. Тишиной.

[Куплет 1]

Тишина, залитая зелёным светом.

Ты – монахиня в храме бездонных цитат.

Мой входной билет – клочок бумаги с вопросом.

Игра в четыре хода. Молчание. Анабиоз.

[Припев]

Тишина в читальном зале взорвалась шёпотом.

Наши буквы сплелись в новый, незнакомый код.

Мы хороним автора под стопками фолиантов.

Чтобы родить свой текст из общих осколков тайн.

[Куплет 2]

Кофе остывает в картонных стаканах.

Ты сняла очки, и мир стал не таким уж строгим.

Ты говоришь о Деррида, снимая резинку с волос.

И падает шатром тёмная река на твои плечи.

[Мост]

Мы нарушили все правила. Мы вступили в сговор.

Против пыли, против снов, против одиноких зорь.

Ты – призрак, которого я вызвал из древних строк.

Я – читатель, который впервые понял свой урок.

[Аутро]

Тишина… Тишина…

Теперь в ней навсегда эхо нашего шёпота.

Новелла 5: «Гамбит нимфы»

Он заметил её в парке у шахматных столиков. Не она была нимфой. Нимфой был её стиль игры. Столик был импровизированным полем боя – старые, потрёпанные фигуры, доска, нарисованная на каменной плите. А противники – два седых профессора, сгрудившиеся над одной стороной доски, и она – одна – с другой.

Она сидела с идеально прямой спиной, подперев подбородок сцепленными пальцами. Взгляд – холодный, аналитический, без намёка на эмоции. В её позе читалась не напряжённость, а абсолютный контроль. Она была не игроком. Она была оператором, дирижёром этого маленького хаоса из дерева и возможностей.

Фридрих присел на скамейку в отдалении, наблюдая. Он не был большим знатоком шахмат, но он читал язык тела. Профессора нервно потирали лбы, перешёптывались, делали осторожные, выверенные ходы. Она отвечала мгновенно, почти не глядя на доску, будто вся партия уже была отыграна у неё в голове. Её ходы были не просто правильными. Они были прекрасными. В них была какая-то сокрушительная, математическая элегантность.

Её кнопка была очевидна. Интеллектуальное превосходство. Не гордыня, а именно превосходство как данность, как факт. Она не доказывала его, она его использовала. Подойти с комплиментом к внешности здесь было бы оскорблением. Нужно было говорить на её языке. Языке стратегии.

Он дождался, когда она поставит мат. Это был не грубый разгром. Это была точная, ювелирная операция. Один из профессоров снял очки и с восхищением покачал головой. Они что-то сказали ей, она кивнула с лёгкой, вежливой улыбкой и стала расставлять фигуры снова, явно готовясь к следующей партии с самой собой.

Фридрих подошёл. Не быстро, не медленно. С чувством собственного достоинства, равного её. Он остановился по другую сторону столика.

– Красиво, – сказал он. Всего одно слово. Без восторга, без лести. Констатация.

Она подняла на него глаза. Её взгляд был как луч лазера: холодный, сфокусированный, сканирующий.

– Вы играете? – спросила она. Голос низкий, ровный, без интонации.

– В шахматы? Посредственно, – честно ответил он. – Но в стратегию – постоянно.

В её глазах мелькнула искорка интереса. Она не предложила ему сесть. Это был её первый ход. Проверка.

– И что вы можете сказать о стратегии этого эндшпиля? – она указала на уже пустую доску, где всего несколько ходов назад решалась судьба партии.

Фридрих посмотрел на доску, потом на неё. Он не стал пытаться блеснуть знанием терминов. Он сказал то, что чувствовал.

– Вы не выиграли у них. Вы дали им иллюзию выбора. Они думали, что атакуют. А вы просто заманили их в ловушку, которую построили ещё на десятом ходу. Это не игра. Это… дзен.

Второй ход. Он попал в яблочко. Лёгкая тень улыбки тронула её губы.

– Меня зовут Элис.

– Фридрих. И я предлагаю сыграть партию не на этой доске.

Она подняла бровь.

– На какой же?

– На доске реального мира. Правила простые: один вопрос – один ход. Один ответ – один ответный ход. Цель – не поставить мат. Цель – узнать, существует ли стратегия, которая может заставить нас обоих проиграть одновременно.

Он сделал свой ход. Смелый, рискованный, почти наглый. Гамбит. Он пожертвовал ложной скромностью, предложив игру, в которой не был мастером, чтобы перевести её на своё поле – поле импровизации и эмоций.

Элис задумалась. Она смотрела на него так, как смотрела на шахматную доску: вычисляя все варианты, все ветки развития событий.

– Любопытное предложение, – наконец сказала она. – Но в каждой игре должен быть приз. Что я получаю в случае победы?

– Моё безграничное удивление, – немедленно парировал он. – А в случае проигрыша… вы получите моё безграничное уважение. В любом случае, вы в выигрыше.

Она рассмеялась. Коротко, сухо, но искренне.

– Начинайте.

– Ваш ход, – сказал он. – Вы белые.

Она сделала первый ход. Вопрос.

– Вы часто предлагаете незнакомкам странные интеллектуальные дуэли?

– Только тем, кто может меня в них разгромить, – ответил он. Ход конём. Истина, поданая как комплимент. – Мой вопрос: что страшнее для гроссмейстера – проиграть или играть с тем, кто даже не знает правил?

Так началась их партия. Они ходили вопросами и ответами по улицам города, превращая его в гигантскую шахматную доску. Он вёл её не в кафе, а в маленький зал с гостевыми лекциями по философии, где как раз шёл спор о Ницше. Это был его ход – поставить её в среду, где её интеллект чувствовал бы себя как дома.

Они спорили, парировали, находили слабые места в аргументах друг друга. Это было не знакомство. Это была битва равных. И с каждым ходом Фридрих видел, как ледяная королева-шахматистка тает, превращаясь в азартного, живого соперника.

В конце концов, уже в сумерках, она остановилась и сказала:

– Ничья.

– Я знал, что вы это скажете, – улыбнулся он.

– Потому что это единственный логичный исход? – уточнила она.

– Нет. Потому что это единственный исход, при котором нам придётся сыграть ещё одну партию, чтобы выяснить, кто же сильнее.