Вновь: сирота Олдуай

5

Олдуай забыл обо всем вокруг, став каменной статуей с закрытыми глазами. Голос вывел изображения распространяющихся Раскатов как для Изабеллы, так и для, возможно, единственной аргументированной издевки, немного хвастаясь заслуженной удачей. Когда Олдуай открыл глаза, некая тяжесть от одного его вида спала, показался живой организм с мертвым взглядом, вновь обретающим свежесть с каждым неспешным словом.

— Частота и диапазон Раскатов не могут не быть частью сокрытой системы. Легкий беспорядок все же имеет свои границы. Они появляются везде, где человек оставил след: Буревестники на Опусе и Коме, города и базы если и не напрямую, то покасательно подверглись поражению. Не уверен, что это связано с циклоном на Коме. Терраформирование — штука непростая, планеты без хозяев меняются, но не настолько, чтобы целенаправленно устраивать всхлопывание материи, да и незачем: циклоны делают божью работу на зависть. К тому же, когда я был на Сироте, планета менялась уже давно, даже раньше, чем Кома. Клендат постарался, замес с Варваром такой, что вся планета похоронена под пепельным одеялом, и больше нет там ни солнечного света, ни тепла, ни жизни. Справедливости ради, жизнь пока что брыкается, перекройка там активная, опять же, на зависть. Значит, дело не в планетарной инженерии. Да и в космосе Раскатов нет, полеты безопасны, концентрация энергии непричастна. Итого — имеем лишь частичное совпадение с координатами рассекателя уже на трех планетах. Местами Раскаты промахиваются, — закончил Олдуай с тяжелым вздохом.

— У тебя есть кто-то в поле? — Голос задал этот вопрос тоном содействия. — Нам нужно провести исследование, нужны руки, наблюдения недостаточно.

— Нет. А у тебя?

— Тоже нет.

Они оба лгали, и оба знали о лжи друг друга. Пока что запасы были ценны неведением, да и, не будь их, всем бы надо было создавать вид наличия — таковы правила игры. Но и спросить они не могли, тут либо менять стратегию, либо бороться за инициативу.

— Клендат что-то вам рассказывал о подобных явлениях в контексте Любы и ее беспорядочных прыжков во времени с Осколком?

— Нет.

— И я должен в это верить, — с примирением проронил Олдуай, начав осматриваться по сторонам, быстро переглянувшись с Изабеллой.

Внезапно Голос засмеялся, причем так же наигранно, как недавно заявил о себе Олдуай. Внимание было привлечено, сам же Голос резко оборвал эту чуть ли не детскую глупость, сказав следующее в полной уверенности правоты:

— Теперь мы на одном уровне. Тайна, возникшая у нас на глазах, нас же и сравняла. Угрожать мне бессмысленно, ваш план на паузе.

— Я рад, что ты напоследок выпендриваешься, — надеюсь, запомнишь это состояние. Еще не понял? Мы в космосе, тут безопасно, а планеты ныне не пригодны ни для сбора ресурсов, ни для переселения твоих людишек. Ты тут застрял!

Экраны сменили изображения — теперь там был передвигающийся транспорт конвоя, совсем недавно покинувший Монолит.

— Они еще живы. Жива и надежда. Это навело меня на мысль. Выскажу ожидаемо тобою не комментируемое, но тобою же и введенное. Бэккер. Вы каким-то образом отправили его в будущее. Вынудили нас бояться каждую следующую секунду, она может стать последней. Но так может думать и он. Будучи там, возможно, иного уже не желает. Моя версия такова — Бэккер использует рассекатель. Атакует нас из будущего. Обеспечивает себе настоящее без вас, идя по пятам, запускает реакцию по всем доступным истории точкам координат. Сокращает поле битвы, сокращает наше влияние.

Олдуай не без странного удовольствия выслушал эту хитрую версию. Разумеется, никак комментировать он ее не будет. Но попытка хорошая: вывести на обсуждение судьбу Бэккера, чтобы Голос, пользуясь даже примерным наброском истины, смог понять, где копать, дабы выиграть себе жизнь. Хотя, думает Олдуай, может, и стоит что-то обронить, немного подыграть, заняв рабочую память процессом, ослабив его концентрацию? Это не должно быть сложно, потому что Олдуай точно знает: Бэккер никак не может создавать или распространять Раскаты, никак! И это преимущество в знании удобно пересеклось с другой версией происхождения Раскатов, ранее не озвученной, но требующей срочно изучения, чему может и должна поспособствовать только Изабелла.

6

Перед тем как Олдуай начал монолог, преимущественно обращенный к Голосу, он быстро передал Изабелле одно слово — «Сойма». Она незамедлительно убедилась в догадке: раз на планету не проникают никакие сигналы, значит, пепельное одеяло блокирует не только солнечные лучи. А так как Сойма сейчас должна быть глубоко под землей, то рассчитывать можно лишь на Восковую кровь. Олдуай был с ней несовместим, его частицы отторгали ее без шанса на симбиоз, а вот Изабелла научилась пользоваться возможностями этой бледной субстанции, связывающей органических носителей невидимым контактом, который носил название Душа. Клендат так тонко настроил ее импланты, чтобы Восковая кровь, которую он же ей и интегрировал, причем без ее ведома, прижилась, напрямую работая с ее мозгом. Возможно, Изабелла и вовсе единственная, кто совмещает импланты и Восковую кровь, при этом сохраняя разум и работоспособность. И сейчас вновь и вновь она пытается нащупать Зов, должный идти с Сироты… Концентрируется, уходит в Душевный мир, ищет, сама бросает Зов, передает собственные ощущения, словно эхолокация должна отразиться, будь там хоть кто-то с Восковой кровью.

Олдуай посмотрел на нее сразу же, как Голос почти горделиво вывалил версию о Бэккере, вызвав и в ней легкое восхищение от такой выдумки. «Вслух, без имени» — передав это, Олдуай принял решение поведать Голосу маневр с Сойма. Возможно, подумала Изабелла, так он хочет отвлечь Голос, подкинув нечто настоящее… или же Олдуай налаживает доверительный контакт, начиная новую, пока неясную стратегию.

— Она не отвечает, — громко, немного раздраженно сказала Изабелла, смотря Олдуаю в глаза. — Я даже не могу сказать, жива она или нет.

— Если она мертва, Воск обнаружить?

— А это не важно. Я не чувствую на Сироте Восковую кровь.

Это всерьез удивило Олдуая, Изабелла продолжила:

— Я не чувствую никого и ничего. А я знаю это чувство, состояние, когда ты абсолютно пуст и одинок. Поверь, что-то не так.

— Она затихла только на планете?

— Она затихла везде.

Куда больше ему не нравилось доверие плану с Сойма, нежели потеря активности Восковой крови. Вся эта субстанция, которую Клендат взрастил на Колыбели Опуса, была им ненавистна. Очередной эксперимент ради ненужных амбиций разбалованного бога, зачем-то еще и решившего, что Колыбель станет новым началом. Как минимум такое напрашивалось по уликам, которые Олдуай наблюдал своими глазами, окончив изгнание. Единственное преимущество, которое он видел в человекоподобных Нерожденных и этом Воске, заключалось в ее ценности для его братьев, следовательно, дополнительный ресурс влияния. Будь его воля, он бы стер ее всю до основания.

— Воск уже никто не контролирует, — продолжила Изабелла в раздумьях. — Перед телепортацией Нерожденных с Галактики он уже был в стрессе, а на Коме все только усугубилось. Эти умники попытались обуздать ее «паутиной», что опрометчиво, ничего не скажешь. Если нет активного проводника, то и смысла проявляться не найдется, потому что не для кого и не для чего.

— Значит, своей воли она пока не имеет.

— Не факт. Возможно, ей нужен человек лишь для контакта с другим человеком.

— Почему ты сейчас не подходишь?

— Возможно, дело в космосе.

— Что-то многовато я слышу «возможно».

— Ты сам хотел, чтобы я говорила вслух.

Он лишь кратко кивнул на ее слова.

— Как ни крути, органика — ресурс не бесконечный. А эти умники замучили коллективный разум на совесть.

Олдуай уже хотел что-то сказать, как Голос выдал претензию:

— Вы тут не один, если что.

— А ты не слишком ли спокоен?

— Нет. Это ваше время истекает.

Олдуай и Изабелла ждали.

— Поясню. Если временной отклик верный, аномалия в субквантовой запутанности случилась в семь часов вечера. После, когда Изабелла прибыла, уточнила: Бэккер будет через двадцать четыре часа. Сейчас это число — семнадцать часов. Раскаты — это ваши проблемы. Продолжатся, могут и Бэккера убить, его координаты точно не в глуши. Если Раскаты связаны с рассекателем, его шансы выжить преимущественно близки к нулю. Мой риск оправдан, минимален, контролируем. Вы сделали ставку на время. Олдуай, уж ты-то должен был понимать: время никого не слушается.

Они молчали. И они знали: их молчание нравится Голосу. Олдуай вновь ощутил просыпающееся бешенство, требующее разрушений как единственного способа справиться с пока что новым чувством бессилия. Взглянув на злое лицо Изабеллы, устремленное как бы наверх, туда, где Голос, он углубился в связывание причин и следствий: дар Клендата Изабелле перестал функционировать лишь сейчас, когда он убедился, что Раскаты более не мешают ему, да и назвать могла любое число — но нет, настояла, что надо двадцать четыре часа…

— Поясню. Варианты почти равнозначны: либо Бэккер атакует, стирая ваше будущее, либо Раскаты сотрут его настоящее. Оба варианта лишают вас преимущества.

— Ты будто специально игнорируешь один факт, — уверенно и властно заговорила Изабелла. — Твое время тоже истекает. Раскаты, которым ты тут радуешься, вредят твоему выживанию куда больше, чем нашему походу. Даже будь у тебя люди или роботы, отправить их в циклон, да еще и с Раскатами, не получится. Они могут длиться десятилетиями, за пару лет такое не пройдет, тут не сомневайся. Ты же сам сказал, что мы теперь на одном уровне. Отныне наше поражение сулит тебе лишь одиночество. А мы уже говорили, к чему тебя это приведет.

— Полагаю… у вас есть план?

Изабелла кратко взглянула на Олдуая, посматривающего на нее с неприкрытым интересом, чему она в ответ улыбнулась со змеиной хитростью в глазах. Смотря перед собой, она говорила убедительно, точно формируя план:

— Моя связь с Воском ослабла, может, и пропала навсегда — сказать пока сложно. Вот и начнем с того, что ты разбудишь Настю. Я знаю, она в искусственной коме, куда вы, хитрецы, запрятали ее от меня.

— Не от тебя. Вирус Ковака начал мучить ее. Воск на Коме умирает, она чувствует.

— Еще одна причина затишья.

— Ваша вина.

— Да брось, твой брат давно затеял это. Что-то вы плохо ему мешали. Но я все это к другому. Настя уже была избранницей коллективного разума Воска, на правах истинно перерожденной в почве Колыбели, она либо поможет, либо докажет смерть Воска.

7

Бэккер знал: шаттл должен вернуться к месту отбытия, на орбитальную станцию Обелиск: так он был запрограммирован, менять это, даже если бы и получилось, было бессмысленно. Во-первых, этот маленький транспорт не способен добраться до соседней планеты, да и в целом запасов кислорода на многое не хватит, не говоря уже об отсутствии спального места; во-вторых, что куда важнее, именно с Обелиска пришли координаты того, где искать этот шаттл, что, разумеется, сразу намекает на приглашение. И вот, сидя в тесноте без света, Бэккер умудрился забыть о времени. Это случилось само по себе, когда, оставив свет, он погрузился во тьму, прямо как и шаттл, взлетевший с белых дюн в черный, лишенный вида далеких звезд космос. Но причина этой потери в пространстве и времени кроется не в совершенном убийстве. Все куда проще — он ощутил каждой частичкой тела взгляды тех многих, кого уже нет. Они смотрят на него из тьмы, прямо оттуда, откуда он в тот давний день узрел собственный взгляд… Это состояние постепенно усиливается, они все приходят, окружают его, лишая свободы, прошлого и будущего, облепляя тем немногим, что осталось, — образом. Образом не столько вины, сколько ответственности. Нечто подобное он ощущал при использовании Восковой крови — она объединяла всех носителей чем-то неосязаемым, состоящим из ощущений друг друга на расстоянии, когда настроение могло передаваться, словно информация. Сейчас это лишено тепла и взаимности, лишь холодное и спокойное единение с тенями… Это и привело Бэккера к одному неожиданному открытию: Тени смотрят на него не с осуждением или вызыванием вины, не говоря уже о гневе. Все проще — они смотрят на него как на равного себе. И это то, почему он не чувствует страха или боли, скорби или тоски. В отличие от того, что случилось на Коме в колонии Монолит, здесь и сейчас Бэккер приходит к важному выводу: он сам смотрит на них из тьмы как на равных себе, тех, кто состоит в едином племени… кто заслуживает единой могилы.

Когда шаттл заметно тряхануло, Бэккер чуть ли не вскочил, как если бы его кто-то растолкал, оборвав тихий сон, ввергнув в панику. Но чувство опасности оказалось поспешным: небольшой транспорт, видимо, что-то зацепил, так как продолжил оставшийся путь уже без помех. Через пару минут, прямо перед тем, как произошла стыковка, Бэккер увидел на панели отсчет полета в какие-то шесть минут и три секунды. Эти неожиданные цифры расходились с мироощущением достаточно сильно, он даже подумал, что, вероятно, просто уснул на пару минут, сбив чувство времени. Отсутствие гравитации на Обелиске ощущалось и в шаттле, вынудив приложить дополнительные силы, чтобы освоиться в этом непростом ориентировании. Ранее он уже познавал невесомость, но это было столь мимолетно, сколь все мысли в тот момент были украдены крайне серьезными вопросами выживания. К его счастью, свой шлем от скафандра он все же забрал, иначе, не будь на Обелиске кислорода, пришлось бы возвращаться… Причем странно, подметил он, в шаттле нет ни скафандра, ни лишнего шлема, что еще лишь полбеды, потому что он взлетел с планеты, даже не думая о том, есть ли тут вообще герметичность. Не подумать о судьбе он уже попросту не может.

Стыковочный отсек оказался без света, усилив влияние того прекрасного вида за пределами Обелиска. Он уставился в ближайший иллюминатор, впервые узрев Сироту Олдуай с орбиты, недалеко от огромного остатка Галактики, плавно зависшего среди кучи мелкого космического мусора. Когда-то эта была внешняя часть верфи, большой круг и центральный атриум для космолетов, но по неизвестной ему причине действительно чудовищный взрыв расколол Галактику. Сейчас от нее остался выгнутый внешний слой с отверстием в центре, чья конструкция не развалилась на куски лишь благодаря везению. С его расстояния заметно множество мелких дыр, неровностей и того, что можно назвать начинкой, спрятанной за внешней неровностью, обращенной к планете. Эта начинка, словно вырванные куски мяса, то там, то здесь торчит во все стороны, создавая с обратной стороны уродливый облик чего-то мерзкого. А вот со стороны планеты конструкцию легко воспринять огромным глазом, смотрящим на них под небольшим углом. Когда он впервые узрел его оттуда, то не мог найти объяснения такому явлению, потому что не знал даже даты.

Сейчас на той стороне, куда смотрит Око и откуда он вылетел, было светло. Счет времени пришлось сделать иначе: планета столь характерная, что выдала целую неделю для дня и ночи, превратив цикл суток в две недели. Но благодаря бункерной жизни классические часы никуда не делись, просто условия пребывания и работы на поверхности несколько уникальны, чтобы не сойти с ума от непривычки. Когда-нибудь, возможно, это изменится, но пока что планета живет своей тайной жизнью.

Изучить станцию Обелиск оказалось проще, чем он думал: сквозной путь от края до края всех десяти отсеков был лишен преград, ни одного закрытого шлюза или перегородки. Перемещение в каждый следующий отсек подсвечивалось угловыми лампами, реагирующими на движение, отключаясь за спиной. Бэккер не стал долго думать — сразу же устремился к мостику, больше рассчитывая получить ответы, нежели взять под контроль Обелиск. Направо от стыковочного шлюза он сначала оказался в каюте, там слева были расположены три камеры для Спальника — это такие системы жизнеобеспечения для замедления жизненных показателей с возможной изоляцией мозговой активности. Сейчас все три пусты, но лишь одна, центральная, заметна в недавнем использовании: кто-то точно тут был, все распаковано, так и ждет, чтобы житель вернулся в объятия. Справа же вся буфетная зона достаточна стерильна, скорей всего, здесь обитает воспитанник чистоты и порядка в местах пользования. Следующий отсек — рубка связи, обесточенная за исключением одного терминала справа, там на мониторе светились зеленые рамки с черными командами. Даже при слабом теплом освещении глазам было тяжело сосредоточиться на такой яркости отсчета, ставшей открытием неожиданной истины: сообщение с координатами шаттла было активировано автоматически по заранее зафиксированным дате и времени. Кто-то будто бы знал, когда стоит информировать Адаму о том, где искать шаттл, что вдвойне странно из-за меняющегося ландшафта. Если бы координаты пришли раньше или позже, то не факт, что, проведя раскопки, они бы нашли его, следовательно, либо там был маяк, либо кто-то что-то знал.

Бэккер не мог не последовать за этим открытием к самому важному вопросу: есть ли тут еще кто-то, кроме него? Первое, что он проверил, — были ли еще какие-либо сообщения на Обелиске. И это первая неудача: единственное, что сохранилось в журнале, — то самое отложенное сообщение. Ни имен или статуса команды, ни даты введения в строй или же поставленных задач, не говоря уже о каких-либо результатах наблюдений за планетой… Сервер был подчищен, тут спору нет. Выход из этого раздражающего тупика оказался единственным — изучить статус Обелиска по секторам. Что-то же должно быть важное и обязательное, иначе к чему все это?

И вот тут Бэккер словно вдохнул свежего воздуха, узрев сначала доступную схему Обелиска, а там и подключение к камерам внутри секторов. Сначала он узнал, что из трех шаттлов теперь не хватает лишь одного, куда и когда он делся, неизвестно. А вот дальше его ждала та самая награда за ожидания — нечто странное, увлекательное и пугающее, но тем и ценное. Исследовательский сектор лишь отдаленно напоминает что-то связанное с наукой, ныне чуть ли не половина находящегося составного оборудования будто бы разъедена… Словно кто-то вырывал части, оставляя обожженные шрамы независимо от поверхности. Подобное Бэккер увидел и в грузовом отсеке, хотя там кое-что осталось целым и невредимым. И если бы не внезапный шум со стороны мостика, именно в грузовой отсек он бы сначала и направился, потому что размещенное там оружие было бы кстати не только для нападения, но и для обороны. Аккуратно приблизившись к иллюминатору на мостик, Бэккер замер, потому что всерьез усомнился в реальности происходящего. Там, благодаря умирающему свету где-то в стороне, в метре от иллюминатора он узрел Тень…

8

То ли из-за слабого освещения, то ли по причине достаточно пугающей, чтобы не задавать вопросов, Бэккер не смог разглядеть ни черт лица, ни глаз, ни даже определить возраст. Это темное, лысое, упитанное тело без заметных признаков одежды или состояния здоровья просто было, словно размещено третьими силами, убрано с глаз долой. Отдаленно казалось, что Тень, стоя немного боком у иллюминатора, искала контакта с ним, вызвав ассоциацию первой встречи с тьмой… Тьмой, которую он же и принес в этот мир. Внутри все закипело, уже почти ввергнув его в жуткий страх, и тут одна деталь прервала сопряжение воспоминания и реальности — глаза, тогда были глаза. Здесь же их нет, лишь Тень. Но Бэккер все вглядывался в то место, где у Тени должно быть лицо, чтобы наконец-то получилось одобрить хоть какой-то контакт. Подтверждением этому сначала стала ладонь Тени, положенная на иллюминатор, ответ на которую он уже почти дал, — но внезапно все вокруг замигало, приправив это шумом Обелиска. Рука с иллюминатора исчезла, голова уже была повернута левее, туда, где на известном Бэккеру экране монитора появилось сообщение. Белые буквы красиво вырисовывали черный фон:

«Обелиску осталось шесть часов»

«Здесь рассекателя нет»

«Сделай работу»

Бэккер не стал спрашивать имени, потому что это пустая трата времени. Желай тот солгать, распознать это было бы невозможно, ну а сам он, прекрасно зная, каково быть в такой позиции, если бы и говорил правду, то с конкретным потаенным смыслом, используя ответ в угоду хитрого маневра. Суть куда важнее, чтобы быстро и ясно определить позицию, думая чуть дальше о действии, нежели о провокаторе, чья роль подвержена влиянию неконтролируемых следствий и причин.

Сообщения появлялись одно под другим:

«„Илос“ на орбите»

«Точка на карте»

«Другого нет»

«На планете доступ»

«Ты ее знаешь. Ты ее видел»

«Изабелла, там, внизу»

«Поможет»

Неожиданность этих сообщений подкрепилась возобновленным шумом со стороны мостика. То ли взрыв, то ли крупная разгерметизация уничтожила всю систему управления Обелиском, приведя протоколы безопасности в активность. Шлюз туда герметизировался каким-то непонятным ему слоем пены, красный свет озарил все и вся, выгнав тени в мгновение, закрепив одиночество Бэккера выведенной статистикой, где главное сразу бросилось в глаза: кислорода осталось на шесть часов.

Никаких сведений о том, кто был этот человек, как и о том, жив ли он сейчас. Возможно, если тот был в скафандре и успел надеть шлем, то смерть пока не наступила… только вот, спешно разочаровывается Бэккер, шансов найти его в космосе и уж тем более поймать, нет, уж точно не в одиночку. И теперь он умрет там, в пустоте и темноте, один… Не такая уж и плохая смерть, задумался Бэккер, видя в форме такого исхода заслуженную безопасность для мира с одной стороны и возможность приобщиться к мертвым с другой, а то уж, как показала практика, возрождение имеет разные формы.

Скорей всего, если не усложнять, то этот незнакомец был Банкером — создателем рассекателя и капитаном Обелиска. И скорей всего, именно ради собственного спасения Банкер и прислал координаты шаттла, чтобы кто-то спас его. Все это грустно, заключает Бэккер, видя в этом доказательство его правоты: ведь, куда ни глянь, все готовы отдать свои жизни ради просто знания — этот погибший мир будет перезаписан, свершение предопределено.

Такими были и Олдуай с Изабеллой… Бэккер аж позволил себе усмехнуться, удивляясь неожиданному открытию касательно Изабеллы. Уж кто-кто, а именно она и только она могла быть и есть жена Адамы. За весь месяц с лишним он не разу не видел лица главной женщины и матери колонистов, все те пару раз она была в шлеме, да и то это было лишь в первые дни после его пробуждения — потом она все время где-то отсутствовала. Работы у них с Адамой, как у главной семьи колонистов, было в избытке, так что он просто принимал все за данность, адаптируясь к новой для себя жизни. Вот теперь есть еще один ответ на вопрос: почему она его игнорировала, даже избегала — боялась, что он будет мстить или поведает Адаме что-то неприглядное и ужасное о ней и том, как она с Олдуаем несла смерть остаткам человечества. Все это его развлекает, настоящая отгадка, спрятанная так близко, что остается лишь истерично смеяться от собственной глупости. Адама про нее не распространялся, а другие, те немногие, с кем он общался, просто называли ее Сойма. И этого было достаточно для того, кто не ассоциирует себя ни с этим местом, ни с этими людьми. С другой стороны, такое неестественное ему и обстоятельствам озорство отвлекает от большой проблемы — он убил Адаму, тело уже наверняка нашли…

Тени вновь окутали его, сцепив прошлое и настоящее, проверяя своего представителя на колебания чувств и сомнения мыслей, готовые разорвать его за предательство. Ему даже хотелось ощутить эту заслуженную расплату плотью и разумом, амортизировать грядущий ужас. Через них ему открывается и ошибка структуры времени: ибо именно здесь и сейчас, на углях, Бэккер уже осязает поломку эпилога. А может быть, все наоборот? Так легко верить в благосклонность причин и следствий лишь при успехе, но стоит споткнуться — вместо принятия зарождается бунт. Но, может быть, в этом и есть урок… оказаться в центре пересечения событий, но не иметь на них влияния. Может быть, это все Узел? Не просто же так Любовь создала этот термин для места, которое исчезнет вместе с распутыванием следствий и причин… Что, если его задача — не распутывать, лишь наблюдать…