Вновь: первые сыны

1

Ни возраст, ни сложный жизненный путь не смогли заглушить умение Алви видеть красоту в простоте, порой чарующую настолько, насколько легко забывается контекст мимолетного созерцания. И вот сейчас он с удовольствием наблюдает столкновение золотых лучей светила с огненными волосами прекрасной девушки, чьи глаза созерцают плавный закат. Изабелла не просто так насыщается солнечным светом: вот-вот случится сильнейший контраст – закат приведет всепоглощающую тридцатидневную ночь. Это необычное место недалеко от северного полюса, дарующее раз в год ощутить гостю уникальную ценность координат солнечной системы ИМБ, – место столь глубинное в мироздании, сколь отсутствует здесь самый малый намек на простое наличие звезд. Не имея спутников или телескопов, человечество так и не узнало бы, что во мраке Вселенной есть другие светила, планеты и остальные объекты. Это еще одна причина, почему Алви разрешает себе забыться, запоминая удивительную красоту Изабеллы, специально держа транспорт повыше, доверяя автопилоту не меньше, чем своим глазам. Внизу лучи красиво растянулись объятием по ледяной корке с множеством неровностей, создавая игривый танец блестящего снега, окончившийся за мгновение до наступления долгой ночи.

Небольшой космолет без опознавательных знаков сделал пару кругов вокруг места, чье таинство стало одной из главных причин объединения Алви и Изабеллы. Это пятидесятиметровое каменное строение если и напоминает свое природное происхождение, то лишь с сильным оттенком ужаса. Вертикальная стена идет кругом, оканчиваясь наверху выпирающими скосами, прячущими за собой плоскую поверхность. Ни единого элемента развитой науки, ни следов пребывания человека – лишь черный камень без заметных следов обработки. Изабелла безуспешно мучила сканеры, пока Алви не нашел место посадки. Вопросов проникновения больше не было – на той стороне, где последние лучи прощались с этим странным местом, обнаружился небольшой проход.

– На улице минус сорок пять. Ветра сейчас почти нет. Сплошной лед. Воздух сильно разряжен. Идти сто восемь метров – немного, но лучше возьмем по баллону кислорода. – Алви говорил это не только Изабелле, но и сам себе, формируя заключение по мере поступления данных от компьютера. Взглянув на Изабеллу, он встретил недовольный взгляд. – Что?

– Плохо спала. Десять часов полета – часов пять глубокого сна. Первым делом, если там все хорошо, поем и усну на сутки. – Она осмотрела его с ног до головы. – А ты, я вижу, хорошо отдохнул, бодр и свеж. Значит, пойдешь первым.

Алви нравился ее характер – вдумчивость, воспитанность и смелость придавали ее мягкой красоте таинственной глубины сокрытого потенциала. Изабелла умела проявлять сильный характер одним лишь взглядом, плавно перетекающим в красивую работу мысли. Он вдвойне был рад тому, что она все же согласилась сюда с ним полететь, потому что, сделав первый шаг наружу, внезапно познал давно забытый трепещущий страх перед грядущим.

Идти было непросто: помимо давящей черноты, скрывающей за собой буквально все и вся, сам контакт с поверхностью льда разрешал верить в полет – он был идеально ровный и гладкий, лишь редкие неровности возвращали понимание сопротивления движению. Оба были в специальных больших очках, столь же оберегающих зрение и часть лица, сколь упрощая обзор окружения через выводимую цифровую карту с расстоянием и прочими показателями. Отключение интерфейса открывало возможность созерцать всеобъемлющую черноту космоса, знакомя с имитацией потери визуального доказательства материального мира. Все это странное знакомство с мирозданием окончилось на середине пути – противоположность заявила о своих правах ярко и без предупреждения: свет ударил в лица прямо из прохода, вытолкнув перед ними тьму, рассеяв ее влияние. Стоило бы насторожиться, но бдительность между светом и тьмой скромна на подступе к самой причине этого явно вызревающего для точного времени проявления внимания со стороны Буревестника. Избавив Изабеллу и себя от лишних мыслей и рассуждений, Алви последовал упрямству, вновь зашагал вперед, готовый к любому исходу.

За возросшим любопытством крылся вызов этому исключительному заявлению воли света во владениях лика Вселенной. Но на встречном пути отсутствовало хоть что-то выходящее за рамки уже объявленной позиции. Лишь на своеобразном пороге Алви четко увидел не только истинное направление света, но и тот проход, изрыгающий силу обычного осветительного прибора. Пока Изабелла поглядывала наверх, запрокинув голову, охватывая пятидесятиметровую высоту стены, достаточно большой, чтобы с обычной позиции не видеть ее плавного изгиба, Алви подметил все особенности уродливого входа: фрагменты бетона валяются внизу, толстая арматура выгнута наружу рваными кусками. Завороженная видом величественного сооружения без признака человеческого труда, Изабелла всерьез ощущала свою незначительность под нависающим Буревестником, будто бы она предстала перед отделяющей жизнь и смерть стеной. Алви не стал отвлекать ее, он даже не думал о ней, лишь медленно отогнул куски арматуры, чтобы облегчить и без того трудное проникновение через тесную уродливую рану Буревестника.

Помимо этой «раны» была лишь одна дверь напротив, но ведущая не на улицу, а вглубь этого необъятного для простого человека строения. Сама комната примерно шесть на шесть метров представляла собой в некотором смысле разочаровывающий примитив: двухместная кровать, встроенный шкаф, длинный стол у стены и подвесное оборудование у другой стены. Половина помещения засыпана снегом, который детально подсвечивала та самая лампа, встретившая их на подступе. «Рана» располагалась в центре, справа от нее в дальнем углу, рядом со шкафом и стоял большой прожектор на штативе, целью которого было дать этому месту свет. Слева у дальней стены была кровать, перед которой стоял человек в толстой красной куртке с накинутым капюшоном. А слева от кровати закрытые жалюзи, прямо напротив которых была стена со множеством надписей. Кровать перестала нести службу, отныне это могила для дорогого этому незнакомцу человека: насыпанный снег аккуратно утрамбовывался маленькой лопатой, создавая сверху ровную горизонтальную поверхность. Столешница стала боковой опорой для снега и тела за ним, как раз подпирая кровать к стене.

– Что ты там закапываешь? – Вопрос Изабеллы удивил даже Алви. Сама она после протискивания через «рану» открыто выражала свое недовольство и желание сократить любое промедление. Оба они сняли очки и дыхательные маски, чуть осваиваясь, пока незнакомец, все держа лопату в руках, неспешно разворачиваясь, стал их разглядывать. Это был молодой мужчина лет двадцати пяти, с небольшой козлиной бородкой и длинными, свисающими до шеи темными волосами. Он смотрел на них внимательно, напряженный, скованный тяжелой для сердца трагедией.

– Не что – кого, – ответил он не сразу.

– Похоже… – Изабелла подошли ближе, но держала безопасное расстояние. – Похоже, она была дорога тебе.

– Больше, чем она знала. Чем знали все.

– Понимаю. – Изабелла умела красиво манипулировать чувствами, тонко пронизывая их своим строгим и давящим характером. – Ее смерть связана с той дырой в стене?

– Да.

– Снаружи никого не видели.

– Оно и не там. Холод сам по себе преграда.

Изабелла и Алви переглянулись, напряжение стало усиливаться.

– Что здесь случилось? – спросил Алви строго, что никак не отразилось на незнакомце.

– Вы немного опоздали. – Незнакомец взял стул и почти упал на него с заметной усталостью. На стене, слева от двери, все было исписано формулами и разными вычислениями, среди которых он искал что-то важное.

– Как тебя зовут?

– Ковак.

– И что ты здесь делаешь?

Он сказала так, будто бы и не слышал вопроса.

– Дайте мне пару минут, и мы пойдем.

Они не хотели его торопить или провоцировать, переглядываясь, заключали нужду аккуратного подхода в вопросах сотрудничества с этим Коваком, чьи тяжелые слова и мысли лишь усложняли понимание происходящего.

– Еще утром мы бы вас встретили по всем традициям и правилам. Год ждать пересменку – целое празднество. Но теперь не рассчитывайте на удачу, вы ее уже израсходовали, опоздав часов на десять. Хотя, может, вам и повезло… повезло пропустить самое главное. Надеюсь, у вас есть оружие.

2

Просыпаясь в теплой кровати, Анна еще до открытия глаз ощутила отсутствие рядом Ковака, привыкнуть к чему до сих пор не получалось, ибо слишком часто за последний месяц он уделял время своему проекту чуть больше, чем ей. Она открыла глаза, сразу же по направлению к той стене, которую Ковак исписал формулами и вычислениями, постоянно что-то стирая и переписывая, играя в этакую игру с самим собой. И вот сейчас, прямо под лучами восхода, он сидел на стуле перед стеной, сосредоточенно разглядывая разрозненную головоломку.

– Сегодня наш последний день, – заговорила Анна спокойно, продолжая лежать на кровати, – уже чувствую, как буду скучать по этому.

Ковак посмотрел на нее с понимающей улыбкой.

– Доброе утро. Не хотел тебя будить.

– Из-за этого ты решил не только створки открыть лишь на треть, а еще и оставить меня одну в кровати. Миленько.

Ковак встал, подошел к ней, поцеловал, после чего нажал на сенсорную панель на стене, чтобы открыть створки большого горизонтального окна, впуская всю яркость восхода над ледяным полотном. Он вернулся к отныне ярко освещенной стене, создавая собой тень над разными вычислениями. Увлеченный своей работой, он не мог не поделиться этим с любимой девушкой.

– Ты ведь знаешь, что мы все – лишь результат случайных мутаций. Некоторые красивее остальных, разумеется.

– Как это мило, спасибо. – Она чуть поднялась до изголовья, дабы удобнее наблюдать за возбужденным Коваком, вновь подмечая, как ей нравится это его озорство процесса мышления.

– Разве наличие постоянной мутации не есть признак стабильности?

– Верно. Но вот вопрос – есть ли система в этой постоянной?

– Думаю, ты бы уже ее заметил.

– В этом и проблема: она есть, и мы просто не умеем ее увидеть, или же ее действительно нет, а наши поиски – лишь артефакт нашего эволюционного пути, жаждущего познания и обуздания.

Встав с кровати, она подошла к нему и нежно обняла со спины, ощущая приятное тепло от света.

– Если хочешь научиться обуздать жизнь, то самое время вспомнить, что вскоре наш контракт закончится, что позволит наконец-то воплотить наши… мутации в… новую мутацию.

Ковак развернулся с улыбкой на лице, обняв ее крепко, смотря прямо в глаза.

– А ведь красиво начала.

– Да, как-то я ушла не туда. Профдеформация сказывается. Короче, уже через несколько часов придет новая смена, а мы вернемся на Опус. Думаю, если мы решим завести ребенка сегодня, то…

– То это будет чудесно.

Он вглядывался в ее черные большие глаза, поглаживая длинные темные волосы.

– Дольше обычного ожидаю твое «но».

– Ты знаешь правила – я знаю правила. Детки-конфетки здесь запрещены.

– Умеешь поддержать.

Ковак крепко обнял ее и поцеловал, сглаживая неприятный момент.

– Но на самом деле я рада, что ты хотя бы пару минут не думал о работе.

– Люблю твою заботу.

– Ну, на самом деле я бы хотела именно сегодня, в последний солнечный день, который еще и наш последний день здесь, зачать близнецов.

– Близнецов?

– Ну да, у меня в семье таких много. Так что шанс велик. А еще будет символично, потому что у нас комната под вторым номером, что очень…

– Серьезно? Это твой символизм, тупо номер комнаты.

– Люблю твое занудство.

– А я рад, что у нас не восьмая, например, а то…

Не дав ему закончить, она поцеловала его, после чего они вернулись в кровать, просто обнимаясь в тепле под одеялом. Они наслаждались тишиной и покоем минут десять, пока она не сказала то, что, казалось, сама искренне хотела, потому что любила слушать его голос:

– Рассказывай, что там у тебя на уме, а то громко думаешь.

– Я научил его бояться холода, – неожиданно тяжело сказала Ковак. – Причем не физически, а психологически. Клетки так запрограммированы, что любая минусовая температура сеет панику, раздражая его спинной мозг, вынуждая страдать так сильно, что нервная система просто не выдерживает. Смерть становится спасением.

– Уверена, звучит это не так ужасно, как есть на самом деле.

– Вынужденное ограничение. Нельзя разрешать бесконтрольное поглощение и деление. Интеграция полезнее замещения.

– Если я не ошибаюсь, то образцы Сироты тем и были, что держали свою территорию при себе.

– Да, но оказалось, что это было искусственно. А раз мы смогли немного обуздать это умение, то.... Странное чувство. Ты знаешь его: «я что-то упустил».

– Скажу то, что ты и так знаешь, но из-за профессионализма не позволяешь себе признать: ты имеешь право недоработать, потому что недоработка – это стандарт. Всегда что-то где-то будет не учтено. Не просто же так контракт всего на один год. Новая смена продолжит труд, так же как мы продолжили труд предшественников. И ты когда-то сам говорил, что будешь умнее тех, кто был до нас, потому что надо учиться на чужих ошибках.

– Это я понимаю. Но от чувства привязанности к работе и ее результату отделаться сложней, чем я думал. А без личного увлечения… этот самый результат был бы не таким… результативным. Надо бы больше книг читать, а то чет я плутаю в словах.

Она посмотрела ему в глаза для убедительности слов.

– Мы с тобой, как и остальные, знаем, что работа наша проектная. Буревестник для этого и удален от остального мира. И это наше преимущество – нашу мутацию ограничили простыми инструментами. Иначе ты, как и я, как и остальные, вряд ли бы покинул это место. Потому что мы все профессионалы, которые любят свою работу.

Ковак смотрит на ее убедительное заботливое внушение и удивляется тому, как же ему повезло с ней: ведь будь он один, то и правда увяз бы в работе настолько, насколько это допускает уже и не мысль, а простая биология. Он погладил ее щеки, поцеловал, обнял так крепко, как будто вот-вот потеряет ее.

– Тебя я люблю больше.

3

Алви уже хотел было подойти к Коваку, который пугающе недвижимо сидел на стуле перед стеной долгих несколько минут, как тот резко поднялся, словно проснулся. Изабелла в это время пыталась закрыть жалюзи, которые затряслись в процессе поднявшегося урагана, запустившего водоворот снега внутри комнаты через проем и вынудившего их скорее покинуть эту западню. Ковак достаточно оперативно среагировал, разблокировав дверь отпечатком руки, и уступчиво пустил их первыми. Если бы не смелые шаги Алви, то вряд ли бы она позволила этому Коваку быть за ее спиной. Весь переход занял меньше минуты. Сначала они видели лишь очередную черноту, потом Ковак запер дверь за собой, сразу же включив фонарик.

Достаточно обширный круговой зал с равнорасположенными друг от друга дверьми, судя по всему, в аналогичные комнаты, откуда они сюда попали из той, которая исчисляется номером два. В центре был подпирающий трехметровый потолок большой закругленный деревянный шкаф с открытыми полками. Остальное пространство содержало криво расставленные столы и стулья, как будто бы их хаотично засеяли для массивности. Но стоило приглядеться, как на когда-то белой поверхности пола сразу же выделялись обильные размазанные следы крови, объединяющие и поваленные столы, и порой поломанные деревянные стулья. Здесь пахло сыростью, было холодно, тишина давила еще больше, чем молчание Ковака, чей фонарик был единственным источником света, что превращало большую часть пространства в обитель ужаса, наблюдающего за ними с выдержкой хищника. Ковак быстро осмотрелся, пошел направо, к единственной двери, которая отличалась от остальных.

– Стойте тут. Я заблокировал этот уровень, лифт не запустится, пока не починю проводку.

Ковак указал на сорванную рядом со створками крышку: пучок проводов к плате был вырван, контакты повреждены. Он сел на стул, который забрал из своей комнаты, положил фонарик на пол под нужным углом и взялся за восстановление. Все такой же сосредоточенный, напряженный, уставший, он словно и не замечал новичков.

Алви достал из куртки небольшой фонарик.

– А мне почему не дал такой?

Ничего не ответив на ее замечание, Алви обратился к Коваку:

– Здесь безопасно?

– Сейчас да.

– Почему?

– Потому что, будь иначе, я бы так долго похоронами не занимался. Прощание требует времени, знаете ли.

– Значит, угроза там, внизу?

– Пока не наведем порядок, угроза, считай, везде.

Этот ответ был грубым, Ковак явно не хотел продолжать этот допрос, перемалывая очевидное.

– Пойдем, – обратился Алви к Изабелле, – осмотримся немного. Прикроем тебе спину, Ковак.

– Не трогайте кровь голыми руками.

Это была странная смесь смертельного запрета и прямой угрозы. Изабелла и Алви переглянулись, после чего плавно двинулись вдоль комнат. Давящая холодная атмосфера лишь усиливала растерянность от непонимания статуса Буревестника и его персонала, провоцируя быть в граничащем со злостью напряжении, подстегивающем не только инстинкт самосохранения, но и нестандартное мышление, боясь оказаться в ловушке по собственному недосмотру.

Алви шел вдоль комнат, неспешно, подсвечивая створки дверей, панели и будто ища что-то конкретное, потерянное совсем рядом. Изабелла следовала позади, стараясь держаться спиной к стене, чтобы контролировать преобладающую в этом месте бездну, волнующую ее больше, чем многочисленные следы крови и общая разруха.

– Новое сообщение с инструкций еще не приходило? А то сейчас самое время. – Алви развернулся к ней у пятой двери, разочарованно качнул головой в отрицательный ответ. Они стояли почти напротив Ковака.

– А этот твой Зов? – Алви спросил почти шепотом.

– Нет. Мы как улетели с Колыбели, я никого и ничего не слышала. Будто бы самого Зова и не было даже. И это раздражает.

– Я уже начинаю привыкать к неведению.

– Да я про другое. Без Зова я не просто снова чувствую себя… у этого есть маленький и неожиданный побочный эффект в виде блеклости тонов и сильной тревоги.

– Если это так тяжело…

– Я справлюсь! – процедила сквозь зубы Изабелла, все поглядывая по сторонам.

– Хорошо. Я тебе верю.

Изабелла удивилась этим словам и тону.

– Помнится, мы не допускали такую роскошь.

– Да брось, целых десять часов полета….

– Большую часть времени я спала, так что не так и хорошо мы узнали друг друга.

– Да, но в нашем положении и эта малость может спасти.

– Ну, как минимум тебе я стала доверять больше, раз все еще жива и здорова.

– Хитрюга.

– Пора придумать новую хитрость.

– Это да. Пока летели, не было ни одного сигнала или сообщения, будто бы этот Буревестник прячется. Но раз уж идти нам больше некуда, предлагаю пока просто следовать за Коваком, там разберемся.

– Твое спокойствие начинает уже раздражать.

– Я немного перестал удивляться после Колыбели.

– Здесь ты не одинок.

Изабелла была рада Буревестнику под двум причинам: он далек от Колыбели и является его полной противоположностью. Теплый и просторный остров более не вызывает чувство прекрасного и умиротворенного, не в последнюю очередь из-за ее матери, которая даже на расстоянии умудряется преследовать ее.

Алви подошел к двери номер один, в очередной раз убедившись в отсутствии имен – везде были лишь номера комнат. Немного подумав, он приложил руку к панели первой комнаты, преждевременно взглянув на Изабеллу, будто бы ища зрителя. Но панель отчиталась о несовпадении, пресекающем дальнейшие возможности контакта. Алви был скорее удивлен, нежели просто разочарован. Изабелла уже хотела уточнить причину его глубокого погружения в мысли на этот счет, ведь он так и стоял у первой двери, утопая в своих неизвестных ему мыслях, но тут Ковак сказал четко и ясно, прервав любое отклонение от маршрута:

– Насчет оружия вопрос все еще актуальный. – Он стоял и смотрел на них с отсутствием и намека на легкомыслие. Оба достали из-за пазухи куртки по пистолету, удовлетворив Ковака.

– Почему ты просил не трогать кровь? – спросила Изабелла.

Ковак достал из куртки инъектор с парой капсул неизвестной жидкости.

– Это поможет, если заразитесь.

– Даже не смей! – Внезапная угроза Алви подкрепилась воинственным нравом, готовым пустить представленный пистолет в его прямое назначение. Ковак и бровью не повел.

– Мы можем за себя постоять. – Изабелла подошли ближе, вместе они образовали точки треугольника.

– Я это не для вас делаю. – Пауза была тяжелой. Чуть уступив, Ковак сказал следующее: – Просто поставьте на предохранители. Первые изменения касаются памяти – если мне повезет, то хотя бы стрелять не будете.

Алви подошел к нему ближе, внимательно осмотрел лицо, будто бы ища в нем что-то знакомое, потом бросил взгляд на двери лифта, а уже когда сделал пару шагов под тяжелым гнетом вынужденного потакания, кивнул Изабелле в поддержку просьбы.

– Теперь расскажешь, что здесь творится? – спросила, теряя терпение, Изабелла.

Ковак посмотрел на них раздражающе непринужденно.

– Спустимся в лабораторию Альфа, там вы все и увидите.

Изабеллу все это раздражало – отсутствие конкретных ответов на простые вопросы, да еще и доверие к этому Коваку ниже допустимой нормы, отчего хочется начать допрос с пристрастием. Но все это получается сдерживать, отвлекаясь от погрязшего в глубоком смятении Алви. Это особенно выделилось в нем уже через минуту, когда Ковак открыл двери лифта, спровоцировав у того интуитивную реакцию самообороны против накинувшегося на него создания страшной мутации. Алви сделал мощный пинок в живот существу, отдаленно напоминающему взрослого человека, что выиграло лишние две секунды на снятие предохранителя для совершения точного выстрела в голову. Сделав шаг назад, он освободил место для падения мертвого тела вперед. Быстро, строго, почти незаметно для Изабеллы случился первый контакт с ужасным во всех смыслах врагом: черные коросты на теле перемешивались с густыми белыми волосами по всему телу ростом в метр шестьдесят и весом в пятьдесят килограмм примерно, отсутствие каких-либо гендерных признаков, большие когти, глаза посажены глубоко, нос маленький, крепкие мышцы. Не успела она наставить на Ковака пистолет, как тот, уже стоя в лифте, с досадой сказал, глядя на мертвое тело:

– В следующий раз надо тройную дозу транквилизатора.

– Это что еще за тварь?!

Он посмотрел на нее так, как если бы не понял вопроса, но спустя мгновение, ответил вполне разумно, понимая ее злость:

– Та самая, почему я хотел дать вам вакцину.

Изабелла еще раз посмотрела на мертвое тело, над которым все еще недвижимо, целясь в голову, стоял Алви.

– Веди своего друга, а то времени у нас немного, в отличие от работы.

Сводка 1

Я завидую тебе.

Слова редко передают истинную суть. Пусть причина, обрисованная словами, редко бывает подлинной, определить начальную точку отсчета на пути к достижению понимания стоит именно со слова. Ты знаешь, как мало я могу, но даже это играет порой незаменимую роль. Прошу, дочитай эти сводки. Ты прекрасно знаешь – лгать я не буду. Таковая моя уникальная для тебя и остальных точек на карте роль. Когда-то я считала мои знания излишком, грузом, тянущим во все стороны. По прошествии времени я стала любить этот дар. Знания даруют силу не только в управлении тем, от кого происходит сокрытие, но и тем, кто боится этих знаний. Я долго думала, как вступить с тобой в разговор правильно. Это нужно сделать, оставить все в нынешнем положении не видится мне ни справедливым, ни перспективным. Мой голос насчет твоего пути не имел веса, ты это знаешь. Как знаю я, что твоя заслуга в этом все же есть. Я не пытаюсь уколоть тебя, возрождая воспоминания, проходя вновь через причину и следствие. Я лишь хочу обозначить то, чем все закончилось и началось. Думаю, здесь мы можем перейти к причине. Ты имеешь право знать. Знать все, что было, потому что такова моя роль – принести знание. Бескорыстно, честно, отрицая и намек на осуждение или оценку. Я лишь несу весть. У нас с тобой сейчас простая связь, которую ты можешь считать оскорблением, ты имеешь на это право, так же как я имею право на требование быть услышанной. Настроить новую взаимосвязь будет важно и тебе, и мне. Есть фундамент, рушить который я не могу. Да и, откровенно говоря, не вижу смысла. Ты – семья. Моя семья. Ты можешь быть против – ты и так против. Но этот факт служит основой, законом природы, держаться за который следует в самый жуткий час. У тебя такой был и есть. Я это понимаю и знаю. А ты знаешь, что решение принимала не я, да и права голоса мне никто не дал, как и не должен был дать. Наши роли обозначены в нашей сути. Твое странствие было не моим решением. Но! То, что я еще никому не говорила, звучит просто – я завидую тебе. Обрести свободу – большого стоит. Если ты и назовешь меня матерью, то лишь из-за приличия, это я принимаю и принимаю. Я оставила тебя. Таков был мой дар. Дар, который не совсем мой, но все же я согласна с ним. Как и согласна с тем, что одиночество бывает полезно. Твое полезно не только для всех. Оно полезно для тебя даже больше, чем для них всех. Возможность отвязаться от прошлого, отрезать преследование причин и следствий стоит твоей жертвы. Это вопрос не справедливости, и ты это знаешь. Это вопрос выживания. Мы не в том статусе, чтобы разбрасываться своим потенциалом. Даже я, вопреки сути, могу влиять на большее, чем тебе кажется. Но я осторожна, потому что моя родительская роль требует этого. Странно, по даже я, вопреки возрасту, все еще учусь понимать истину базовой роли. Я признаю свою зависть, как и несовершенство своей роли. Встречного от тебя я не прошу. Такое нельзя просить. Время существует для каждого свое. Лучше всего я усвоила это благодаря своей матери. Ее суть – явление, неподвластное мгновению. Но я, пусть и не признана тобою как матерь, все же признаю тебя своим ребенком. А ребенку нужно путешествие, чтобы найти себя, чтобы испытать все свои крайности. И возраст тут не важен. В конфликте рождается истина, и мы с тобой это знаем. Осадок будет еще долгим, потому что является удобрением для роста. И я рада сказать тебе, что, опираясь на фундамент своей роли, фундамент искренности, обретаю в своем времени рост, которого ранее и не думала знать. Оказалось даже, противоречий этому попросту нет. Я имею на это право. Как минимум отныне. Это не значит, что основа исказится, – скорее наоборот, я решила держаться за нее еще крепче. Это означает, что основа эта станет ориентиром и для тебя. В нашей сложной жизни, жизни причин и следствий, нужна простая опора. Наши роли – одна из таких опор. И все то, что я расскажу дальше, является искренним слепком истории.