Вновь: слово свидетеля

1

Вот уже несколько часов Люба поглощена черным полотном космического простора, где звезды не видны людским глазам из-за своей отдаленности. Если бы не достижения науки, то человечеству солнечной системы ИМБ никогда не был бы ведом хоть какой-то признак жизни вне их маленького мира. И вот она все смотрит и смотрит, вновь подавленная тоской от несбыточной мечты совершить путешествие в открытый космос вместе со своей матерью. Единственный раз аналогичный нынешнему отлет с планеты произошел при иных условиях: ее погрузили в глубокий сон, дабы срезать для нее трехмесячный путь между планетами до жалкого мгновения. Заснув на планете Опус, Люба проснулась уже на планете Кома, где они с мамой планировали начать новую жизнь. Это было слишком давно, пусть и кажется событием недавним, чуть ли не вчерашним. Почему же сейчас ее так трогает эта уже несбыточная мечта, исполнение которой было неподвластно с самого начала? Легкими заключениями она приходит к выводу, что дело не в причинах внезапного отлета с Комы, пусть те и остаются главным вопросом не только сегодняшнего дня, но и, пожалуй, будут ядром грядущей дискуссии с капитаном орбитальной станции Эфир. Вот это и является источником ее взволнованности перед неотвратимыми переменами. Спутник Целестин станет либо конечной точкой ее слишком долгого и непростого пути, либо же наконец-то даст возможность по-настоящему начать новую жизнь. Почему-то здесь у нее нет ни капли сомнений. Как и нет сомнений в том, что они заручатся поддержкой Эфира в их походе на этот спутник. Но не из-за некоего доброго ощущения, рожденного в момент объятий безмятежного космоса, – нет, тут все иначе: либо Эфир пойдет навстречу, либо его заставят, ибо ставки за последние два дня возросли достаточно высоко, чтобы не чураться жертв на пути к цели.

Угольная чернота Вселенной была видима ею впервые вне планет, так что, увлеченная этим чистым контактом, она пережила целую гамму эмоций с важными заключениями. Вновь она познала чуть ли не физически прикосновение времени, уместившего в какие-то два часа ожидания целую историю приспособления чувств и размышлений. Возможно, впервые она благосклонна к тому, как бог времени одарил ее своим вниманием в этот уникальный момент ее жизни. Приложив руку к небольшому иллюминатору, Люба уже хотела вслух сказать богу судьбы: «Скоро увидимся».

– Иди за мной. – Люба обернулась и увидела Бэккера, чей тяжелый взгляд происходил от вполне оправданного недоверия в ее адрес. Если он тридцати лет от роду, был почти лысым, худым и словно грубо вырезанным из камня, с глазами пережившего слишком многое, то она же, скорее ближе к изящным пятидесяти, была его противоположностью – необычайно красивая, добрая и при этом неподвластная пониманию, словно существо из иного мира. Они были двумя сторонами одной истории, разобраться в границах и влиянии которой мало кому будет подвластно. В каком-то смысле это сохраняет для нее хоть какую-то интригу вокруг этого человека.

– Не считай меня врагом.

– Если бы считал, то не стал бы звать на переговоры с Эфиром

На этом космолете, который помог им выбраться с Комы, не было гравитации, что вынуждало ее привыкать к невесомости в кратчайшие сроки. Еще одно новое ощущение, разделить которое она по-детски хотела с мамой. Этот приятный образ упущенного единения помог скоротать те недолгие пять минут, требующиеся для передвижения прямо к шлюзу на станцию Эфир. Состоящая из шести больших отсеков станция удивляла Любу своим одновременно простым и изящным дизайном, впечатляя яркими тонами многофункциональных систем, встроенных в стены, пол и потолок. Ощущение открытия давно укоренилось в ней лишь с негативной стороны, сулящей суровый путь адаптации с неопределенными границами влияния на ее жизнь. Но тут получилось вспомнить, что такое радоваться этому новому, а не бояться непредвиденных последствий. На какие-то несколько минут это получилось распробовать без плохого послевкусия.

Встретив персонал Эфира на мостике, Люба лишний раз убедилась, как сильно они с Бэккером выделяются на их фоне: грязная, потрепанная последними днями одежда лишь доказывала принадлежность к индустриальному городу Монолиту и тому, с каким кошмаром он столкнулся за последние два дня. В центре находилась нынешний капитан Эфира, первое впечатление от которой почти всегда было ошибочным: при возрасте в тридцать пять лет она выглядела значительно моложе, один ее направленный взгляд и слово – и вместо женщины с нежными чертами лица и большими добрыми глазами, которые подчеркивались рыжими пышными волосами, появлялся сосредоточенный мыслитель без намека на изящество или грацию.

– Здравствуйте. Меня зовут Изабелла, капитан Эфира. Бэккер решил дождаться вас, прежде чем начать.

Люба специально украдкой взглянула на виновника этой встречи и ожидаемо увидела непреклонного, волевого и упрямого человека, моментально напомнив то время и место, когда она впервые узнала о его существовании. При этом сам он сейчас на нее внимания не обращал.

– Меня зовут Любовь. – Она обернулась к Изабелле и скорее делала заявление, требуя заслуженного уважения. – Я назначенный Игорем Козыревым, главнокомандующим протекторатом Монолита, архиепископ церкви Наставления планеты Кома. У меня есть официальные документы колонии о праве не только вести проповеди, но и предоставлять волеизъявление народа города Монолита.

Недолгая тишина лишь увеличила напряжение между ними.

– Сейчас у нас три часа ночи. – Изабелла говорила емко, четко дробя информацию, неуклонно навязывая зрительный контакт оппоненту. – Чуть-больше суток назад Монолит подвергся нападению хищников нового биологического вида. На грузовом транспорте эвакуировано около ста пятидесяти – двухсот тысяч человек. Подсчет еще ведется. Сейчас они летят к столице. Статус главнокомандующего неизвестен. Раз вы назначены представлять народ Монолита, почему вы сейчас здесь?

Приятное удивление от этого места выветрилось, вернув ее в русло суровой реальности.

– Лететь до Опуса три месяца. Я верю, что за это время люди смогут осознать гибель колонии. Но вот принять – вопрос более сложный. Я должна принести им не надежду – ответы.

– Эти три месяца станут для них серьезным испытанием. – Изабелла рассудительно собирала общую картину, выискивая возможные недочеты. – Транспорт грузовой, криокамер там на пару человек персонала, не упоминая провиант, который, по последним сведениям, ограничен. Опус уже выслал гуманитарную помощь и дополнительный транспорт навстречу. И если и говорить о помощи людям, то сейчас надежда им важней, чем гипотетическая правда в неопределенном будущем.

– Мы не планируем искать ответы так долго. Чем быстрее приступим, тем меньше шанс разлада в обществе из-за конфликта объективного и субъективного. Три месяца и правда долгий срок. В наших руках сделать так, дабы большую часть пути эти люди провели с четким ориентиром на будущее и объяснением сокрушительного прошлого. Опус встретит не разобщенную конфликтами толпу, а объединенный эмоциональными травмами и единым знанием народ.

– Только если эти самые ответы их устроят. Всегда можно сделать хуже. Возможно, ложь сейчас будет полезней. А раз так, то почему не дать этим людям….

– Потому что потом придется решать уже две проблемы. – Сами того не замечая, Люба и Изабелла напоминали мать и дочь, чей далеко не первый спор подпитывается слишком похожими характерами. Также Бэккер подметил некую схожесть в их лицах, а при заметной разнице в возрасте, они и вправду казались родственные друг другу. – Что бы я или кто-либо им не сказали, это пустит жизненно важные корни, за которые люди будут держаться, ибо ориентиров в нашем мире осталось слишком мало. Представь, что будет с людьми, когда их постигнет известие о спасающей их все эти месяцы лжи. Принять новое всегда трудно. Спасенные сейчас принесут разрушение потом. Ложь в нашем случае не работает на долгосрочную пользу.

Бэккер был впечатлен. Люба властвовала, но при этом получала удовольствие в наставлении молодой Изабеллы, не скрывающей внезапного комфорта в этом интересном столкновении с мудрым собеседником.

– Не стоит брать на себя лишнюю ответственность, Изабелла.

– В этом и проблема. Я уже ее взяла.

Она обратилась к Бэккеру. Общее положение сил немного сместилось: Люба отстояла позицию, создав третью сторону, оставив Бэккера одного.

– Я понимаю, вы многое пережили, последние два дня послужили суровым испытанием для всей колонии. Но сейчас все иначе, и ты это знаешь. Мне решать, отправлять ли мою команду рисковать жизнью на Целестин ради того, ценности чего мне неподвластны в понимании. Эфир способен заняться эвакуацией оставшихся на Коме, координировать разведку и помогать команде в познании повадок этого нового врага.

– Я не прошу идти за мной. – Бэккер старался говорить вразумительно, но получалось грубовато, сказывался стресс бессонных дней. – Мне нужен мой лагерь, кое-какие припасы и Лорн для разведки. Все ровно то же и с тем же применением, ради чего здесь я и ты. Хочешь эвакуировать возможных выживших? Вперед. Только не забудь посчитать места на Эфире и количество еды. Также напомню, что там придется рискнуть своей жизнью и жизнью Гаскоина. Но и это не главное. Если не будет приказа улетать, то рассчитывай на давку за припасы. А это сулит ущербом для самой станции, чья ценность для человечества всегда будет выше пары десятков гражданских. Давай уже по-простому. Я знаю тебя. Ты не пойдешь ни против приказа, ни уж тем более на риск в зоне своей ответственности.

– Я должна знать.

– Скажи, – Бэккер проигнорировал взывание Изабеллы к разумному разговору. – Есть приказ послать меня куда подальше и заняться чем-то другим? Нет? Тогда я рад, что потратил время на усмирение твоих страхов. Теперь тормозить не будем.

– Подожди. Разве присутствует повод для спешки? – Удивленная Изабелла искала у Любы пояснения, но та была непреклонным наблюдателем. – Здесь безопасно. Опус уже отправил помощь. Зачем рисковать малыми силами, да еще и уставшими, если задача столь важна?

– Так. Послушай меня внимательно. Во-первых, я не обязан отчитываться перед тобой. Все вот это – лишь жест доброй воли. Во-вторых, фактов у меня нет, лишь теории, распространение которых без подтверждения или опровержения может внести смуту и быть неправильно интерпретировано. Мы идем туда, к искусственным пещерам спутника, разведаем, подумаем, возьмем пробы, потом я дам ответ, который ты сможешь зафиксировать в официальном отчете. Либо сидим без дела, либо делаем то, ради чего меня сюда отправили очень влиятельные мать с отцом, а тебя запрягли помогать.

Слушая это, Изабелла ощутила подступающую потерю терпения. Ее тревожило не то чтобы сокрытие конечной цели Бэккера – значительно больше раздражало ощущение безысходности. Несколько сторон равносильно друг другу используют ее ради своих целей.

– Я не думаю, что твоя семья сейчас…

– Они построили столицу Опус. Я вроде как из тех самых разбалованных богатеев, разве нет? Вот именно. В прошлый раз у тебя с этим не было проблем.

– Какой прошлый раз? – Изабелла удивилась не на шутку. Бэккер чуть запнулся, многозначительный и краткий перегляд с Любой лишь усугубил недоверие капитана.

– Изабелла, – Люба постаралась увести разговор в другое русло, – я понимаю, нам всем очень страшно. Сейчас на Коме господствуют создания планеты, этакий естественный враг людской расы. Их много, и они сильны. На первый взгляд, эти животные не имеют признаков интеллекта, лишь стадное поведение. Игорь Козырев, Техгруппа и я – мы все сошлись во мнении, что вопрос наличия этих Особей вне планеты Кома значительно менее важен, нежели поиск способа их устранения.

Уже спокойней Бэккер произнес:

– Я продолжаю этот проект не ради себя или моей богатой, ценящей лишь свои деньги семьи. Усвой этот факт.

– Бэккер. – Изабелла продолжила аккуратно детализировать свою позицию. – Если я не узнаю причину, описать которую в отчете смогу без домыслов и теорий, то мне придется доложить руководству о подозрениях в неправомерных действиях. Разрушена не просто целая колония, а колония с претензией на независимость от Опуса. Ты прилетел сюда на незарегистрированном транспорте с персоналом вне доверенного листа кандидатов. Мне легче легкого донести свои подозрения в твоей преданности Опусу, что без промедления поставит и одну из главных семей столицы в неудобное положение. Более того, по закону я обязана провести полный досмотр всего содержимого неизвестного мне транспорта и его персонала, чье содержание под стражей до дальнейших указаний свыше укладывается в правила ведения переговоров Опуса.

Несколько минут они смотрели друг на друга.

– Если бы хотела, то сейчас мы бы здесь не разговаривали.

– Не понимаю этого заявления.

– Изза…

– Откуда ты знаешь это прозвище?

– … я знаю, карьерная лестница всегда манила тебя чуть-чуть больше примерной репутации. Просто не мешай мне, будь на связи – и станешь для истории большим, чем пустое имя для потомков в истории падения Монолита.

– Считайте это распорядительностью ресурсом Эфира. «Усыпить горе забвением столь же оскорбительно, сколь губительно жизни противление преобразованию».

– И как мне истолковать это…

– «Боритесь с тем, что вынуждает вас бояться знаний устных и письменных». Я поделюсь с вами экземпляром Наставления.

– Мне не нравится эта… эта безопасная неизвестность, которую вы мне навязываете. Но все же смысл в этом я понимаю. К тому же один день мало что решает.

Изабелла направила свой взгляд на компьютерную панель справа и приказала Гаскоину и Лорну подготовиться к высадке лагеря на Целестин. После этого Бэккер и Люба покинули мостик, скорее желая добраться до космолета и сообщить остальным о результатах. Но только они подтянулись к переходному шлюзу, как Люба вывела его на серьезный разговор:

– Обладая информацией о ее тяге к карьере, ты воспользовался ею с непонятным для меня запозданием.

– Это была ложь. Карьера ее не интересует. Во всяком случае незаслуженная. Я блефовал, чтобы дать ей повод выкрутиться, иначе одобрение вылета на Целестин оказалось бы слишком подозрительным.

С одной стороны, Люба вновь восхитилась его упрямством и смекалкой, ведь этой встречей он и ее саму проверил, вынудив оправдываться перед капитаном. С другой стороны, Люба пока не знает, поверил ли он искренне в ее ложь о своей должности и мотивах.

2

Космолет, на котором они смогли спастись с планеты Кома, не имел ни названия, ни серийного номера или даже модели. Собранный не пойми кем и когда, он имел грузовой отсек в десять метров высотой и пять шириной, причем отцепляющийся цельным контейнером при желании. Внутри же все было просто: кабина для пилота и штурмана соединялась коридором с жилым отсеком, одна половина являлась спальнями и криокамерами, другая же – столовой с тренажерными инструментами, потому что невесомости здесь не было.

С момента отлета к Эфиру, не сразу принявшего стыковку, прошло часа три. За это время никто ни с кем не разговаривал, пусть тем для обсуждения было более чем предостаточно. Лишь когда Бэккер позвал Любу на долгожданные переговоры с Изабеллой, остатки Техгруппы, занявшие стол в столовой, кое-как зародили диалог, немного успев отдохнуть.

Оскар и Настя, чуть ли не обнявшись, держась друга за друга, уже поддаваясь спасительной привычке, заняли одну сторону стола. Напротив была Рода, успевшая пару часов поспать прямо на этом месте, куда пробралась и зацепилась ремнем еще до отлета. Она подняла голову и долго смотрела с какой-то наивной улыбкой на уставших Оскара и Настю.

– Вы бы знали, как я рада видеть ваши лица.

Она зачесала короткие черные волосы в сторону, открыв лицо.

– Откуда у тебя это? – Настя чуть подалась вперед, вглядываясь в несколько тонких линий наискосок лица от хирургических швов.

– Первая Особь успела оставить свой след. Мне казалось, ты успела их разглядеть.

– Но не успела спросить.

– Тут я тебя понимаю.

Свет был приглушен, позволив мраку отхватить значительное пространство. Все трое, пусть и не ушли сильно дальше тридцати лет возраста, но под гнетом трагедий покрылись угрюмым настроением не меньше, чем царапины и синяки занимали их плоть. Если у Оскара все еще было в рамках мужского нрава, то вот вид девушек вызывал лишь заразительную боль от пережитых кошмаров: золотистые, пышные волосы Насти потеряли свою красоту, став колким подобием соломы, скрывающим в обрамлении синяки на лице, при этом черные короткие волосы Роды теперь немного зачесаны наискось, параллельно швам и ссадинам на подбородке, которыми усыпаны все ее тело. Некогда Настя была проявлением доброты и заботы, чья наивность даже зарекомендовала себя раздражающей обузой, а вот Рода же – наоборот: волевой характер подпитывал наглую дерзость на провокации, порой излишне вредя репутации дочери главы Техгруппы. Настя и Рода были яркими противоположностями друг друга и лучшими подругами, и если последнее вновь заиграло красками, то вот, к счастью или нет, различия между ними заметно стерлись.

– А почему вы не там? Оскар у нас сынок главнокомандующего Монолита, ты – руководитель Техгруппы. – Рода старалась звучать по-свойски вызывающе.

– Ну… – начал с некоторым разочарованием Оскар. – Мой авторитет в Монолите мало имел веса на самом деле. Для Эфира он вообще равен нулю так же, как и какой-то там начальник Техгруппы, – без обид. – Он направил это Насте, которая, чуть подумав, немного расцвела, сказав Роде с оттенками уважения:

– Меня официально так и не назначили на должность. И сейчас я понимаю, что больше этого не хочу. Твой отец заслужил быть единственным, первым и последним лидером Техгруппы. Пусть с ним все и закончится.

Роде понравилось услышанное, хотя напоминание об отце было сопряжено с горьким чувством утраты. После этого они несколько минут молчали. Больше всего приходилось бороться с тишиной и покоем, внезапно ставшими чем-то чужеродным под влиянием водоворота бесконтрольных инцидентов, чья концентрация соревновалась с необузданными последствиями. Даже говорить спокойным тоном при чистом воздухе было непривычно: уж слишком много им приходилось кричать последнее время.

Чтобы хоть чуть-чуть заглушить тишину, Рода решила поднять более простую, но от того и внезапно пугающую тему:

– Вот уж не думала, что вы парочкой станете. – Настя и Оскар засмущались, ощутили себя подростками, которых прилюдно начали обсуждать сверстники, причем сама Рода обожала такие моменты, выводя людей в неловкое положение простыми фактами. – Не, я, конечно, все понимаю, любовь в период войны – штука еще более ценная и все такое. Оскар у нас вон возмужал как, я даже немного завидую, да и ты, подруга, расцвела, на фоне тебя теперь я выгляжу миленькой девчулей.

– Я рада, что твое чувство юмора никуда не делось.

– Эй, я же не осуждаю. Мне кажется, вы хорошо смотритесь вместе.

Настя и Оскар скромно улыбнулись.

– Интересно, что бы сказал мой отец. Просто, когда мы с тобой, Оскаренок, встречались, он бесился жутко.

– Почему это звучит так, словно ради этого ты и решила за мной приударить? – Оскар захотел включиться в этот подростковый разговор, ощущая дуновения ностальгии безмятежного времени.

– Может, потому, что так и есть? Извини, если разбила сердце, красавчик.

– Еще кто кому разбил.

– Кстати, я с тобой встречалась, чтобы и Настю побесить! – начала Рода весело.

– Чего?! Она все врет. Опять выдумывает.

– Да ладно, я видела твои перегляды с ним. Даже Андрей видел.

– Помнится, – Оскар вновь рассуждал, – после нашего с тобой разрыва ты и со всеми окончательно перестала дружить, даже работу…

– Не, – Настя перебила его рассуждениями, – это же было до тебя, когда она поссорилась с отцом, опять, и… или нет? Я, если честно, уже запуталась даже.

– Какие же вы хорошие, друзья, – саркастично ознаменовала Рода. – Как хорошо все помните. Хотя я допускаю, что путаница вызвана кое-каким незнанием… как бы это так сказать, исторических сведений моей жизни.

Настя и Оскар заинтригованно ожидали.

– Сначала я начала с тобой флиртовать, потому что… ну ты красавчик же, да еще и отца это бесило. Но потом я кое-что узнала. – Рода задумалась, потерла лицо ладонями и, собравшись с силами, сказала то, что сама еще толком не приняла до конца: – Мы с отцом редко находили общий язык. С каждым годом все трудней и трудней. Ну и оказалось вдруг, что… я не его дочь. Да, прикиньте. Это странно, но я точно помню, что мы на Опусе были, типа, ну, семьей. Мы прилетели на Кому двенадцать лет назад, и я хорошо, очень хорошо помню эти двенадцать лет. Но вот Опус… воспоминания вроде бы есть, но почему-то в единую последовательность плохо складываются. В общем, мы как-то с ним опять ругались, а он же тактичный, мудрый, не то что я… Ну правда и вскрылась. Я хотела откровения – я его получила.

Лица Насти и Оскара выражали неподдельное удивление.

– Я не знала.

– Теперь знаешь. Оба знаете. Все тогда стало вываливаться из рук.

– Из-за этого ты ушла к Копателям? – Оскар спросил с заботой, наконец впервые разглядев в ней кого-то большего, чем беспечную и эгоистичную девушку.

– В основном.

– А как… кто, я имею в виду, твои настоящие…

– Андрей сказал, что они были его друзьями. Погибли, когда мне было пять лет. Вот он и взял меня, чтобы… ну, воспитать нормально. Я так про них и не узнала, потому что мы тогда поссорились, а потом я… Характер взял свое. Мне казалось, лучше их и не знать. Вот такая история.

Тяжелая атмосфера настигла их внезапно, побудив к осмыслению незавидного положения. Оскар заговорил будто бы для себя, желая озвучить неприятный факт в надежде переварить его.

– Я только что понял… мы втроем одни теперь. Ни у кого из нас не осталось больше родителей. Да и друзей рядом нет. Те кто остались там вряд ли выжили. А ведь каких-то пару дней назад все было хорошо. Было в своих привычных рамках. Не просто это принять… что все погибли на Коме… Погибли, чтобы мы с вами выжили. Это много стоит.

Грустное заключение должно было омрачить и без того тяжелый момент, но внезапно в них пробудилась добрая благодарность друг другу.

– Спасибо. – Рода почти плакала, что друзья видели впервой. – Спасибо, что не бросили меня. Я не хочу быть одна. – Все трое взялись за руки, закрепляя благодарность друг другу чем-то неосязаемым, чистым и добрым, где одного взгляда и улыбки было более чем достаточно, чтобы поверить в некое единство. Это был чудесный момент счастья людей, потерявших почти все и обретших сейчас нечто новое.

– Я честно рада, что вы вместе. Думаю, вы хорошо друг другу подходите.

Настя и Оскар взглянули друг на друга с заботливой улыбкой, обоюдно сталкиваясь и борясь с вопросом: почему они вообще сошлись? Неужели только из-за нужды быть рядом, ибо натиск окружения в последние дни на Монолите уничтожал все вокруг и они зацепились друг за друга ради спасения? Искать истину сейчас совершенно не хотелось.

– Главное, что мы втроем, можем друг на друга рассчитывать.

– До сих пор удивляюсь, как ты повзрослел, Оскар. Вы оба круто повзрослели. – Рода хотела обращать внимание и радоваться преображению друзей, ей это было нужно, чтобы не остаться наедине с образами убитых ею людей. Последние дни пробудили в ней первобытный инстинкт выживания, жертвой чего стали не только коллеги, но и она сама. Вот друзья и были ей примером, этаким ориентиром для сохранения лучшего в самой себе. Причем они сами это отлично понимали, оттого и заботились, желая хоть один раз спасти близкого человека. Вопреки странному чувству незаслуженного счастья, пусть и невинного, они все равно рады чему-то человеческому, дружескому и честному.

3

Он сам выбрал грузовой отсек как место своего обитания на пути к Целестину. Темнота смешивается с тишиной, пряча его от ненавистного мира, вполне обоснованно ставившего его в ряд с самыми ужасными созданиями. Все было так, как он считал нужным. Кроме одного. Мучитель, что внезапно преследует его во тьме. Все происходит в голове, но кажется, сама материя не способна содержать в себе чудовища большего, чем те, чьи зубы и клыки уничтожили целый Монолит. Зафиксированные в момент искажающей саму человечность смерти образы людей пронзали темноту, исчезая и появляясь так быстро и громко, словно его швырнули в некий оползень. Каждое лицо, немощный крик и сам акт смерти приносили какую-то немыслимую физическую боль, заглушающую все возможные мысли. Все, кроме одной: среди танца боли и смерти не было той единственной, должной стать точкой в его богатом прошлом, перед кратким грядущим. Причем тот факт, что он понимает ее отсутствие, говорит о наличии переживания, следовательно… Да, он должен был забыть ее, как самое опасное для себя создание! Но почему-то все еще помнит. Помнит. Помнит и любит все так же, как и всегда. Вот она, мука, должная… Должная что? Разве есть смысл от этих страданий, когда единственное, что его ждет, – смерть? Он летит на Целестин ради смерти в победе над тем, мстить кому Бэккер намерен, не щадя никого и ничего. Если Петя сейчас сдастся или ослабнет, то сам мир рухнет, так что ему нужно оставаться тем монстром, каким он стал по своей воле, ибо заменить его в грядущем возмездии будет попросту некому. Надо терпеть.