Время шакалов

Год учебы пролетел незаметно: пока осваивался с учебой и в общежитии, приноравливался к столичной жизни на стипендию и помощь из дома от родителей – было не до девушек и по времени, и по финансам.

Надо сказать, что у девушек я пользовался некоторым успехом в своих, конечно, интересах. Это как на охоте: они дичь, а мы – охотники. Их задача, чтобы приручиться, а наша задача добиться доступа к телу без обязательств, ответственности и бесплатно – так я тогда думал и действовал.

Проституции за деньги тогда, в СССР, не было – кроме Москвы, Питера и портовых городов и только для иностранцев. Черный тоже говорил, что они занимались сексом из спортивного интереса и денег девушкам не платили, да те и не требовали.

На летние каникулы я приехал домой и, как застоявшийся в конюшне жеребец, сразу кинулся искать кобылку для интимных утех. Но в деревне, а наш поселок, всё равно, что деревня, общедоступных девушек тогда не водилось и надо было, для начала, удачно познакомиться с девушкой через кого-то или на танцах, потом длительная процедура ухаживания и только потом, доступ к телу – если у девицы уже была связь до тебя и ей, как говорится, терять уже нечего.

Но у меня было мало времени на все эти церемонии, каникулы проходят, а результатов нет. И тут, случайно, встретил я соседскую девчонку: когда уезжал год назад – она была ещё как подросток, а сейчас вытянулась, округлилась и похорошела: совсем взрослая и по возрасту подходила – окончила школу и работала где-то в районном учреждении.

К ней и подкатил: то, да сё, подружились, а я тогда был в авторитете – столичный студент. В общем, быстренько, за неделю я её добился и распечатал – даже сам удивился успеху. Но оказалось, что я давно ей нравился, только не замечал и не смотрел в её сторону, а она обо мне всё знала, даже о моей подружке из строительного училища и ревновала – поэтому и уступила мне так быстро и без всяких обещаний от меня.

Однако, и без всяких обещаний я стал задумываться о наших отношениях: чистая и преданная мне девушка, с ровным спокойным характером – лучшей спутницы жизни трудно пожелать. Можно оформить брак, думал я, она приедет в Москву, устроится на работу по лимиту, снимем комнату, она тоже поступит учиться куда-нибудь на заочное отделение с вечерним обучением: так многие студенты, как я знал, устраивали жизнь со своими подругами из прежнего места жительства.

Но я испугался этих трудностей и сказал Наде – её тоже Надей звали, как и жену Учителя, что жениться мне нельзя – тогда из общежития меня могут выселить, как женатого – хотя всё было наоборот: если похлопотать через институтский комсомол, где я уже проявил активность, могли дать отдельную комнату, как семейному. Но я Надю обманул и предал, пообещал зимой приехать и всё решить. На том и расстались, когда каникулы закончились.

Отец и мать, конечно, знали о наших отношениях – в деревне ничего скрыть невозможно и отец спросил: что я думаю делать? Я ответил, что о женитьбе думать рано, мне надо учиться, а Надя как– нибудь, устроит свою жизнь и без меня.

Тогда отец и сказал: «Знал я, что сын мой приспособленец, крутится возле начальства на подхвате и поддакивает им, но не знал, что ты – подлец. Ты обманул девушку, попользовался ею и уехал прочь, а нам здесь жить и каждый день смотреть ей в глаза, живём же по соседству.

А как быть с её родителями: мы дружили, как соседи – ты им тоже в душу плюнул. Разве это по– людски: жить только для себя, обманывая и предавая других, в том числе и тех, кто тебя любит – это не только Надя, но и мы с матерью. Мы растили человека, а получился – негодяй. Прочь с моих глаз – видеть тебя не хочу.

С тех пор мы с отцом встречались как чужие – он так до смерти и не простил меня. А умер он, вернее погиб, через три года: возвращался на своей машине «Жигули» вечером из поездки в соседний поселок и врезался в трактор, который пьяный тракторист вывел на встречную полосу. Я и на похороны отца не приехал: была сессия, да и телеграмма пришла на общагу только в день похорон.

Надя ждала меня два года, писала письма без упреков, вспоминая наши отношения и о своей жизни без меня. Она поступила в институт, заочно, на педагога, работала и ждала меня. Я, вначале, отвечал ей, а потом перестал: рвать – так сразу, потому и на каникулы не приезжал больше, чтобы, не дай бог, отношения не возобновить.

Потом она вышла замуж, там же, переехала к мужу, родился сын. Муж, по слухам, поколачивал её иногда, по пьяни, за связь со мной, но она терпела из-за сына.

Я потом, приезжая к матери, видел её пару раз издалека, но не подошел и не попросил прощения за её сломанную мною жизнь, хотя и знал уже тогда, что сломал я и собственную жизнь, женившись по расчету на нелюбимой женщине, чуждого племени. Но это будет уже другая история,– закончил Михаил Ефимович свою исповедь.

Учитель оживился, выслушав этот рассказ и спросил:

– Что – ты, Тихий, говорил там о предательстве и приспособленчестве в своей жизни? Нельзя ли по подробнее, а то мы можем подумать, что ты и нас предаешь или предашь когда – нибудь.

Нет, нет – какое предательство товарищей в нашем положении может быть? – возмутился Михаил Ефимович, – предал я всего один раз свою девушку, которая доверилась мне, а в остальном, я только ловчил, желая побыстрее добиться успехов в жизни и преодолеть житейские трудности, но в итоге оказался здесь, среди вас – значит предал я самого себя.

Говорю об этом сейчас откровенно, потому что дело прошлое, ничего не вернуть и не поправить, да и с чего мне перед вами скрываться? Здесь мы равны и, как выясняется из ваших рассказов, все мы кого-нибудь предавали раньше: кто своих женщин, кто родителей, кто детей – так что, чистеньких и благородненьких среди нас нет.

Другое дело, что мы, с небольшими житейскими предательствами и проступками находимся здесь на дне жизни, а другие, предавая страну и её людей достигли успехов, обзавелись должностями, деньгами и привилегиями и считают себя счастливчиками и значительными особами, призванными судьбой повелевать толпой. Но пусть и они не заблуждаются. Если по существу, то чем их жизнь лучше нашей? Ну едят, пьют и совокупляются без проблем, живут в хоромах, а что ещё?

Ещё они постоянно предают друг друга, чтобы удержать деньги и должности, подличают и совершают преступления и всё это ради чего? Чтобы больше было власти, имущества, баб продажных и только?

Фактически, наша верхушка властная, все эти банкиры, собственники и прочие менеджеры – тоже бомжи, но по другому: у них нет дружбы, нет совести, нет чести и, в конечном счете, нет ума, потому что предательство, как известно из истории, ещё никому счастья не принесло.

Богатство тоже с собой на тот свет не унесешь – у гроба карманов нет. Потому и получается: наверху бомжи и внизу бомжи, а между ними обычные и нормальные люди, которые просто хотят жить по-человечески, но не могут, из-за верхних бомжей,– закончил Михаил Ефимович своё выступление на замечание Учителя.

–Ай да, Тихий, ай да молодец,– воскликнул Учитель после этих слов Михаила Ефимовича, – что мы – бомжи, это ясно, но Тихий записал в нашу компанию всех этих ЕБоНов, Абрамовичей и прочих Вексельбергов: знать недаром прожил столько лет с женой – еврейкой, научился через неё поворачивать факты в нужном направлении.

Жаль, ума у всех нас раньше не хватало, чтобы понимать нашу жизнь так, как мы понимаем её сейчас: про таких говорят, что крепки задним умом, не поймите что задницей – это значит, что человек понял свою ошибку, но поздно исправлять, хотя, по-моему, исправлять ошибки никогда не поздно.

Тихий понял свои ошибки: может, начнет исправлять свою жизнь – пожелаем ему удачи, которая и нам всем пригодится. Каждому из нас есть, что исправлять в нынешней жизни, пока мы не сдохли в подвалах и чердаках.

Вон, Лев Толстой – ушел из дома от жены, пешком в 83 года, видимо достала его женушка по самое не хочу: правда далеко Лев не ушел и умер, но и нам ведь не по 80лет, и если уйдем вовремя из подвалов, то может и дойдем до нормальной человеческой жизни.

Это верхним бомжам, как их назвал Тихий, никогда не стать уже нормальными людьми: если кто из них и захочет, так другие не дадут – они там все как пауки в банке, туда не сунешься – ужалят, но из банки тоже не выберешься – загрызут.

Итог нашей сегодняшней беседы таков: у каждого из нас была в жизни женщина, которая изменила его жизнь или могла изменить, но он не захотел. У кого жизнь изменилась к лучшему, у кого – к худшему, но всегда не обошлось без женщины.

Я предлагаю допить пойло, которое принес Иванов, под общий тост: за женщин, – закончил Учитель своё выступление. Общество поддержало его, напиток был разлит и выпит.

Дождь за окном прекратился, небо на западе просветлело, потом лучи заходящего солнца осветили промытый от грязи и вони город. Капли дождя заиграли и засветились на листьях деревьев, словно огоньки на новогодних елках.

В после дождевой тишине вновь появились и начали нарастать звуки жизни большого города, смолкнувшие во время дождя. Всё возвращалось на круги своя, лишь община бомжей продолжала молча сидеть у опустошенного ими стола – каждый из них ещё и ещё раз вспоминал свои встречи с женщинами в своей прошлой жизни, пытаясь представить свою жизнь не так как произошло, а так, как могло бы быть, поступи он тогда иначе.

Солнце село, и Михаил Ефимович встал и пошел на своё, как он считал, законное спальное место в соседней комнате, оставив постояльцев этой обители за их бесполезными раздумьями.

XII

Через два дня, закончив торговлю пораньше, потому что покупателей на его книги не находилось и он бесполезно простоял два часа, Михаил Ефимович собрал и увязал книги и пошел к своим знакомым бомжам, которых иногда называл однополчанами, после того, как, однажды, Учитель, увидев Михаила Ефимовича входящим в их логово, воскликнул: – Нашего полку прибыло!

Такие визиты к однополчанам, Михаил Ефимович старался делать почаще: забрать книги, которые, возможно, добыли его знакомые и, заодно, пообщаться с ними – от одинокой жизни ему не хватало общения с людьми.

На своём чердаке он совсем один со своими гнетущими мыслями; при обходе мусорных контейнеров тоже нет желающих пообщаться с ним; покупатели книг – если таковые находятся, тоже без всяких разговоров или берут книгу или уходят прочь – поэтому, для человеческого общения остаются лишь однополчане из заброшенного дома.

Человек – животное общественное и от одиночества может свихнуться умом: недаром осужденные в заключении предпочитают труд в команде одиночному сидению в камере.

Вот и Михаил Ефимович, по возможности, старался посещать почаще своих знакомых, посидеть вместе, пообщаться пустыми разговорами или провести время в бессмысленных, на первый взгляд, беседах, которые затевал Учитель, чтобы не сидеть молча.

Однако, смысл в этих беседах заключался в общении между собой, воспоминаниях о своем прошлом, оценке своей нынешней жизни и через это – в поисках выхода из сложившегося положения их судеб.

Учитель уже начал искать возможности связаться со своей двоюродной сестрой, о которой он вспомнил при таких беседах и куда надеялся уехать, чтобы начать новую жизнь.

Хромой, как-то сказал, что подходил к своему бывшему дому и встретил там соседку его возраста, которая жила в соседнем подъезде с мужем, но без детей. Оказалось, что муж её недавно умер, просто так – без видимой причины, и она осталась одна.

Соседка пригласила Хромого в свою квартиру, где он помылся, переоделся в мужнину одежду и даже пообедал. Соседка знала Хромого, как порядочного человека и намекнула, что он мог бы снимать у неё комнату за небольшую плату, как знакомый. Сдавать жилье постороннему она опасалась, а одной на пенсию не прожить, даже с пособием от Москвы.

Но Хромому, как и Учителю и Михаилу Ефимовичу до досрочного пенсионного возраста был ещё почти год и он поговорил с соседкой, что может пожить у неё пока без оплаты, потом устроиться на работу, тем же охранником, расплатиться с ней, а там и пенсия начнется. Соседка обещала подумать, но, кажется, такой вариант её устраивал: какой – никакой, пусть и хромой, но мужчина в доме будет.

Глядя на них, и Черный оживился, начал искать каких– либо родственников или знакомых, чтобы тоже к зиме зацепиться за какое-нибудь жильё.

Иванов тоже, выпивая, всегда говорил, что не останется бомжовать на зиму, а устроится работать с общежитием – слесарь он был, по его словам, хороший и вполне мог подрядиться, например, в ЖЭК или какую-нибудь мастерскую – жаль заводов в Москве почти не осталось для слесарей его квалификации. Но сначала он должен был бросить выпивку, что пока ещё не получалось.

Лишь Михаил Ефимович не строил никаких планов и не делился ими с однополчанами, но бомж он был начинающий и ещё не представлял, что значит прожить зиму на улице в постоянных поисках теплого закутка, откуда не прогонят жильцы или менты.

Учитель как-то говорил ему, что жизнь бомжа – это всего три зимы на улице: потом болезни и конец, если раньше не прихлопнут злые люди – бомжа может обидеть каждый.

С этими мыслями Михаил Ефимович подошел к заброшенному дому, направляясь к знакомому подъезду, но вдруг остановился. У подъезда стоял полицейский в милицейской форме, а второй мент вышел из подъезда в сопровождении Учителя и оба пошли вдоль дома и скрылись за углом.

Михаил Ефимович последовал за ними, держась поодаль, и тоже завернул за дом. Там, под окнами квартиры бомжей стояла кучка людей. Он подошел поближе и увидел лежащее на асфальте тело – это был Черный. Он лежал навзничь, одна нога была неестественно подогнута под себя, и около головы виднелось небольшое пятно запекшейся крови, а широко открытые, потускневшие глаза смотрели прямо в голубое небо, как бы следя за собственной душой, невидимо поднимающейся к небесам обетованным.

Рядом с телом Черного, стояли Хромой и Иванов, с болезненным любопытством вглядываясь в неподвижное тело своего товарища, а подошедшие Учитель с ментом, тихо переговаривались между собой.

Михаил Ефимович подошел к однополчанам и, показывая на тело Черного, лицо которого уже покрылось мертвенной белизной, тихо спросил: – Как это случилось?

Хромой перевел взгляд от Черного на Михаила Ефимовича и ответил, почему-то шепотом: – Понимаешь, Тихий, он остался дежурным сегодня, а мы, как всегда, пошли на промысел.

Вернулись полчаса назад, а он лежит здесь, и люди собрались, потом менты подъехали и начали разбираться. Пока и мы ничего не знаем.

Менты говорят, что он выпал сам из окна по пьяни или мы его выбросили: поругались и выбросили – вроде у него ссадины есть на руках и на лице. Такие вот дела, Тихий, ты пока к нам не подходи, а то и тебя обвинят – держись подальше от нас: как зевака из толпы.

Михаил Ефимович отошел под дерево, поставил связки книг прямо на землю и сел на них. То, что осталось от Черного, лежало прямо перед ним, а ещё два дня назад они сидели рядом за столом и обсуждали события прошедшего дня, пока Учитель не затеял перепалку с Ивановым по поводу его безудержной тяги к спиртному.

Было странно слушать этот спор о вреде алкоголя, после того, как оба спорщика выпили по стаканчику этого алкоголя из стоявшей на столе бутылки и продолжили спор с ещё большим ожесточением.

И вот, Черного больше нет и уже никогда не будет. Михаил Ефимович вдруг осознал, что ничего не знает о Черном, кроме его рассказов о себе – не знает, даже его настоящих фамилии и имени: ничего, кроме товарищеской клички, как у собаки.

Тут подъехала машина скорой помощи, менты сфотографировали тело со всех сторон, санитары вынесли носилки, положили на них Черного, накрыли сверху лицо тряпкой, погрузили носилки в машину и уехали, помигивая синим фонарем.

Люди разошлись, а менты прямо здесь начали опрос свидетелей, каковыми являлись сожители Черного и какой-то старичок, который прогуливаясь неподалеку, первым увидел тело и позвонил в полицию. Примерно через час, менты тоже уехали, оставив бомжей одних.

Михаил Ефимович подошел к ним. Они стояли возле дома и смотрели на небольшое пятно крови на асфальте – всё, что осталось от их товарища.

– А, Тихий, и ты здесь? – спросил Учитель, впервые заметив подошедшего к ним Михаила Ефимовича, – видишь какое дело: убили Черного!

– Как убили? – удивился Михаил Ефимович, – он же выпал из окна, я видел его тело здесь на асфальте!

– Вот и менты говорят, что он сам выпал из окна, только я им не верю. Окно это, мы никогда не открывали – незачем было, часть стекол выбита, и комната проветривалась от нашего, сам знаешь, кислого запаха. А сейчас окно было открыто, да и стол в комнате повален – видно Черный сопротивлялся, пока его не выбросили из окна, а на лице его синяк, наверное, от кулака.

Вчера трое парней каких-то здесь крутились, заходили в другие подъезды, может, они и убили сегодня Черного, – продолжал Учитель, оглядываясь по сторонам: нет ли чужих поблизости.

Чужих рядом не оказалось, и он излагал события дальше: – Я и ментам сказал, что Черного убили, но они настаивают на несчастном случае: им ни к чему уголовное расследование проводить– подумаешь, бомж умер! Напился пьяный и упал сам и никакой уголовщины нет, дело закрыть – вот их цель.

Мент мне так и сказал, что если будем возражать, то нас тоже привлекут к ответственности за соучастие: мол, подрались мы между собой – один в драке и выпал из окна. Документы у нас проверили менты, ты же знаешь: ксерокопии паспортов мы всегда носим с собой, а паспортов давно нет – потеряли, скитаясь по подвалам.

Лишь Иванов умудрился паспорт сохранить – он его в пакет полиэтиленовый завернул, засунул в матерчатый мешочек, а мешочек привязал к жгуту и повесил на шею: так и носит на себе всё время, даже когда моется, по случаю, с шеи не снимает.

Так вот. Документы менты у нас проверили, переписали данные и сказали, чтобы мы уматывали из этого дома, вместе со своими пожитками, но недалеко, чтобы если понадобимся, они могли нас найти. Только я так думаю, что не нужны мы им больше, а дело они и без нас закроют, – закончил Учитель, – ладно, пошли собираться – менты срок дали до вечера: пошли от греха подальше.

– С Черным, что дальше будет?– спросил Михаил Ефимович.

– Известно что, – ответил Хромой, – полежит, сколько положено в морге, потом отвезут на кладбище для всяких неопознанных или невостребованных тел и там закопают без гроба в полиэтиленовом мешке и дощечку поставят: кто и когда похоронен, а если неизвестный – только номер из журнала погребений.

– Кстати, а как Черного зовут? – снова спросил Михаил Ефимович, – я не знаю, кроме вашей клички

– Так и зовут: Черный Николай Иванович – мы его по фамилии окликали, так же, как и Иванова, – ответил Учитель.

– Хотелось бы узнать и ваши имена – фамилии, – продолжил Михаил Ефимович, – а то бываем вместе и ничего не знаем!

– К чему тебе наши данные, – нахмурился Учитель, – зови так, как и раньше, а понадобится – тебе скажут: кто и что, если ты намекаешь на судьбу Черного.

– Зачем же убили Черного и кто? – не унимался Михаил Ефимович, всё ещё находясь под впечатлением этого события.

– Может наркоманы – просто так, а может охотники на бомжей, – ответил Учитель, – я слышал, что есть такие отморозки из благополучных семей, которые не считают нас за людей, убивают одиноких стариков, бомжей и проституток, а потом и похваляются в своем кругу об этих подвигах.

Как-то читал в «МК», что одна девица – дочь миллионера, на своём авто давила стариков и прохожих. Адвокаты потом отмазывали её от наказания и она на своей машине рисовала звездочки – по числу убитых ею людей: как в войну летчики рисовали на своем самолете звездочку за сбитый фашистский самолет.

Такой путь прошло наше общество: от сбитого самолета врага, до убитого пешехода богатым отпрыском вора – демократия, однако, – Учитель замолчал, постоял ещё на месте гибели товарища и пошел в жилище собирать вещи, чтобы уйти с этого места и не озлоблять ментов, которые и без таких причин всегда злобны. Остальные пошли следом.

Хромой окликнул Михаила Ефимовича, который пошел за своими книгами: – Идем с нами, Тихий, поможешь нам паковать и нести вещи – там и книги есть, которые Черный принес вчера для тебя.

Михаил Ефимович пошел за ними в их убежище. Действительно, стол в комнате был опрокинут, окно открыто, а некоторые вещи бомжей разбросаны в беспорядке по комнате: неясно было – сделали это менты, обыскивая комнату, или боролся с кем-то Черный, защищая жилище и свою жизнь от напавших на него неизвестных бандитов.

Бомжи быстро и привычно сложили свой скарб в большие сумки, кое-какую еду и посуду покидали в пластиковые пакеты и через полчаса сборы завершились. Надо было уходить, но куда?

Учитель, как старожил этих мест, предложил временно переселиться в такой же заброшенный дом, стоявший неподалеку.

– Но там уже живет компания бомжей из трех мужиков и с ними женщина? – возразил Хромой, – нас они обходят стороной, и вдруг мы будем соседями – может быть свара!

– Ничего не будет, – успокоил его Учитель, – я их давно знаю, ну, в общем, с весны. Они живут одной семьей – женщина общая их подруга, потому они и держатся стороной.

Поселимся в другом подъезде и все дела. Они нам не нужны, а мы им и подавно. А дальше – осень и всем нам придется искать каждому отдельное теплое место: если не удастся покончить с этой жизнью, конечно, не так, как получилось у Черного, а так, как мечтает и надеется каждый из нас. Давайте, присядем на дорожку, как положено по обычаю.

Они присели, кто – куда, помолчали каждый о своем, встали, взяли вещи и пошли искать новый приют для продолжения своей кочевой и бессмысленной жизни.

Впрочем, бессмысленной жизнь была не только у них, но у почти всех жителей этой страны: такой она стала после обмана и ограбления людей кучкой мошенников и откровенных предателей. Люди живут лишь ради удовлетворения своих животных инстинктов: поесть, попить, совокупиться, поспать и повторять это снова и снова пока неумолимая смерть не прекратит эту бессмысленную жизнь.

И до самого своего конца люди будут толкаться и драться у корыта жизни, чтобы отхватить себе денег и на них прикупить кусок побольше, одежду получше, жильё поудобнее и прочие блага и всё это за счет других, более слабых: ведь это так легко – чуть оттолкнул человека от корыта с жизненными благами и его тотчас затопчут другие, рвущиеся к освободившемуся месту на скотном дворе нынешней жизни.

Их товарища, Черного, тоже кто-то оттолкнул к окну и дальше – на асфальт дороги, где он и остался лежать, уже безучастный к продолжающейся вокруг толчее людской жизни.

Путь до следующего заброшенного дома был недолог, и вскоре группа переселенцев была у места своей новой обители. Они поставили вещи под деревом, оставив Михаила Ефимовича охранять их, а сами пошли осматривать заброшенные квартиры, чтобы выбрать поудобнее, почище, поцелее и подальше от упомянутой группы проживающих здесь бомжей. Местных бомжей не было видно – видимо не вернулись ещё со своих дневных поисков еды и выпивки, а женщина у них была своя – искать не надо.

Обход квартир занял полчаса времени, прежде чем они остановили свой выбор на квартире пятого этажа, в крайнем подъезде: здесь сохранились двери и окна, стояли стол и диван, брошенные жильцами по своей ветхости.

Сюда, наверх, реже будут подниматься посторонние злые люди и менты, а с лестницы можно было подняться на чердак и пройти в другой подъезд – это на случай облавы ментов или бегства от непрошенных посетителей: со смертью Черного они стали осторожнее и опасливее.

Определившись с жильем, они перенесли вещи в свою новую обитель и, оставив на карауле снова Михаила Ефимовича, пошли назад за своими постелями и постельными принадлежностями, состоящими из кусков поролона и различного тряпья вместо подушек, одеял и белья.

Через час переселение закончилось и Учитель, снова усевшись в кресло, которое он перенес из прежнего жилища, сказал: – У нас сегодня два события: смерть товарища и новоселье. Оба эти события, по обычаю, следует отмечать выпивкой и застольем. Какие у нас есть для этого возможности?

Хромой вывалил на стол еду, что они принесли с прежнего места обитания. Там оказались куски хлеба, плесневелый сыр, мятые огурцы и помидоры, две банки просроченных консервов и кусок заветренной вареной колбасы – всё это было подобрано сегодня при их походе на рынок.

Учитель достал из внутреннего кармана пиджака бутылку водки, что была куплена им на собранные обществом деньги – там же на рынке у торговцев палеными спиртными напитками.

Весь этот вечер он носил бутылку водки при себе, что было незаметно, поскольку пиджак был на пару размеров больше, чем ему полагался по фигуре

– Одной бутылки будет мало для поминок и новоселья, – вздохнул Иванов, придвигая к столу свой стул, который он тоже прихватил с прежней квартиры.

Михаил Ефимович порылся в карманах пиджака, достал 200 рублей, которые оставались у него после вчерашней выручки – сегодня день был пустой, и положил деньги на стол.