Время шакалов

Иванов оживился и достал из кармана брюк 50 рублей, что дал ему хозяин палатки на рынке за починку замка в двери. Этих денег вполне хватало на две бутылки хорошей водки, и Иванов вызвался сбегать на рынок, чтобы отовариться, но попросил без него не начинать. Ему обещали, и он торопливо пошел за водкой.

Оставшиеся осматривали своё новое место жительства, раскладывали свои вещи, а Михаил Ефимович осмотрел новые книги, что принес вчера Черный и остался доволен – книги были новые, модных авторов и он не сомневался, что быстро и выгодно их продаст.

– Человека уже нет в живых, а он помогает жить другим, – подумал он и сказал вслух, чтобы прервать молчание: «Наверное, душа Черного с небес осматривает вместе с нами это новое место жительства своих товарищей».

– Дурак, ты Тихий! Был же у нас разговор о душе, – ответил Учитель,– чем душа Черного смотрит на нас, если её глаза остались с телом, которое лежит в морге, прикрытое тряпкой? И вообще, что такое душа? Откуда она берется у человека и куда девается после его смерти?

Нет тела и нет памяти о жизни этого человека, которому принадлежало это тело, а какая-то душа его неприкаянная и непонятная, пусть бродит по Вселенной – все равно она ничего не видит, не помнит и не чувствует.

– Максимыч, ты бы память о Черном не обижал сегодня насчет его души, – обиделся за товарища Хромой, – пусть успокоятся с миром его душа и тело.

– Церковники вбили вам в головы насчет души, которая в божьей власти находится, и вы, как попугаи, твердите вслед за ними о душе.

Может и убили Черного сегодня по божьей воле, скажешь? Тогда кому он нужен такой бог, что убивает одних и охраняет других? Мне такой бог не нужен, который мою жену убил, а внучку научил выгнать меня из дома.

Вот если бы бог беспощадно уничтожал плохих людей: предателей, убийц, растлителей детей, мошенников и прочих, тогда я бы поверил в бога и молился бы на него, – возразил Учитель, осматривая стол в поисках окурков, но банки с подобранными на улице окурками сигарет на столе не было.

– Жаль, курево оставили на нашей квартире, надо бы сходить и забрать. Может ты, Тихий, сходишь? – попросил Учитель, – пока Иванов не вернулся: курильщику без курева никак нельзя.

Михаил Ефимович согласился и уже через несколько минут вернулся с жестяной банкой из-под дорогого чая, в которой последнее время бомжи хранили своё курево. Учитель с удовольствием затянулся, закурил и Хромой.

Кстати о душе,– продолжил Учитель свой разговор, – когда она появляется у человека? Никто не думал об этом? Женщина каждый месяц может забеременеть, а у мужика, вообще, миллионы сперматозоидов: так – где же там душа будущего человека? В каждой женской клетке и в каждом сперматозоиде? Тогда бог производит массовое уничтожение душ не родившихся младенцев – прямо холокост какой-то получается, типа того, что был в Отечественную войну устроен немцами против евреев.

Если же человеческая душа появляется лишь после оплодотворения, тогда откуда она берется у суррогатных детей, которых оплодотворили в пробирке, а потом пересадили посторонней женщине, которая, как в инкубаторе, выносила чужого ей ребенка? И почему нет души у животных и растений? Они тоже размножаются, в основном, путем оплодотворения слиянием женских и мужских половых клеток. Что ты скажешь на это, Хромой?

Скажу, что вернулся Иванов и пора начинать поминки по Черному, – уклонился от ответа Хромой, увидев входившего Иванова.

Иванов вынул из пакета две бутылки водки, селедку и круг колбасы, сказав, что закуску ему дал лавочник, узнав о гибели его товарища. Еда, конечно, была лежалая, но под водку пойдет, и присутствующие расселись за столом, водка была разлита по стаканам и Учитель встал, сказать поминальное слово:

– Друзья, мы собрались здесь по скорбному событию – смерти нашего товарища Черного Николая Ивановича, который трагически погиб сегодня днем. Как он жил прежде – мы не знаем, но последние три-четыре месяца своей жизни он провел с нами и безропотно переносил все тяготы нашей бездомной жизни.

Так выпьем же по чарке горькой водки, провожая Николая Ивановича в последний путь. Пусть он покоится с миром, простит нас, если мы были неправы, но не прощает мошенников, которые лишили его квартиры, что и привело к сегодняшнему трагическому концу его жизни.

Все встали и молча осушили свои пластиковые стаканы, которые Учитель назвал чарками. Даже Михаил Ефимович попросил налить ему с глоток водки в стаканчик и выпил вместе со всеми.

День выдался трудным, поэтому участники тризны усердно ели и выпивали, произнося короткие поминальные слова по ушедшему от них товарищу по несчастью.

По мере того, как водка убывала, настроение участников поднималось, завязался разговор и лишь Михаил Ефимович, продолжая свою трезвую жизнь, сидел молча, поглощая еду и слушая своих однополчан. Закончив есть, он спросил: – Максимыч, когда мы поедем проститься с Черным?

– Никогда, – ответил Учитель, снова закуривая. – Мы именно сейчас и прощаемся – больше ничего не будет. Ты представляешь, сколько нужно денег, чтобы съездить на кладбище и поучаствовать в похоронах бездомного человека? Для этого надо знать, когда и где его будут хоронить, а это не раньше, чем через месяц будет. Менты сказали мне, чтобы мы не появлялись у них по этому вопросу, а то хуже будет.

Если ты хочешь неприятностей, то обратись в милицию – там тебе всё доходчиво объяснят, но прежде спросят: кто ты, что ты, и почему и какое отношение имеешь к Черному.

Сегодня простимся, здесь, с Черным и всё. Потом, если будет возможность, отметим ему девять дней и сорок дней, а Черный, я думаю, будет не в обиде на нас за такие проводы. Я всё сказал.

Михаил Ефимович понял его слова и больше не возникал. Разговор его товарищей, от гибели Черного, перешел к теме их переселения на новое место.

– Надо бы выпить за новоселье, – сказал Хромой, – давайте выпьем за то, чтобы здесь нам жилось не хуже, чем раньше, чтобы жили мы дружно и посторонние здесь не шастали и история с Черным не повторилась здесь.

Все бездомные охотно подняли стаканы за свою удачную жизнь на новом месте, а Михаил Ефимович предложил: – Надо всем нам нагадить на лестнице внизу, чтобы посторонние, если сунутся – побрезговали идти вверх по нечистотам. Я так сделал у входа в мой чердак и слава богу, пока ещё никто туда не лазил. Однажды, видел издалека, как мужик полез в подвал, откуда ведет лестница на чердак, так он скоро выскочил оттуда и потом долго матерился и частил свои ботинки.

– Нет, не пойдет твоё вонючее предложение, – сказал Хромой, – ты на чердак один ходишь: пришел – ушел, а нас трое осталось и бывает, что мы ходим туда-сюда несколько раз на день, потому мы первые и вляпаемся в дерьмо.

От нас и так воняет за версту – только дерьма нам и не хватало : тогда на улицу или на рынок совсем не сунешься – закидают камнями. Надо поменьше нам светиться у входа в дом. А если идем все вместе, то идти через другой подъезд и чердак.

– Бросьте вы эти разговоры, – вмешался Учитель, – через месяц – два мы покинем это жильё – осень на носу, здесь, в холоде не проживешь. А дежурного больше оставлять не будем: черт с ним нашим имуществом – нам судьбы Черного больше не надо.

– Правильно, Максимыч,– откликнулся Иванов,– сегодня я должен был дежурить, а Черный сам захотел остаться и полежать, вот и лежит теперь в морге и забот не знает, а мы тут изобретаем меры безопасности. Самое безопасное – это кончать надо с бомжовской жизнью и прибиваться к людям.

Я на неделе, навещу родственников, может чем и помогут, когда узнают, что я остался здесь, а не уехал назад в свой город, как они думают. И вам советую что-то делать. С меня хватит одной зимы бездомной. Давайте выпьем за другую нашу жизнь: за ту, которая была и не вернется больше никогда и за ту, которая будет не такой, как сейчас.

Вечер клонился к ночи, наступали поздние сумерки и бомжи потихоньку допивали водочку в этот, тяжелый для них и последний для Черного, день жизни в большом городе, который шумел и гудел там – вдали от заброшенного дома.

Михаил Ефимович, как всегда непьющий, пошел устраивать своё ложе в соседней комнате и сортировать книги для завтрашней торговли, слушая, как его товарищи то умолкают, то начинают пьяный спор. Иванов даже затянул было песню и запел: «Бродяга к Байкалу подходит…», но сразу смолк: может забыл слова, а может понял неуместность своего пения в день гибели товарища.

Михаил Ефимович лёг, но сон не приходил. Он стал размышлять о судьбе и душе человеческой. Есть – ли они на самом деле, а если есть, то почему подлецы и негодяи частенько живут припеваючи и им всё удается, а честным людям, к которым он относил и себя, никак не удается наладить свою жизнь в этой стране. Своим мыслям он не нашел ответа и незаметно уснул.

XIII

На следующее утро он проснулся от мощного храпа, доносившегося из соседней комнаты, где спали его однополчане. Три бутылки водки на троих – это многовато для их ослабленных организмов и потому расслабленные тела издавали такие громкие звуки, как бы прося о помощи и предупреждая, об опасности чрезмерного употребления алкоголя.

Светало. Окно комнаты пятого этажа выходило на восток, где уже виднелась тонкая розовая полоска утренней зари. За окном тянулся пустырь, заросший редкими деревьями и перегороженный рядами опор линий электропередач, за которыми виднелся жилой массив и там, на окраине, находился дом с его чердаком.

Заботливая рука мэра Москвы ещё не добралась до этих окраин, но судя по всему – ждать оставалось недолго. Линии электропередач уберут под землю, пустырь застроят жилыми домами или торговыми центрами и тогда Москва окончательно превратится в единый торгово – развлекательный центр, где ничего не создается, но всё продается и покупается.

Где одни живут, а другие им прислуживают и все они существуют за счет страны и во вред стране. Столица превратилась в нарыв, который, пока не лопнет, не избавит страну от боли и мучений.

Стараниями супермэров, столица превращается из города – труженика в город – паразит, поклоняющийся своему идолу – золотому тельцу. Ещё немного, и будет здесь жизнь, как в «Машине времени» писателя Герберта Уэльса: наверху, избранные, пляшут и поют, а внизу, отверженные, под землей, работают на верхних жителей, но иногда, по ночам, нижние выходят наверх и уничтожают, попавшихся под руку, верхних жителей, – так думал Михаил Ефимович, глядя на начинающийся восход солнца.

Он заглянул в соседнюю комнату. Трое его товарищей спали на своих лежанках в неестественных позах, укутанные тряпьем, как на картинах об ужасах ада – вселившись сюда вчера, они не догадались провести уборку квартиры, а потому, здесь валялись обломки мебели, всяческий мусор, куски штукатурки и всё это было покрыто толстым слоем пыли.

Михаил Ефимович, вчера, готовясь ко сну, взял тряпку бутыль с водой и пусть небрежно, но протер от пыли пол, окно и подоконник, пройдясь грязной тряпкой и по стенам на высоту своего роста – грязь всё же лучше, чем пыль.

Посмотрев на спящих, он понял, что скорого их пробуждения не будет. На столе валялись остатки еды. Он пожевал хлеба с сыром, запивая холодной водой, и решил идти к себе на чердак: отдохнуть от вчерашнего кошмара с Черным, почистить одежду от пыли после переселения, и рассортировать книги, которые у него накопились, с учетом принесенных Черным – царство ему небесное.

Увязав книги в две большие и тяжелые стопки, Михаил Ефимович осторожно спустился по лестнице и, выглянув из окна подъезда и убедившись в отсутствии посторонних, вышел из дома. Путь ему предстоял неблизкий и с тяжелым грузом книг в руках он пошел к своему чердаку, перемежая шаги с короткими остановками для отдыха и разминания затекающих пальцев рук.

Добравшись до дома, он огляделся и, не заметив ничего подозрительного, нырнул в полуподвал и поднялся к себе на чердак. Солнце уже взошло и его лучи, сквозь чердачные оконца слабо освещали его жилище. Всё было на своих местах.

– Надо быть более осторожным, чтобы не повторить судьбу Черного, – подумал Михаил Ефимович, ставя стопки принесенных книг рядом с доставленными раньше.

После пешей прогулки со связками книг ему захотелось есть. Он привычно поджег таблетку горючего, подогрел воды, залил ею лапшу и кружку с пакетиком чая, достал кусок хлеба, который не успел ещё заплесневеть, отломил кусок краковской колбасы от полукольца и с аппетитом позавтракал во второй раз.

На работу идти не хотелось после вчерашнего происшествия: еда была, вода была и даже немного денег ещё оставалось в заначке – не считая той тысячи рублей, которую он спрятал вместе с паспортом в дальнем углу чердака.

Михаил Ефимович прилег отдохнуть и оглядел свой жилой уголок, который выглядел вполне обустроенным и, по своему, уютным. Он вспомнил своё первое появление здесь.

Тогда, сразу после потери жилья и имущества, он, не помня себя, пошел прочь от своего бывшего дома, наугад, и вышел на эти развалины бывшей фабрики. Недалеко, в низине протекал ручей и росла одинокая береза и у него мелькнула мысль повеситься на этой березе, но нужна была веревка и он пошел искать её и забрел в этот дом. В поисках веревки он и забрался на чердак.

Здесь, на чердаке, было сухо и тепло от прогретой солнцем крыши. Он немного посидел в раздумье, тепло чердака разморило его и он, постелив валявшийся здесь кусок полиэтилена прямо на толстый слой голубиного помета вперемежку с остатками голубиных гнезд, улегся на это ложе и заснул сном усталого человека, задумавшего свести счеты с жизнью.

Проснувшись вечером, он не сразу понял, где находится, но вспомнив всё, решил остаться здесь до утра, чтобы привести задуманное в исполнение.

Проснувшись утром, он ощутил сильную жажду и голод, которые требовали удовлетворения, и ему стало не до самоубийства.

– Вот поем и попью, а потом и решу окончательно: делать что-нибудь или повеситься, – подумал тогда Михаил Ефимович и пошел на поиски пропитания и воды. Вода оказалась рядом с этим домом, в виде ручья, текущего из родника, а хлеб он нашел в мусорном баке в жилом квартале новых домов, мимо которых он проходил вчера.

Выпив воды и поев хлеба он решил ещё пожить: может всё как-то устроится, а для жилья можно приспособить чердак, где он переночевал. Так чердак, постепенно, приобрел жилой вид, которым Михаил Ефимович был вполне доволен.

И жизнь его наладилась, когда он придумал торговать книгами: недаром СССР, до ельцинского переворота, считался самой читающей страной в мире. Привычка к чтению книг ещё оставалась у многих пожилых людей, что помогало ему обеспечивать своё существование.

– Жаль, что Москва – это не Париж и здесь зимой на чердаке не проживешь, – думал Михаил Ефимович лежа в своём уголке,– скоро осень: дожди, холода – книгами, особенно по непогоде, не поторгуешь, перебираться жить в тьму подвала, поближе к трубе теплоцентрали, как он планировал – тоже не лучший вариант его жизни. Надо придумать что-то получше.

Он, вдруг, вспомнил свою последнюю поездку домой на родину по случаю смерти матери. Тогда ему позвонила соседка и сказала, что мама умерла. Он взял билет на самолет – туда и обратный на поезд: так было дешевле, и поехал на похороны матери.

Приехал он вечером, накануне похорон, дом был заперт и он пошел к соседям, которые и позвонили ему о смерти матери. Соседка сказала, что мать заранее распорядилась насчет своих похорон: оставила деньги и телефон сына, что они и исполнили, по– соседски. Мать его, лежит дома и, если он хочет, то может зайти в свой дом к матери. Михаил Ефимович не захотел с дороги, поздним вечером, заходить к покойной матери и остался ночевать у этих соседей.

Утром соседка отдала ему ключ от дома, он отворил дверь квартиры, прошел сквозь сени в кухню и из неё в комнату, которая когда-то была его.

Прямо на обеденном столе стоял простенький гроб голубого цвета и в нём лежала его мать. Он с трудом узнал, в этом старушечьем тельце, свою мать, которую не видел несколько лет – так она постарела и высохла. Женщины, к старости, или полнеют или высыхают и лишь немногие остаются в своем теле.

Соседка, которая зашла после него, подошла к телу матери и зажгла свечу, которая была зажата между пальцами скрещенных рук матери. Михаил Ефимович подошел ближе, наклонился, поцеловал мать в бумажку с непонятными надписями, которая опоясывала её лоб, и торопливо вышел, утирая набежавшую слезу.

Он почувствовал себя одиноким и беззащитным, как в детстве. Со смертью матери больше ничего не связывало его с этим поселком и жителями, но и там, в Москве, у него не было ни родных, ни близких. Воистину, как говорится, остался он один на всем белом свете.

Днем мать похоронили на сельском кладбище за околицей поселка, рядом с могилой его отца: опрятной и ухоженной стараниями матери, со скромным памятником из мраморной крошки, который он поставил в свой прошлый приезд, обрадовав этим поступком свою мать.

И вот она тоже успокоилась навеки рядом с отцом – двумя людьми, которые дали ему жизнь, ничего не требуя и ничего не получив от сына: даже продолжения рода Михаил Ефимович не смог обеспечить, а мать так хотела увидеть внуков, которых уже не будет никогда.

На могиле матери поставили деревянный крест с металлической пластинкой, извещающей, что здесь покоится Мария Ивановна Рзавец, с указанием, через черточку, дат начала и окончания её жизни, которая и вместилась вся в эту черточку.

Поминальную тризну по матери устроили устроили во дворе её дома: пришли все соседи, несколько человек с её бывшей работы, пришел и бывший школьный приятель Михаила, звавшийся Николаем, который остался жить в поселке, работал, выпивал, растил детей и сейчас, безработным, жил за счет своей матери-пенсионерки, посещая свадьбы и похороны, где можно было бесплатно выпить.

Погода тогда стояла теплая и солнечная, какая бывает в тех местах в октябре, народ выпивал и вспоминал его мать, хотя особенно и вспоминать-то было нечего. Мать жила скромно и незаметно, с соседями ладила, но без дружбы и коротала свой век в одиночестве, которому он, Михаил, был виновником – в гости не приезжал, к себе не приглашал и внуков ей не завел.

Сейчас, на чердаке, вспоминая похороны матери, он вдруг отчетливо увидел свою бывшую любовь – соседскую девушку Надю. Она приходила на похороны его матери и стояла в отдалении, в черном платке, когда гроб выносили из дома и устанавливали на табуретки во дворе. Надя подошла, положила цветы в ногах у матери, взглянула на него и отошла в сторонку. На кладбище и тризне её не было и больше, в тот свой приезд на родину, Михаил Ефимович не видел и не встречал Надю.

Он вспомнил, что бывший приятель Николай, уговаривая его на поминках, чтобы он выпил за упокой матери, вскользь сказал, что Надя разошлась с мужем из-за его пьянства, её сын уехал и работает на нефтепромыслах в Сибири, а она работает учительницей в школе.

В тот раз Михаил Ефимович не обратил на слова приятеля никакого внимания. Но сейчас, вспоминая похороны матери, он вспомнил и взгляд Нади и что выглядела она привлекательной женщиной, значительно моложе своих пятидесяти с небольшим лет. Известно, что женщины всегда любят своего первого мужчину и, хотя и говорится, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, но может ему надо было тогда встретиться с Надей и просто поговорить с ней, по– человечески: чего он никогда не делал.

Может, следует ему вернуться туда и доживать свою жизнь в доме матери, который достался ему по наследству и который он не успел продать.

На следующий день после похорон, он написал заявление о своем праве на наследование квартиры, которую мать успела приватизировать. Соседи по дому хотели тогда купить эту квартиру, но у них не было денег, а других покупателей не оказалось, да и вступить в наследство он должен был по закону только через полгода.

Тогда, уезжая, он взял телефон соседки и телефон нотариуса, оформляющего наследственные дела. Соседке он не звонил больше, а нотариусу позвонил, однажды, и тот сказал, что наследство оформлено и даже выслал ему копию свидетельства собственности на квартиру, которую Михаил запер на замки, а ключи, на всякий случай, оставил соседке.

Само свидетельство собственности необходимо было получить лично, но Михаил Ефимович не удосужился сделать даже этого: квартиры в поселке стоили недорого, а материна квартира была в старом доме – хотя с туалетом, ванной и горячей водой от газовой колонки.

Кстати о телефоне. Когда его выкинули на улицу, а потом украли и все вещи, при нем оставались только паспорт и телефон мобильный, который он использовал лишь для связи по работе, но не стало работы, и он забыл про телефон.

Михаил Ефимович встал с лежанки и начал рыться в картонном ящике, куда складывал всякие мелкие и ненужные вещи. Телефон оказался на месте, но свой номер он никак не мог вспомнить. Надо было зарядить телефон, заплатить за связь и узнать свой номер – звонком кому-нибудь из знакомых со своего телефона: хотя таких знакомых у него не имелось, но проблема была решаема.

Возможно, в телефоне сохранились номера соседки и нотариуса, тогда можно будет позвонить им и узнать про квартиру. Михаил Ефимович оживился от таких перспектив и даже вскипятил воды и выпил кружку кофе из пакетика. Но пока суть, да дело, телефон можно было дать Учителю, который собирается искать свою сестру в Белоруссии.

XIV

Через два дня, Михаил Ефимович навестил своих друзей на их новом месте жительства. За это время он купил шнур для зарядки телефона. Зарядил телефон у торговца шаурмой – в палатке, по соседству с торговлей своими книгами и у него же узнал и свой номер, позвонив этому торговцу на его телефон, где и высветился номер телефона Михаила Ефимовича, на счет которого он и положил двести рублей.

По своим делам, Михаил Ефимович ещё не звонил – словно опасался чего-то, но помочь Учителю и своим товарищам ему не терпелось.

Троица жильцов была на месте, когда Михаил Ефимович вошел в их новую обитель. Комната провоняла запахом давно немытых тел и протухших остатков огурцов и помидоров, валявшихся на столе в лужах собственного сока.

– Ну и запах у вас здесь, как при дворе короля Франции –Людовика XIV, которого называли Король – солнце, – сказал Михаил Ефимович, проходя в комнату и открывая окно, чтобы немного проветрить помещение.

– Это почему же так? – спросил Хромой.

– Потому, что король этот никогда не мылся – его лишь протирали всякими ароматными водами: тогда и придумали духи и туалетную воду, но сколько не протирайся духами, а запах немытого тела перешибет любой аромат – потому и запахи в королевских дворцах были не лучше, чем из выгребной ямы.

Именно поэтому вся Европа тогда была немытая, а свалили потом на русских: «Прощай немытая Россия», писал, кажется, Некрасов – хотя почти у каждого крестьянина на Руси, стояла баня за избой, где мылись каждую субботу всей семьей или по очереди.

–Так! Значит мы европейцы, а не бомжи, – удовлетворенно хмыкнул Хромой.

– Садись, Тихий, приветствовал его Учитель из своего кресла, – несмотря на то, что наши ряды пожидели, и с нами нет Черного, который ушел в лучший мир, мы не теряем оптимизма и на счет своей доли, а потому есть к ужину бутылочка водки и закуска, которой можешь и ты отведать. Может и у тебя припасена бутылка – тогда будь здесь как хозяин!

– Нет, Максимыч, – ответил Михаил Ефимович, – бутылки у меня сегодня нет, но есть кое-что получше: телефон, по которому можно позвонить даже в Белоруссию – как ты хотел!

– Неужели правда? – удивился Учитель, но увидев в руках Михаила Ефимовича мобильный телефон, осекся и спросил: – Как же мне позвонить, если номера не знаю?

– Я думал об этом, – ответил Михаил Ефимович, – надо позвонить тому, кто знает, например, телефон твоей внучки.

– Не хочу я ей звонить, – уперся Учитель, – да и номера её телефона я не знаю – он в моем телефоне был, который я не взял с собой в Москву – так обиделся, что не хотел никаких контактов с ней.

– Тогда позвони в школу, где ты работал: телефон школы наверняка должен помнить. Пусть кто-нибудь из твоих знакомых узнает про внучку твою и про телефон твоей сестры в Белоруссии. Пусть потом перезвонят тебе сюда или ты сам им перезвонишь позже.

– И то, правда, – согласился Учитель, – но время уже пять часов вечера, вряд –ли в школе кто-то есть, однако телефон я помню: столько лет по нему звонил из дома, когда жена была ещё жива.

– Значит, у тебя есть домашний телефон внучки, если она живет в твоем доме, а ты говоришь, что не знаешь номера, – удивился Хромой, слушая их разговор.

– Нет, домашний телефон я снял: долго говорить не с кем, а короткие сообщения дешевле и удобнее делать по мобильнику, как говорит молодежь, – отвечал Учитель, взяв телефон Тихого в руки.

– Звони, звони в школу, – настаивал Михаил Ефимович, – может кто и есть на месте.

Учитель набрал знакомый номер и стал ждать. После нескольких гудков кто-то взял трубку и женский голос спросил: кто звонит и что нужно? Был конец августа и школа готовилась к приему учеников, а потому дежурный учитель уходил позже.