Рабыня Темного Властелина

Глава 3. Сделка с демоном

Говори.

Одно слово. Тихое, как шелест пепла. И весь зал — двенадцать стражников, двадцать гоблинов, два каменных великана, один летающий мертвец и один генерал с именным топором — замер так, будто кто-то нажал кнопку «пауза».

Я стояла босиком на холодном камне, в рваном мешке вместо одежды, с кандалами на запястьях и тремя рубцами от кнута на спине. Грязная, тощая, с чужим лицом и чужим телом. Перед существом, которое могло убить меня взглядом.

И я подумала: «Окей, Рита. Это твоя презентация. У тебя нет слайдов, нет костюма, нет кофемашины за сто двадцать тысяч. Зато есть две недели наблюдений, чужой язык на уровне трёхлетнего ребёнка и примерно три минуты, прежде чем кто-нибудь решит тебя убить».

Работаем.

— У вас, — начала я, — проблема.

Мой демонический был чудовищен. Я знала это. Каждое слово давалось как камень, который нужно вытолкнуть из горла. Длинные гласные, которые я не умела тянуть правильно. Паузы, которые в демоническом языке означали уважение, а в моём исполнении — просто забытое слово.

Но содержание было безупречным.

— Не одна проблема, — продолжила я. — Много. Вы проигрываете войну, которая ещё не началась. Не потому что враг силён. А потому что вы слабы. Изнутри.

Мортиус зашипел. Буквально — зашипел, как змея, и огоньки в его глазницах вспыхнули ярче.

— Владыка! — Его голос был скрежетом ржавого железа по камню. — Эта... тварь... оскорбляет вас! Прикажите — и я...

— Мортиус, — сказал Кайрус.

Одно слово. Мортиус замолчал. Мгновенно, будто ему перерезали нитки. Висел в воздухе, колыхался, и огоньки в его глазницах гасли и разгорались, гасли и разгорались — раздражённое мерцание обиженного мертвеца.

Кайрус смотрел на меня. Лицо — камень. Глаза — сталь. Ничего — ни злости, ни интереса, ни скуки. Или всё сразу, спрятанное так глубоко, что я не могла прочитать.

Нет. Могла. Одна деталь. Пальцы его правой руки — длинные, со шрамами — чуть сжались на подлокотнике Трона. Микрожест. Напряжение. Он слушал. По-настоящему слушал, а не ждал, пока я замолчу.

Это был мой шанс. И я не собиралась его упускать.

— Ваша казна пуста, — сказала я. — Семь из двенадцати лордов не платят дань. Вы это знаете. Вы не можете их заставить, потому что если пойдёте войной на своих лордов — ослабите армию, и Светлый Альянс ударит в этот момент. Если не пойдёте — они продолжат не платить, и через два месяца вам нечем будет кормить солдат. Ловушка. Так?

Пауза. Кайрус не ответил. Но пальцы на подлокотнике сжались сильнее.

— Ваши шахты стоят, — продолжила я. — Девять месторождений. Работает одно. Остальные либо заброшены, либо контролируются лордами, которые добывают для себя и плевать хотели на вашу казну. При этом у вас — магические кристаллы, железная руда, драконья кость. Ресурсы, за которые Светлый Альянс готов начать войну. У вас есть богатство. Вы просто не можете до него добраться.

Грош, который до этого стоял неподвижно, как зеленокожий столб, медленно повернул голову. Посмотрел на Кайруса. Потом на меня. Потом снова на Кайруса. Его единственный целый глаз — мутно-жёлтый — выражал то, что на человеческом лице было бы называлось «какого хрена?».

Я не останавливалась. Три минуты. У меня было три минуты, может меньше.

— Ваша армия голодает. Дезертирство — триста человек за сезон. Это не трусость — это рациональное решение: зачем умирать за владыку, который не может тебя прокормить? Ваши солдаты не предатели. Они просто голодные. А голодные солдаты не воюют — они разбегаются.

Грош зарычал. Тихо, утробно, как двигатель, который завели в холодном гараже. Я поняла: он злился. Не на меня — на правду. Потому что он знал, что я права. Он видел это каждый день — своих солдат, которые уходят, которых нечем кормить, нечем вооружить. И он ничего не мог сделать. Потому что генерал командует мечами, а не казной.

— Светлый Альянс придёт через полгода, — сказала я. — Может, раньше. Пятьдесят тысяч. Магическая поддержка. Осадные машины. И — самое важное — пропаганда. Они убедили половину континента, что вы — чудовище, которое пожирает младенцев. Это не так. Но это неважно. Важно то, во что верят люди. А люди верят, что вы — зло. И когда Альянс начнёт вторжение, никто не встанет на вашу сторону. Ни нейтральные королевства, ни торговые гильдии, ни даже ваши собственные лорды — потому что проще сдаться победителю, чем умереть за проигравшего.

Я замолчала. Не потому что закончила — потому что у меня пересохло в горле. Чужое горло, непривычное к долгим речам на чужом языке.

Тишина.

Мортиус парил и мерцал. Грош стоял и рычал. Стражники у стен переглядывались — быстро, воровато, как дети, которые подслушали ссору родителей.

Кайрус сидел на Троне — неподвижный, как вырезанный из того же камня. И молчал.

Потом он заговорил.

— Ты считала.

Не вопрос. Констатация. Его голос — низкий, ровный, без эмоций. Но под голосом — что-то шевельнулось. Тень. Тень чего-то, что он давно не чувствовал.

— Да, — сказала я.

— Две недели.

— Тринадцать дней.

— Ты молчала тринадцать дней. И слушала.

— Да.

Пауза. Он наклонил голову — чуть-чуть, на градус. Жест, который я видела у него в первый день. Тогда я не поняла. Теперь — почти понимала. Не одобрение. Не угроза. Оценка. Он смотрел на меня так, как я смотрела на проект, который казался безнадёжным, но в котором что-то мелькнуло. Искра. Зацепка. Может быть.

— Кто ты? — спросил он.

Простой вопрос. Сложный ответ.

Я могла соврать. Придумать легенду — заточённая принцесса, беглая волшебница, путешественница из далёких земель. Любая из этих историй звучала бы нормальнее, чем правда.

Но демоны не могут лгать напрямую — дым из ноздрей, я это знала. И хотя я не демон, — инстинкт подсказывал: этот конкретный демон почувствует ложь. Не магически. Просто — триста лет в окружении существ, которые хотят тебя убить, отлично тренируют чуйку.

Значит, правда. Или — часть правды.

— Я не из этого мира, — сказала я.

Тишина стала плотнее. Мортиус перестал мерцать. Грош перестал рычать.

— В моём мире нет магии. Нет демонов. Нет орков. Есть... другое. Я занималась тем, что спасала тех, кого нельзя спасти. Правителей, чьи земли разваливались. Людей, чья репутация была уничтожена. Организации, которые стояли на краю пропасти. Я умею это делать. Это единственное, что я умею.

— И ты думаешь, что можешь... спасти... меня?

Последние два слова он произнёс с интонацией, от которой у меня по спине — по чужой спине, по рубцам от кнута — пробежал холод. Не злость. Не насмешка. Усталость. Такая глубокая, такая старая, что она казалась геологической. Усталость существа, которое триста лет держит на плечах мир и знает, что мир рухнет. Знает, что он рухнет. И уже почти не сопротивляется.

Я узнала эту усталость. Я слышала её. В своём собственном голосе, за полгода до инфаркта, когда очередной клиент спрашивал: «Рита, ты справишься?» — и я отвечала «разумеется», и мы оба знали, что это ложь.

— Не вас, — сказала я. — Вашу империю. Вас спасать не нужно. Вы — сильнейший демон на этом континенте. Вы убили сорок семь претендентов на Трон. Вам лично ничего не грозит.

Пауза. Его глаза сузились. На миллиметр. Я заметила, потому что смотрела. Две недели я изучала это лицо — издалека, мельком, украдкой. Каждую морщину, каждый жест, каждое микродвижение. И вот — сужение глаз. Он удивлён. Не потому что я знаю про сорок семь вызовов — это знают все. А потому что я сказала «вам лично ничего не грозит». Потому что это — комплимент. Тонкий, замаскированный под констатацию, но — комплимент. И он это понял.

Хорошо. Значит, он не дурак. С дураками работать проще, но результат хуже.

— Грозит — вашей империи, — продолжила я. — Вашим подданным. Вашим землям. Всему, что вы удерживали триста лет. Не потому что вы слабы. А потому что вы один. Один демон не может быть одновременно и воином, и казначеем, и дипломатом, и судьёй, и стратегом. Никто не может. И поэтому вы тушите пожары — один за другим, один за другим — и не замечаете, что дом горит целиком.

Мортиус не выдержал.

— ВЛАДЫКА! — Его голос взвился под потолок, как крик ржавой ворóны. — Эта ничтожная тварь смеет говорить вам, что вы...

— Мортиус, — сказал Кайрус. Тем же тоном. Тем же шёпотом.

Мортиус замолчал. Но на этот раз — не сразу. На полсекунды позже. Это было неповиновение — микроскопическое, почти незаметное, но настоящее. Мортиус злился. И его лояльность — тысячелетняя, безусловная — трещала.

Я заметила. Кайрус — тоже.

Он посмотрел на Мортиуса. Долгий, тяжёлый взгляд. Мортиус опустился на три сантиметра — демоническая версия «простите, погорячился». Огоньки в глазницах потускнели.

Кайрус снова повернулся ко мне.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, ты видишь то, что говоришь. Допустим, ты умеешь то, что заявляешь. Что ты хочешь?

Вот он. Момент. Развилка, за которой — либо контракт, либо казнь.

— Сделку, — сказала я.

Грош хрюкнул. Мортиус задрожал. Кто-то из стражников у стены уронил копьё.

Рабыня. Предлагает. Сделку. Тёмному. Властелину.

В их мире это было настолько за гранью, что у них не было слова для описания этой степени наглости. Как если бы табуретка предложила плотнику партнёрство.

Кайрус не шевельнулся. Его лицо — камень. Его глаза — сталь. Но пальцы на подлокотнике разжались. Он расслабился. На долю секунды — но расслабился.

Это значило: ему интересно. По-настоящему интересно, впервые за долгое время.

— Продолжай, — сказал он.

— Я сделаю три вещи, — сказала я. — Первое: наполню вашу казну. Не магией — системой. Налоги, учёт, контроль расходов. То, чего у вас нет и никогда не было. Второе: остановлю дезертирство и подниму боеспособность армии. Не мечом — мотивацией. Ваши солдаты бегут не от страха, а от голода и бессмысленности. Дайте им еду и причину воевать — и они будут драться до последнего. Третье: я переиграю Светлый Альянс. Не на поле боя — в головах. Их главное оружие — не армия. Их главное оружие — вера. Половина континента верит, что вы — зло. Я изменю это.

— За какой срок?

— Полгода.

— А взамен?

Вот она. Цена. В политике цена — всегда главное. Не «что ты сделаешь», а «что ты хочешь за это».

Я могла попросить свободу. Могла попросить золото. Могла попросить безопасность. Любой разумный раб попросил бы что-то для себя.

Но я — не разумный раб. Я — кризис-менеджер. И я знала правило, которое работало всегда, в любом мире: проси то, что человек может дать, не потеряв лицо.

Свобода? Он не может освободить рабыню перед всем двором — это покажет слабость.

Золото? У него нет золота. Казна пуста.

Безопасность? Он не может гарантировать безопасность в мире, где его собственная безопасность — под вопросом.

Оставался один вариант.

— Мне нужны полномочия, — сказала я. — Доступ к вашей казне, к вашим данным, к вашим лордам. Право говорить от вашего имени. Право отдавать приказы от вашего имени. Не рабыня. Советница.

Тишина.

Потом — звук.

Смех.

Грош засмеялся. Утробный, хриплый, громкий рёв, от которого задрожали стены. Я знала: смех орка — агрессия. Он не смеялся от радости. Он смеялся от абсурда. Рабыня просит стать советницей Тёмного Властелина. Это было настолько нелепо, что его единственной реакцией была ярость, выраженная через хохот.

Мортиус не смеялся. Мортиус шипел — непрерывно, как чайник на огне, — и его костяные пальцы скрючились в жестах, которые, вероятно, означали древнее проклятие. Или непристойность. Или и то и другое.

Стражники у стен переглядывались. Гоблины — моргали (все одновременно, синхронно, как рождественская гирлянда).

Но Кайрус не смеялся.

Он смотрел на меня. И я видела — за камнем его лица, за сталью его глаз, за тремястами годами усталости — расчёт. Он думал. Взвешивал. Оценивал.

Это был взгляд существа, которое привыкло принимать решения, от которых зависят тысячи жизней. Не импульсивно — методично. И мне стало легче, потому что методичность я умела читать, а импульсивность — нет.

— Советница, — произнёс он. Попробовал слово на вкус. Как будто жевал незнакомую еду и решал — проглотить или выплюнуть. — Ты — рабыня. Человек. Женщина. Без магии. Без крови. Без ничего. И ты хочешь стать советницей Владыки Ноктурриса.

— Да, — сказала я.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должны. Проверьте.

Пауза. Его голова наклонилась — тот самый жест, на один градус.

— Проверить, — повторил он.

— Дайте мне одну задачу. Одну проблему. Самую сложную, самую безнадёжную, ту, которую вы не можете решить. Если я справлюсь — мы заключаем сделку. Если нет — я возвращаюсь в камеру. Вы ничего не теряете.

Это был приём, который я использовала десятки раз. «Бесплатная проба». Снимает риск с клиента, переносит на исполнителя. Клиент чувствует, что контролирует ситуацию. Исполнитель чувствует давление — но давление мотивирует. По крайней мере, меня.

Кайрус молчал. Секунду. Две. Три. Пять.

Потом он повернулся к Грошу.

— Грош.

Генерал перестал смеяться. Мгновенно, как захлопнулась дверь. Встал прямо, подбородок вверх, кулак к груди — демоническое приветствие подчинённого.

— Владыка.

— Шахтёрский город. Брух. Что там?

Грош помрачнел. Его и без того тяжёлое лицо стало ещё тяжелее — как если бы гравитация в комнате удвоилась.

— Бунт, Владыка. Третья неделя. Шахтёры отказываются работать. Надзиратель... — он замялся, — ...не справляется.

— Почему?

— Они говорят, что надзиратель ворует. Забирает половину добычи себе. Их доля — остаток, которого не хватает на еду. Они требуют нового надзирателя или... — пауза, — ...смерти.

— Чьей?

— Своей. Говорят, что лучше умереть, чем работать за ничего.

Кайрус посмотрел на меня. Тот же взгляд — оценка, расчёт, ни грамма эмоций на поверхности.

— Шахтёрский город Брух, — сказал он. — Бунт. Три недели. Мои генералы предлагают вырезать зачинщиков. Мой канцлер предлагает поднять мертвецов и заменить живых шахтёров на мёртвых. Живые — бунтуют. Мёртвые — нет.

Мортиус кивнул. Энергично. Череп щёлкнул.

— Отличное решение! — вставил он. — Эффективное! Проверенное временем! При вашем прадеде я поднимал целые...

— Мортиус.

Мортиус замолчал.

Кайрус снова смотрел на меня.

— Реши это, — сказал он. — Без мечей. Без мертвецов. Без крови. Если сможешь — будет разговор. Если нет — камера.

— Мне нужен доступ в Брух, — сказала я. — Снять кандалы. И кто-то, кто знает местный язык и будет переводить.

— Кандалы останутся, — сказал Кайрус.

— Тогда шахтёры увидят рабыню, а не советницу. И не будут слушать.

— Они увидят то, что есть. Ты — рабыня. Пока.

Пока. Это слово повисло в воздухе, как запах серы после грозы. Пока. Не «навсегда». Пока.

Я кивнула. Не из согласия — из тактики. Спорить сейчас — потерять всё. Принять условия — сохранить шанс.

— Мне нужен переводчик.

— Шник, — сказал Кайрус.

Где-то за спинами стражников раздался писк. Гоблин-казначей вынырнул из-за колонны, где прятался, и замер, как суслик перед ястребом. Глаза огромные. Уши торчком. Нос — отчаянно двигается.

— В-Владыка? — промямлил он.

— Поедешь с ней в Брух. Будешь переводить.

— Но... но я... казначей... я считаю... я не... переводить?!

— Шник.

Шник вздрогнул. Кивнул. Часто-часто, как болванчик.

— Понял, Владыка. Переводить. Еду. Считаю и перевожу. Одновременно. Могу. Наверное. Скорее всего. Шестьдесят процентов вероятности. Может, пятьдесят два. Нет, сорок семь. Нет...

— Шник.

— Еду!

Кайрус повернулся ко мне. Последний взгляд — долгий, тяжёлый, изучающий. И в нём — на самом дне, под всеми слоями камня и стали — мелькнуло что-то. Не надежда. Не доверие. Что-то меньше. Что-то хрупче.

Любопытство, которое боится само себя.

— Грош, — сказал он, не отводя от меня взгляда. — Конвой. Пятеро. До Бруха и обратно.

— Владыка, — Грош оскалился. — Она не вернётся. Шахтёры съедят её в первый день.

— Она — моя собственность. Тронут её — ответят мне.

Собственность. Слово ударило, как пощёчина. Я стиснула зубы. Проглотила. Улыбнулась — профессиональной улыбкой, которая не касалась глаз.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказала я.

Его глаза сузились. На миллиметр. Он заметил. Улыбку, которая не была улыбкой. Благодарность, которая не была благодарностью.

Он понял, что я — не то, чем кажусь.

Хорошо. Пусть думает. Думающий клиент — управляемый клиент.

Нас вывели из тронного зала через боковой коридор — узкий, тёмный, с низким потолком, о который я не билась головой, а Грош бился. Каждый раз — глухой удар, ворчание на оркском, что-то про «проклятых архитекторов-гоблинов».

Конвой — пять орков, каждый вдвое шире меня в плечах. Копья, мечи, ржавые доспехи. Лица — мрачные, равнодушные. Для них я — груз. Доставить, привезти обратно, не сломать. Как посылку.

Шник семенил рядом, прижимая к груди свою дощечку, и бормотал:

— Брух... это три дня пути... три дня! Расход на провизию: семь грахов в день на одного орка, пять орков, двадцать один день... нет, три дня... сто пять... нет, семь на пять — тридцать пять в день, на три — сто пять, но она, — кивок на меня, — рабыня, расход — семь грахов, итого сто двенадцать, но мы ещё не посчитали износ обуви...

— Шник, — сказала я.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Уши — торчком.

— У меня нет обуви, — сказала я.

Он посмотрел на мои босые ноги. Грязные, стёртые, с ссадинами от камня.

— Экономия! — сказал он.

Я бы засмеялась, если бы не одно обстоятельство: мне нужно было подготовиться.

Три дня пути. Три дня, чтобы продумать всё.

Дорога до Бруха была... образовательной.

Не в смысле «красивые пейзажи». Пейзажи Ноктурриса — это чёрные скалы, красное небо, вулканические долины и растительность, которая выглядела так, будто её создал художник-депрессивник на абсенте. Деревья — чёрные, скрюченные, с листьями цвета запёкшейся крови. Трава — серая, жёсткая, хрустящая под ногами, как битое стекло. Воздух пах серой и чем-то сладким, гнилым.

Образовательной — в смысле информации.

Орки-конвоиры разговаривали при мне свободно. Рабыня — мебель. Мебель не подслушивает. Они обсуждали всё: командиров, жалованье (которого нет), еду (которой мало), женщин (которых ещё меньше), и — главное — Владыку.

Вот что я услышала:

— «Владыка вызвал Казара на поединок в прошлом месяце. Казар — чистокровный, молодой, быстрый. Бой шёл час. Владыка победил, но у него потом три дня тряслись руки. Он прячет это, но мы видели».

— «Ашара привела войско к южным перевалам. Десять тысяч. Стоит и ждёт. Ждёт, пока он ослабнет. Все знают. Он тоже знает. Но сделать ничего не может — если пойдёт на юг, север откроется для Светлых».

— «Грош говорит — ещё один поход, и армии конец. Не от врагов — от голода. Солдаты уже едят кору. Кору! Мы — орки! Мы едим мясо! А жуём деревья, как проклятые тролли!»

— «Слышал, гоблин из казначейства говорит — казна не пуста. Казна отрицательная. Это значит, мы должны больше, чем имеем. Я не знал, что так бывает. Гоблин сказал — бывает. Всегда бывает, когда никто не считает».

Я слушала. Запоминала. Строила карту.

И думала о Кайрусе.

Он отправил меня в Брух не для того, чтобы я решила проблему шахтёров. То есть — и для этого тоже. Но главная цель была другая.

Он хотел посмотреть, на что я способна.

Классический управленческий приём. Когда ты не уверен в новом сотруднике — дай ему невозможную задачу. Если справится — ты получил ценного кадра. Если нет — ты ничего не потерял.

Шахтёрский город Брух — это мой тест. Моя бесплатная проба. Если я справлюсь — сделка. Если нет — камера.

Никакого давления. Никакого.

На второй день пути мы прошли через деревню.

Гоблинская деревня. Маленькая — двадцать, может тридцать хижин, слепленных из глины и вулканического камня. Крыши — солома. Стены — в трещинах. Перед хижинами — маленькие делянки с серым «кашру», чахлым и жалким.

Деревня была живой. В том смысле, что в ней были жители. Старые гоблины, старые гоблинши и — дети. Маленькие гоблинята, голенастые, ушастые, с огромными глазами и тонкими ручками.

Дети испугались конвоя. Не шума — они вжались в стены, затихли, исчезли. Мгновенно, профессионально, как тараканы при включённом свете. Привычка. Рефлекс. Навык выживания.

Я остановилась.

Конвоир дёрнул цепь: «Двигайся». Я двинулась. Но продолжала смотреть.

Шник шёл рядом и бормотал:

— Деревня Крих. Тридцать два дома. Население — предположительно сто сорок. Налоговая категория — пятая, самая низкая. Платят четыре граха в сезон. Четыре! Это даже не расходы на содержание сборщика! Убыточная единица! Экономический нонсенс!

— Шник, — сказала я. — Чем они живут?

— Кашру. Выращивают кашру и продают на рынке в Брухе. Когда рынок работает. Когда рынок не работает — голодают.

— Почему рынок не работает?

— Потому что дорога между Крихом и Брухом разрушена. Три года назад. Оползень. Никто не чинит.

— Почему?

Шник посмотрел на меня. Моргнул.

— А кто должен?

Я остановилась. Посмотрела на него.

— Кто-то должен, Шник. Дорога — это инфраструктура. Без дороги — нет торговли. Без торговли — нет налогов. Без налогов — нет казны. Без казны — нет армии. Без армии — все мёртвые. Дорога — это начало цепочки.

Шник моргнул. Ещё раз. И ещё. Потом — перестал.

— Ты, — сказал он медленно, — говоришь цепочками.

— Да.

— Числа — тоже цепочки?

— Числа — всегда цепочки. Одно связано с другим. Доход связан с расходом. Расход связан с производством. Производство связано с инфраструктурой. Инфраструктура связана с инвестициями. Всё связано. Если потянуть за одно звено — сдвинется всё.

Шник замер. Замер так, что я испугалась — не впал ли он в кому. Гоблины маленькие, хрупкие, может у них бывают сердечные...

Потом он посмотрел на меня. И на его лице — маленьком, носатом, с огромными ушами и болотными глазами — появилось выражение.

Я видела это выражение раньше. На лицах инженеров, которым объясняешь их же собственный проект с другого ракурса. На лицах политиков, которые вдруг видят связь, которую не замечали двадцать лет. На лицах студентов, у которых щёлкает.

Понимание.

— Цепочки, — прошептал Шник. — Цепочки. Вот почему ничего не сходится! Я считал отдельно — казну отдельно, армию отдельно, шахты отдельно! А они связаны! Госпожа Рита, они связаны!

— Шник, я не госпожа. Я рабыня.

— Вы госпожа цепочек! — Он чуть ли не подпрыгивал. — Госпожа связей! Госпожа систем! Вы...

— Шник.

— ...Да?

— Тише. Конвоиры смотрят.

Конвоиры действительно смотрели. Пять орков, каждый из которых мог перекусить Шника пополам, таращились на прыгающего гоблина с одинаковым выражением: «Он всегда такой, или укусили?»